Ко мне в окоп сквозь минные разрывы
Ко мне в окоп сквозь минные разрывы Незваной гостьей забрела любовь. Не знала я, что можно стать счастливой У дымных сталинградских берегов.Мои неповторимые рассветы! Крутой разгон мальчишеских дорог! … Опять горит обветренное лето, Опять осколки падают у ног.По-сталинградски падают осколки, А я одна, наедине с судьбой. Порою Вислу называю Волгой, Но никого не спутаю с тобой!
Похожие по настроению
Позарастали стежки-дорожки…
Александр Твардовский
Позарастали Стежки-дорожки, Где разбегались Мы от бомбежки. Позарастали Мохом-травою Окопы наши Перед Москвою. Водою черной Полны землянки, Где мы сушили В тот год портянки. Своей и вражьей Полито кровью, В тылу далеко Ты, Подмосковье. В тылу далеко... А ныне, ныне — Места иные, Бои иные. Не те, пожалуй, И люди даже, Но вера — та же, Но клятва — та же. Прямой ли, кружной, Дорогой честной, Дорогой трудной Дойдем до места. Дойдем, всей грудью Вздохнем глубоко: — Россия, братцы, В тылу далеко...
Оборона
Евгений Агранович
Края траншеи заросли травой, Идёшь — и стебли вровень с головой.Местами даже надо нагибаться, Чтоб избежать их несмышлёной ласки. Так стебельки звенят, звенят по каске, Цветы – те прямо лезут целоваться.Очередей настильных горячей Струится ливень солнечных лучей, Осколком мины срезанный цветок – Как бабочка летит в его поток.Вот здорово! Волнистый воздух чист, И посвист пули – будто птичий свист. Такой покой, порядок и уют. Сейчас уверен я, что не убьют. Должно быть – после, одолев беду, От свиста птицы наземь упаду.
Волгоград
Евгений Долматовский
Тот берег, мне до камешка знакомый, Где кровь моя вошла в состав земли, Теперь уже зовется по-другому — Мой город Волгоградом нарекли. Я видел там и гибель и геройство, Разгром врага и наше торжество, И нелегко мне было и непросто Расстаться с прежним именем его. Я думал о друзьях, у Волги павших Еще в сорок втором, в разгар зимы, Боясь затронуть память не узнавших Всей страшной правды, что узнали мы. Не бойся, отвечает ветер резкий, Как голос матери всех русских рек: Не сталинской эпохой, а советской Войдет в историю наш трудный век. Мы жили и красиво и убого, Сражались, строили… Но горе в том, Что создали себе живого бога, И было больно осознать потом, Что был всего лишь человеком Сталин, В тщеславье и страстях велик и мал. Себе при жизни памятники ставя, Он право на бессмертье потерял. А этот город — победивший воин, Поднявшийся из пепла и невзгод, Да будет званьем Волги удостоен, Широкой, доброй, вечной, как народ. С историей и правдой не в разладе, Как волжской битвы рядовой солдат, От имени погибших в Сталинграде Я говорю: так верно — Волгоград.
В мае 1945
Илья Эренбург
1 Когда она пришла в наш город, Мы растерялись. Столько ждать, Ловить душою каждый шорох И этих залпов не узнать. И было столько муки прежней, Ночей и дней такой клубок, Что даже крохотный подснежник В то утро расцвести не смог. И только — видел я — ребенок В ладоши хлопал и кричал, Как будто он, невинный, понял, Какую гостью увидал. 2 О них когда-то горевал поэт: Они друг друга долго ожидали, А встретившись, друг друга не узнали На небесах, где горя больше нет. Но не в раю, на том земном просторе, Где шаг ступи — и горе, горе, горе, Я ждал ее, как можно ждать любя, Я знал ее, как можно знать себя, Я звал ее в крови, в грязи, в печали. И час настал — закончилась война. Я шел домой. Навстречу шла она. И мы друг друга не узнали. 3 Она была в линялой гимнастерке, И ноги были до крови натерты. Она пришла и постучалась в дом. Открыла мать. Был стол накрыт к обеду. «Твой сын служил со мной в полку одном, И я пришла. Меня зовут Победа». Был черный хлеб белее белых дней, И слезы были соли солоней. Все сто столиц кричали вдалеке, В ладоши хлопали и танцевали. И только в тихом русском городке Две женщины как мертвые молчали.
