Катюша
Прощайте, милая Катюша. Мне грустно, если между дел я вашу радостную душу рукой нечаянно задел.
Ужасна легкая победа. Нет, право, лучше скучным быть, чем остряком и сердцеедом и обольстителем прослыть.
Я сам учился в этой школе. Сам курсы девичьи прошел: «Я к вам пишу — чего же боле?..» «Не отпирайтесь. Я прочел…»
И мне в скитаньях и походах пришлось лукавить и хитрить и мне случалось мимоходом случайных девочек любить.
Но как он страшен, посвист старый, как от мечтаний далека ухмылка наглая гусара, гусара наглая рука.
Как беспощадно пробужденье, когда она молчит, когда, ломая пальчики, в смятенье, бежит — неведомо куда: к опушке, в тонкие березы, в овраг — без голоса рыдать.
Не просто было эти слезы дешевым пивом запивать.
Их и сейчас еще немало, хотя и близок их конец, мужчин красивых и бывалых, хозяев маленьких сердец.
У них уже вошло в привычку влюбляться в женщину шутя: под стук колес, под вспышку спички, под шум осеннего дождя.
Они идут, вздыхая гадко, походкой любящих отцов. Бегите, Катя, без оглядки от этих дивных подлецов.
Прощайте, милая Катюша. Благодарю вас за привет, за музыку, что я не слушал, за то, что вам семнадцать лет;
за то, что город ваш просторный, в котором я в апреле жил, перед отъездом, на платформе, я, как мальчишка, полюбил.
Похожие по настроению
Прощай, прощай, дорогая
Георгий Иванов
Прощай, прощай, дорогая! Темнеют дальние горы. Спокойно шумят деревья. С пастбищ идут стада. В последний раз гляжу я в твои прозрачные взоры, Целую влажные губы, сказавшие: «Навсегда». Вот я расстаюсь с тобою, влюбленный еще нежнее, Чем в нашу первую встречу у этих белых камней. Так же в тот вечер шумела мельница, и над нею Колыхалась легкая сетка едва озаренных ветвей. Но наша любовь увидит другие леса и горы, И те же слова желанья прозвучат на чужом языке. Уже я твердил когда-то безнадежное имя Леноры, И ты, ломая руки, Ромео звала в тоске. И как мы сейчас проходим дорогой, едва озаренной, Прижавшись тесно друг к другу, уже мы когда-то шли. И вновь тебя обниму я, еще нежнее влюбленный, Под шорох воды и листьев на теплой груди земли.
Касатка
Иван Козлов
Касатка из земли чужой! Что ты, румяною зарею Взлетая здесь на терем мой, Что в пеане, полною тоскою, Томясь в далекой стороне, — Что ты поешь, касатка, мне?В разлуке с тем, кто мил тебе, Одна, залетною, забвенной, Ты плачешь о моей судьбе, Сама сироткой сокрушенной; Тоскуй со мной наедине, Тужи, касатка, обо мне!Но ты в уделе роковом Меня счастливей, — ты летаешь Вдоль озера и над холмом И воздух воплем наполняешь; Ты песнями зовешь его, Касатка, — друга своего!О, если б мне!.. но для меня Преградой свод, угрюмый, тесный, Где не блеснет сиянье дня, Не оживит эфир небесный! Едва твой голос в тишине, Моя касатка, слышен мне!Уж дни метелям преданы, И ты меня покинешь вскоре, Увидишь дальние страны, — И горы новые, и море Поздравишь песнию живой, Касатка, друг залетный мой!А я… я с каждою зарей На токи слез открою очи, Мечтая слышать голос твой И в снежном дне и о мраке ночи, — Что в песнях ты на вышине, Касатка, плачешь обо мне!Весной найдешь ты дерн с крестом В пределах мне родного края; Касатка! под вечер на нем, Воздушный путь остановляя, Скажи мне песнию святой, Скажи, касатка: «Мир с тобой!»
И волосы рыжи, и тонки запястья
Лев Ошанин
И волосы рыжи, и тонки запястья, И губ запрокинутых зной… Спасибо тебе за короткое счастье, За то, что я молод с тобой. Протянутся рельсы и лязгнут зубами. Спасибо тебе и прощай. Ты можешь не врать мне про вечную память, Но все ж вспомянешь невзначай! Тщеславье твое я тревожу немножко, И слишком ты в жизни одна. А ты для меня посошок на дорожку, Последняя стопка вина. Нам встретиться снова не будет оказий — Спешат уже черти за мной. Ты тонкая ниточка радиосвязи С моей ненаглядной землей.