Севастополь
Илья Сельвинский
Я в этом городе сидел в тюрьме. Мой каземат — четыре на три. Все же Мне сквозь решетку было слышно море, И я был весел. Ежедневно в полдень Над городом салютовала пушка. Я с самого утра, едва проснувшись, Уже готовился к ее удару И так был рад, как будто мне дарили Басовые часы. Когда начальник, Не столько врангелевский, сколько царский, Пехотный подполковник Иванов, Решил меня побаловать книжонкой, И мне, влюбленному в туманы Блока, Прислали… книгу телефонов — я Нисколько не обиделся. Напротив! С веселым видом я читал: «Собакин», «Собакин-Собаковский», «Собачевский», «Собашников», И попросту «Собака» — И был я счастлив девятнадцать дней, Потом я вышел и увидел пляж, И вдалеке трехъярусную шхуну, И тузика за ней. Мое веселье Ничуть не проходило. Я подумал, Что, если эта штука бросит якорь, Я вплавь до капитана доберусь И поплыву тогда в Константинополь Или куда-нибудь еще… Но шхуна Растаяла в морской голубизне. Но все равно я был блаженно ясен: Ведь не оплакивать же в самом деле Мелькнувшей радости! И то уж благо, Что я был рад. А если оказалось, Что нет для этого причин, тем лучше: Выходит, радость мне досталась даром. Вот так слонялся я походкой брига По Графской пристани, и мимо бронзы Нахимову, и мимо панорамы Одиннадцатимесячного боя, И мимо домика, где на окне Сидел большеголовый, коренастый Домашний ворон с синими глазами. Да, я был счастлив! Ну, конечно, счастлив. Безумно счастлив! Девятнадцать лет — И ни копейки. У меня тогда Была одна улыбка. Все богатство. Вам нравятся ли девушки с загаром Темнее их оранжевых волос? С глазами, где одни морские дали? С плечами шире бедер, а? К тому же Чуть-чуть по-детски вздернутая губка? Одна такая шла ко мне навстречу… То есть не то чтобы ко мне. Но шла. Как бьется сердце… Вот она проходит. Нет, этого нельзя и допустить, Чтобы она исчезла… — Виноват!— Она остановилась: — Да?— Глядит. Скорей бы что-нибудь придумать. Ждет. Ах, черт возьми! Но что же ей сказать? — Я… Видите ли… Я… Вы извините… И вдруг она взглянула на меня С каким-то очень теплым выраженьем И, сунув руку в розовый кармашек На белом поле (это было модно), Протягивает мне «керенку». Вот как?! Она меня за нищего… Хорош! Я побежал за ней: — Остановитесь! Ей-богу, я не это… Как вы смели? Возьмите, умоляю вас — возьмите! Вы просто мне понравились, и я… И вдруг я зарыдал. Я сразу понял, Что все мое тюремное веселье Пыталось удержать мой ужас. Ах! Зачем я это делал? Много легче Отдаться чувству. Пушечный салют… И эта книга… книга телефонов. А девушка берет меня за локоть И, наступая на зевак, уводит Куда-то в подворотню. Две руки Легли на мои плечи. — Что вы, милый! Я не хотела вас обидеть, милый. Ну, перестаньте, милый, перестаньте… Она шептала и дышала часто, Должно быть, опьяняясь полумраком, И самым шепотом, и самым словом, Таким обворожительным, прелестным, Чарующим, которое, быть может, Ей говорить еще не приходилось, Сладчайшим соловьиным словом милый. Я в этом городе сидел в тюрьме. Мне было девятнадцать! А сегодня Меж черных трупов я шагаю снова Дорогой Балаклава — Севастополь, Где наша кавдивизия прошла. На этом пустыре была тюрьма, Так. От нее направо. Я иду К нагорной уличке, как будто кто-то Приказывает мне идти. Зачем? Развалины… Воронки… Пепелища… И вдруг среди пожарища седого — Какие-то железные ворота, Ведущие в пустоты синевы. Я сразу их узнал… Да, да! Они! И тут я почему-то оглянулся, Как это иногда бывает с нами, Когда мы ощущаем чей-то взгляд: Через дорогу, в комнатке, проросшей Сиренью, лопухами и пыреем, В оконной раме, выброшенной взрывом, Все тот же домовитый, головастый Столетний ворон с синими глазами. Ах, что такое лирика! Для мира Непобедимый город Севастополь — История. Музейное хозяйство. Энциклопедия имен и дат. Но для меня… Для сердца моего… Для всей моей души… Нет, я не мог бы Спокойно жить, когда бы этот город Остался у врага. Нигде на свете Я не увижу улички вот этой, С ее уклоном от небес к воде, От голубого к синему — кривой, Подвыпившей какой-то, колченогой, Где я рыдал когда-то, упиваясь Неудержимым шепотом любви… Вот этой улички! И тут я понял, Что лирика и родина — одно. Что родина ведь это тоже книга, Которую мы пишем для себя Заветным перышком воспоминаний, Вычеркивая прозу и длинноты И оставляя солнце и любовь. Ты помнишь, ворон, девушку мою? Как я сейчас хотел бы разрыдаться! Но это больше невозможно. Стар.