Катюша
Михаил Исаковский
Расцветали яблони и груши, Поплыли туманы над рекой. Выходила на берег Катюша, На высокий берег на крутой. Выходила, песню заводила Про степного сизого орла, Про того, которого любила, Про того, чьи письма берегла. Ой ты, песня, песенка девичья, Ты лети за ясным солнцем вслед: И бойцу на дальнем пограничье От Катюши передай привет. Пусть он вспомнит девушку простую, Пусть услышит, как она поет, Пусть он землю бережет родную, А любовь Катюша сбережет. Расцветали яблони и груши, Поплыли туманы над рекой. Выходила на берег Катюша, На высокий берег на крутой.
Вот говорят
Наум Коржавин
Вот говорят: любовь — мечты и розы И жизни цвет, и трели соловья. Моя любовь была сугубой прозой, Бедней, чем остальная жизнь моя.Но не всегда… О, нет! Какого чёрта! Я тоже был наивным, молодым. Влюблялся в женщин, радостных и гордых, И как себе не верил,- верил им. Их выделяло смутное свеченье, Сквозь все притворство виделось оно. И мне они казались воплощеньем Того, что в жизни не воплощено. Но жизнь стесняет рамками своими, Боится жить без рамок человек. И уходили все они — с другими. Чтоб не светясь дожить свой скромный век. Они, наверно, не могли иначе. Для многих жизнь не взлёт, а ремесло. Я не виню их вовсе. И не плачу. Мне не обидно.- Просто тяжело. Я не сдавался. Начинал сначала. Но каждый раз проигрывал свой бой. И, наконец, любовь моя увяла, И притворилась грубой и слепой. Жила, как вcе, и требовала мало. И не звала, а просто так брала. И тех же, гордых, тоже побеждала И только счастья в этом не нашла. Затем, что не хватало в них свеченья, Что хоть умри, не грезилось оно, Что если жить — так бредить воплощеньем Того, что в жизни не воплощено. Все испытал я — ливни и морозы. И жизнь прошла в страстях, в борьбе, в огне. Одна любовь была обидной прозой — Совсем другой любви хотелось мне.
Ах, отчего мне…
Николай Михайлович Рубцов
Ах, отчего мне Сердце грусть кольнула, Что за печаль у сердца моего? Ты просто В кочегарку заглянула, И больше не случилось ничего. Я разглядеть успел Всего лишь челку, Но за тобою, будто за судьбой, Я выбежал, Потом болтал без толку О чем-то несущественном с тобой. Я говорил невнятно: Как бабуся, Которой нужен гроб, а не любовь, Знать, потому Твоя подруга Люся Посмеивалась, вскидывая бровь? Вы ждали Вову, Очень волновались. Вы спрашивали: "Где же он сейчас?" И на ветру легонько развевались, Волнуясь тоже, Волосы у вас. Я знал Волненья вашего причину И то, что я здесь лишний,— Тоже знал! И потому, простившись чин по чину, К своим котлам по лужам зашагал. Нет, про любовь Стихи не устарели! Нельзя сказать, что это сор и лом. С кем ты сейчас Гуляешь по Форели? И кто тебя целует за углом? А если ты Одна сидишь в квартире, Скажи: ты никого к себе не ждешь? Нет ни одной девчонки в целом мире, Чтоб про любовь сказала: «Это ложь!» И нет таких ребят на целом свете, Что могут жить, девчонок не любя. Гляжу в окно, Где только дождь и ветер, А вижу лишь тебя, тебя, тебя! Лариса, слушай! Я не вру нисколько — Созвучен с сердцем каждый звук стиха. А ты, быть может, Скажешь: "Ну и Колька!" — И рассмеешься только: ха-ха-ха! Тогда не сей В душе моей заразу — Тоску, что может жечь сильней огня. И больше не заглядывай ни разу К нам в кочегарку! Поняла меня?
Любовь
Павел Александрович Катенин
О чем, о чем в тени ветвей Поешь ты ночью, соловей? Что песнь твою к подруге милой Живит огнем и полнит силой, Колеблет грудь, волнует кровь? Живущих всех душа: любовь. Не сетуй, девица-краса! Дождешься радостей часа. Зачем в лице завяли розы? Зачем из глаз лиются слезы? К веселью душу приготовь; Его дарит тебе любовь. Покуда дней златых весна, Отрадой нам любовь одна. Ловите, юноши, украдкой Блаженный час, час неги сладкой; Пробьет… любите вновь и вновь; Земного счастья верх: любовь.