Солдату Сталинграда
Маргарита Агашина
Четверть века назад отгремели бои. Отболели, отмаялись раны твои. Но, далёкому мужеству верность храня, Ты стоишь и молчишь у святого огня. Ты же выжил, солдат! Хоть сто раз умирал. Хоть друзей хоронил и хоть насмерть стоял. Почему же ты замер — на сердце ладонь И в глазах, как в ручьях, отразился огонь? Говорят, что не плачет солдат: он — солдат. И что старые раны к ненастью болят. Но вчера было солнце! И солнце с утра… Что ж ты плачешь, солдат, у святого костра? Оттого, что на солнце сверкает река. Оттого, что над Волгой летят облака. Просто больно смотреть — золотятся поля! Просто горько белеют чубы ковыля. Посмотри же, солдат, — это юность твоя — У солдатской могилы стоят сыновья! Так о чём же ты думаешь, старый солдат? Или сердце горит? Или раны болят?
Ленинград — Сталинград — Волго-Дон
Ольга Берггольц
Ленинград — Сталинград — Волго-Дон. Незабвенные дни февраля… Вот последний души перегон, вновь открытая мной земля. Нет, не так! Не земля, а судьба. Не моя, а всего поколенья: нарастающая борьба, восходящее вдохновенье. Всё, что думалось, чем жилось, всё, что надо еще найти, — точно в огненный жгут, сплелось в этом новом моем пути. Снег блокадный и снег степной, сталинградский бессмертный снег; весь в движении облик земной и творец его — человек… Пусть, грубы и жестки, слова точно сваи причалов стоят, — лишь бы только на них, жива, опиралась правда твоя…
Юность тех дней
Всеволод Рождественский
От наших дружб, от книг университета, Прогулок, встреч и вальсов под луной Шагнула ты, не дописав сонета, В прожектора, в ночной октябрьский бой.Сгорали дни и хлопали, как ленты Матросских бескозырок. В снежный прах, В огонь боев, в великие легенды Входила ты на алых парусах.Что пыль веков перед прищуром глаза У линз бинокля, перед языком Ночных атак и точного приказа, С сердцами говорящего, как гром!В нем дем блеск и свет, в нем жизни утвержденье, Огонь мечты, прозренье чертежа И лучшее твое стихотворенье, Сверкнувшее, как острие ножа.А город мой, свидетель грозной славы, Весь устремленный в светлые года, Живет в тебе, как первенец державы, Как зодчий нашей мысли и труда.И если Революция когда-то Предстанет нам, как юность, это ты, Ты, женщина, союзница бушлата, Возьмешь ее прекрасные черты!..
Воспоминанье
Ярослав Смеляков
Любил я утром раньше всех зимой войти под крышу эту, когда еще ударный цех чуть освещен дежурным светом. Когда под тихой кровлей той все, от пролета до пролета, спокойно дышит чистотой и ожиданием работы. В твоем углу, машинный зал, склонившись над тетрадкой в клетку, я безыскусно воспевал России нашей пятилетку. Но вот, отряхивая снег, все нарастая постепенно, в платках и шапках в длинный цех входила утренняя смена. Я резал и строгал металл, запомнив мастера уроки, и неотвязно повторял свои предутренние строки. И многие из этих строк еще безвестного поэта печатал старый «Огонек» средь информаций и портретов. Журнал был тоньше и бедней, но, путь страны припоминая, подшивку тех далеких дней я с гордой нежностью листаю. В те дни в заводской стороне, у проходной, вблизи столовой, встречаться муза стала мне в своей юнгштурмовке суровой. Она дышала горячо и шла вперед без передышки с лопатой, взятой на плечо, и «Политграмотой» под мышкой. Она в решающей борьбе, о тонкостях заботясь мало, хрипела в радиотрубе, агитплакаты малевала. Рукою властной паренька она манила за собою, и красный цвет ее платка стал с той поры моей судьбою.