Когда прощались мы с тобой
Сергей Дуров
1Когда прощались мы с тобой, Вздыхая горячо, Ко мне кудрявой головой Ты пала на плечо… В твоих глазах была печаль, Молчанье на устах… А мне неведомая даль Внушала тайный страх…2Росы холодная струя Упала с высоты — И угадал заране я, — Что мне изменишь ты… Сбылось пророчество: молва Разносит всюду весть, Что ты Священные права Утратила на честь…3И каждый раз, как слышу я Об участи твоей, На части рвется грудь моя Сильнее и сильней… Толпа не знает, может быть, Про тайный наш союз — И смело рвет святую нить Сердечных наших уз…4Как быть!.. знать, есть всему пора… Но плачу я о том, Что сердцу льстившее вчера Промчалось легким сном. Ах, если где-нибудь опять Увижусь я с тобой, Скажи, как мне тебя встречать? — Молчаньем и слезой…
С предавшей его любовью
Вероника Тушнова
Всех его сил проверка, сердца его проверка, чести его проверка,- жестока, тяжка, грозна, у каждого человека бывает своя война. С болезнью, с душевной болью, с наотмашь бьющей судьбою, с предавшей его любовью вступает он в смертный бой. Беды как танки ломятся, обиды рубят сплеча, идут в атаки бессонницы, ночи его топча. Золой глаза запорошены, не видит он ничего, а люди:»Ну, что хорошего?»\- спрашивают его. А люди-добрые, умные (господи им прости) — спрашивают, как думает лето он провести? Ах, лето моё нескончаемое, липки худенькие мои, городские мои, отчаянные, героические соловьи… Безрадостных дней круженье, предгрозовая тишина. На осадное положенье душа переведена. Только б в сотый раз умирая, задыхаясь в блокадном кольце, не забыть- Девятое мая бывает где-то в конце.
Расставанье с молодостью
Всеволод Рождественский
Ну что ж! Простимся. Так и быть. Минута на пути. Я не умел тебя любить, Веселая,- прости!Пора быть суше и умней… Я терпелив и скуп И той, кто всех подруг нежней, Не дам ни рук, ни губ.За что ж мы чокнемся с тобой? За прошлые года? Раскрой рояль, вздохни и пой, Как пела мне тогда.Я в жарких пальцах скрыл лицо, Я волю дал слезам И слышу — катится кольцо, Звеня, к твоим ногам.Припомним все! Семнадцать лет. В руках — в сафьяне — Блок. В кудрях у яблонь лунный свет, Озерный ветерок.Любовь, экзамены, апрель И наш последний бал, Где в вальсе плыл, кружа метель, Белоколонный зал.Припомним взморье, дюны, бор, Невы свинцовый скат, Университетский коридор, Куда упал закат.Здесь юность кончилась, и вот Ударила война. Мир вовлечен в водоворот, Вскипающий до дна.В грозе и буре рухнул век, Насилья ночь кляня. Родился новый человек Из пепла и огня.Ты в эти дни была сестрой, С косынкой до бровей, И ты склонялась надо мной, Быть может, всех родней.А в Октябре на братский зов, Накинув мой бушлат, Ты шла с отрядом моряков В голодный Петроград.И там, у Зимнего дворца, Сквозь пушек торжество, Я не видал еще лица Прекрасней твоего!Я отдаю рукам твоим Штурвал простого дня. Простимся, милая! С другим Не позабудь меня.Во имя правды до конца, На вечные века Вошли, как жизнь, как свет, в сердца Слова с броневика.В судьбу вплелась отныне нить Сурового пути. Мне не тебя, а жизнь любить! Ты, легкая, прости…
Другие стихи этого автора
Всего: 64Пролетарии всех стран
Ярослав Смеляков
Пролетарии всех стран, бейте в красный барабан! Сил на это не жалейте, не глядите вкось и врозь — в обе палки вместе бейте так, чтоб небо затряслось. Опускайте громче руку, извинений не прося, чтоб от этого от стуку отворилось всё и вся. Грузчик, каменщик и плотник, весь народ мастеровой, выходите на субботник по масштабу мировой.. Наступает час расплаты за дубинки и штыки — собирайте все лопаты, все мотыги и кирки. Работенка вам по силам, по душе и по уму: ройте общую могилу Капиталу самому. Ройте все единым духом, дружно плечи веселя,— пусть ему не станет пухом наша общая земля. Мы ж недаром изучали «Манифест» и «Капитал», Маркс и Энгельс дело знали, Ленин дело понимал.