Жизнь моя не катилась
Юлия Друнина
Жизнь моя не катилась Величавой рекою — Ей всегда не хватало Тишины и покою. Где найдешь тишину ты В доле воина трудной?.. Нет, бывали минуты, Нет, бывали секунды: За минуту до боя Очень тихо в траншее, За секунду до боя Очень жизнь хорошеет. Как прекрасна травинка, Что на бруствере, рядом! Как прекрасна!.. Но тишь Разрывает снарядом. Нас с тобой пощадили И снаряды и мины. И любовь с нами в ногу Шла дорогою длинной. А теперь и подавно Никуда ей не деться, А теперь наконец-то Успокоится сердце. Мне спокойно с тобою, Так спокойно с тобою, Как бывало в траншее За минуту до боя.
Другие стихи этого автора
Всего: 199Помоги, пожалуйста, влюбиться
Юлия Друнина
Помоги, пожалуйста, влюбиться, Друг мой милый, заново в тебя, Так, чтоб в тучах грянули зарницы, Чтоб фанфары вспыхнули, трубя. Чтобы юность снова повторилась – Где ее крылатые шаги? Я люблю тебя, но сделай милость: Заново влюбиться помоги! Невозможно, говорят, не верю! Да и ты, пожалуйста, не верь! Может быть, влюбленности потеря – Самая большая из потерь…
Бережем тех, кого любим
Юлия Друнина
Все говорим: «Бережем тех, кого любим, Очень». И вдруг полоснем, Как ножом, по сердцу — Так, между прочим. Не в силах и объяснить, Задумавшись над минувшим, Зачем обрываем нить, Которой связаны души. Скажи, ах, скажи — зачем?.. Молчишь, опустив ресницы. А я на твоем плече Не скоро смогу забыться. Не скоро растает снег, И холодно будет долго… Обязан быть человек К тому, кого любит, добрым.
Полжизни мы теряем из-за спешки
Юлия Друнина
Полжизни мы теряем из-за спешки. Спеша, не замечаем мы подчас Ни лужицы на шляпке сыроежки, Ни боли в глубине любимых глаз… И лишь, как говорится, на закате, Средь суеты, в плену успеха, вдруг, Тебя безжалостно за горло схватит Холодными ручищами испуг: Жил на бегу, за призраком в погоне, В сетях забот и неотложных дел… А может главное — и проворонил… А может главное — и проглядел…
Белый флаг
Юлия Друнина
За спором — спор. За ссорой — снова ссора. Не сосчитать «атак» и «контратак»… Тогда любовь пошла парламентером — Над нею белый заметался флаг. Полотнище, конечно, не защита. Но шла Любовь, не опуская глаз, И, безоружная, была добита… Зато из праха гордость поднялась.
Недостойно сражаться с тобою
Юлия Друнина
Недостойно сражаться с тобою, Так любимым когда-то — Пойми!.. Я сдаюсь, Отступаю без боя. Мы должны Оставаться людьми. Пусть, доверив тебе свою душу, Я попала в большую беду. Кодекс чести И здесь не нарушу — Лишь себя упрекая, Уйду…
Да, многое в сердцах у нас умрет
Юлия Друнина
Да, многое в сердцах у нас умрет, Но многое останется нетленным: Я не забуду сорок пятый год — Голодный, радостный, послевоенный. В тот год, от всей души удивлены Тому, что уцелели почему-то, Мы возвращались к жизни от войны, Благословляя каждую минуту. Как дорог был нам каждый трудный день, Как «на гражданке» все нам было мило! Пусть жили мы в плену очередей, Пусть замерзали в комнатах чернила. И нынче, если давит плечи быт, Я и на быт взираю, как на чудо: Год сорок пятый мной не позабыт, Я возвращенья к жизни не забуду!
В семнадцать
Юлия Друнина
В семнадцать совсем уже были мы взрослые — Ведь нам подрастать на войне довелось… А нынче сменили нас девочки рослые Со взбитыми космами ярких волос.Красивые, черти! Мы были другими — Военной голодной поры малыши. Но парни, которые с нами дружили, Считали, как видно, что мы хороши.Любимые нас целовали в траншее, Любимые нам перед боем клялись. Чумазые, тощие, мы хорошели И верили: это на целую жизнь.Эх, только бы выжить!.. Вернулись немногие. И можно ли ставить любимым в вину, Что нравятся девочки им длинноногие, Которые только рождались в войну?И правда, как могут не нравиться весны, Цветение, первый полет каблучков, И даже сожженные краскою космы, Когда их хозяйкам семнадцать годков.А годы, как листья осенние, кружатся. И кажется часто, ровесницы, мне — В борьбе за любовь пригодится нам мужество Не меньше, чем на войне…
Письмо из Империи Зла
Юлия Друнина
Я живу, президент, В пресловутой “империи зла” — Так назвать вы изволили Спасшую землю страну… Наша юность пожаром, Наша юность Голгофой была, Ну, а вы, молодым, Как прошли мировую войну?Может быть, сквозь огонь К нам конвои с оружьем вели? — Мудрый Рузвельт пытался Союзной державе помочь. И, казалось, в Мурманске Ваши храбрые корабли Выходила встречать Вся страна, Погружённая в ночь.Да, кромешная ночь Нал Россией простерла крыла. Умирал Ленинград, И во тьме Шостакович гремел. Я пишу, президент, Из той самой “империи зла”, Где истерзанных школьниц Фашисты вели на расстрел.Оседала война сединой У детей на висках, В материнских застывших глазах Замерзала кристаллами слёз… Может, вы, словно Кеннеди, В американских войсках Тоже собственной кровью В победу свой сделали взнос?..Я живу, президент, В пресловутой “империи зла”… Там, где чтут Достоевского, Лорку с Уитменом чтут. Горько мне, что Саманта Так странно из жизни ушла, Больно мне, что в Неваде Мосты между душами рвут.Ваши авианосцы Освещает, бледнея, луна. Между жизнью и смертью Такая тончайшая нить… Как прекрасна планета, И как уязвима она! Как землян умоляет Её защитить, заслонить! Я живу, президент, В пресловутой “империи зла”…
Баллада о десанте
Юлия Друнина
Хочу,чтоб как можно спокойней и суше Рассказ мой о сверстницах был… Четырнадцать школьниц — певуний, болтушек — В глубокий забросили тыл. Когда они прыгали вниз с самолета В январском продрогшем Крыму, «Ой, мамочка!» — тоненько выдохнул кто-то В пустую свистящую тьму. Не смог побелевший пилот почему-то Сознанье вины превозмочь… А три парашюта, а три парашюта Совсем не раскрылись в ту ночь… Оставшихся ливня укрыла завеса, И несколько суток подряд В тревожной пустыне враждебного леса Они свой искали отряд. Случалось потом с партизанками всяко: Порою в крови и пыли Ползли на опухших коленях в атаку — От голода встать не могли. И я понимаю, что в эти минуты Могла партизанкам помочь Лишь память о девушках, чьи парашюты Совсем не раскрылись в ту ночь… Бессмысленной гибели нету на свете — Сквозь годы, сквозь тучи беды Поныне подругам, что выжили, светят Три тихо сгоревших звезды…
Ты вернешься
Юлия Друнина
Машенька, связистка, умирала На руках беспомощных моих. А в окопе пахло снегом талым, И налет артиллерийский стих. Из санроты не было повозки, Чью-то мать наш фельдшер величал. …О, погон измятые полоски На худых девчоночьих плечах! И лицо — родное, восковое, Под чалмой намокшего бинта!.. Прошипел снаряд над головою, Черный столб взметнулся у куста… Девочка в шинели уходила От войны, от жизни, от меня. Снова рыть в безмолвии могилу, Комьями замерзшими звеня… Подожди меня немного, Маша! Мне ведь тоже уцелеть навряд… Поклялась тогда я дружбой нашей: Если только возвращусь назад, Если это совершится чудо, То до смерти, до последних дней, Стану я всегда, везде и всюду Болью строк напоминать о ней — Девочке, что тихо умирала На руках беспомощных моих. И запахнет фронтом — снегом талым, Кровью и пожарами мой стих. Только мы — однополчане павших, Их, безмолвных, воскресить вольны. Я не дам тебе исчезнуть, Маша, — Песней возвратишься ты с войны!
Бинты
Юлия Друнина
Глаза бойца слезами налиты, Лежит он, напружиненный и белый, А я должна приросшие бинты С него сорвать одним движеньем смелым. Одним движеньем — так учили нас. Одним движеньем — только в этом жалость… Но встретившись со взглядом страшных глаз, Я на движенье это не решалась. На бинт я щедро перекись лила, Стараясь отмочить его без боли. А фельдшерица становилась зла И повторяла: «Горе мне с тобою! Так с каждым церемониться — беда. Да и ему лишь прибавляешь муки». Но раненые метили всегда Попасть в мои медлительные руки. Не надо рвать приросшие бинты, Когда их можно снять почти без боли. Я это поняла, поймешь и ты… Как жалко, что науке доброты Нельзя по книжкам научиться в школе!
Запас прочности
Юлия Друнина
До сих пор не совсем понимаю, Как же я, и худа, и мала, Сквозь пожары к победному Маю В кирзачах стопудовых дошла. И откуда взялось столько силы Даже в самых слабейших из нас?.. Что гадать!— Был и есть у России Вечной прочности вечный запас.