Разговор о поэзии
Ярослав Смеляков
Ты мне сказал, небрежен и суров, что у тебя — отрадное явленье!- есть о любви четыреста стихов, а у меня два-три стихотворенья. Что свой талант (а у меня он был, и, судя по рецензиям, не мелкий) я чуть не весь, к несчастью, загубил на разные гражданские поделки. И выходило — мне резону нет из этих обличений делать тайну,- что ты — всепроникающий поэт, а я — лишь так, ремесленник случайный. Ну что ж, ты прав. В альбомах у девиц, средь милой дребедени и мороки, в сообществе интимнейших страниц мои навряд ли попадутся строки. И вряд ли что, открыв красиво рот, когда замолкнут стопки и пластинки, мой грубый стих томительно споет плешивый гость притихшей вечеринке. Помилуй бог!- я вовсе не горжусь, а говорю не без душевной боли, что, видимо, не очень-то гожусь для этакой литературной роли. Я не могу писать по пустякам, как словно бы мальчишка желторотый,- иная есть нелегкая работа, иное назначение стихам. Меня к себе единственно влекли — я только к вам тянулся по наитью — великие и малые событья чужих земель и собственной земли. Не так-то много написал я строк, не все они удачны и заметны, радиостудий рядовой пророк, ремесленник журнальный и газетный. Мне в общей жизни, в общем, повезло, я знал ее и крупно и подробно. И рад тому, что это ремесло созданию истории подобно.
Белорусам
Ярослав Смеляков
Вы родня мне по крови и вкусу, по размаху идей и работ, белорусы мои, белорусы, трудовой и веселый народ.Хоть ушел я оттуда мальчишкой и недолго на родине жил, но тебя изучал не по книжкам, не по фильмам тебя полюбил.Пусть с родной деревенькою малой беспредельно разлука долга, но из речи моей не пропало белорусское мягкое «га».Ну, а ежели все-таки надо перед недругом Родины встать, речь моя по отцовскому складу может сразу же твердою стать.Испытал я несчастья и ласку, стал потише, помедленней жить, но во мне еще ваша закваска не совсем перестала бродить.Пусть сегодня простится мне лично, что, о собственной вспомнив судьбе, я с высокой трибуны столичной говорю о себе да себе.В том, как, подняв заздравные чаши вас встречает по-братски Москва, есть всеобщее дружество наше, социальная сила родства.
Письмо домой
Ярослав Смеляков
Твое письмо пришло без опозданья, и тотчас — не во сне, а наяву — как младший лейтенант на спецзаданье, я бросил все и прилетел в Москву. А за столом, как было в даты эти у нас давным-давно заведено, уже сидели женщины и дети, искрился чай, и булькало вино. Уже шелка слегка примяли дамы, не соблюдали девочки манер, и свой бокал по-строевому прямо устал держать заезжий офицер. Дым папирос под люстрою клубился, сияли счастьем личики невест. Вот тут-то я как раз и появился, Как некий ангел отдаленных мест. В казенной шапке, в лагерном бушлате, полученном в интинской стороне, без пуговиц, но с черною печатью, поставленной чекистом на спине. Так я предстал пред вами, осужденным на вечный труд неправедным судом, с лицом по-старчески изнеможденным, с потухшим взглядом и умолкшим ртом. Моя тоска твоих гостей смутила. Смолк разговор, угас застольный пыл… Но, боже мой, ведь ты сама просила, чтоб в этот день я вместе с вами был!
Петр и Алексей
Ярослав Смеляков
Петр, Петр, свершились сроки. Небо зимнее в полумгле. Неподвижно бледнеют щеки, и рука лежит на столе —та, что миловала и карала, управляла Россией всей, плечи женские обнимала и осаживала коней.День — в чертогах, а год — в дорогах, по-мужицкому широка, в поцелуях, в слезах, в ожогах императорская рука.Слова вымолвить не умея, ужасаясь судьбе своей, скорбно вытянувшись, пред нею замер слабостный Алексей.Знает он, молодой наследник, но не может поднять свой взгляд: этот день для него последний — не помилуют, не простят.Он не слушает и не видит, сжав безвольно свой узкий рот. До отчаянья ненавидит все, чем ныне страна живет.Не зазубренными мечами, не под ядрами батарей — утоляет себя свечами, любит благовест и елей.Тайным мыслям подвержен слишком, тих и косен до дурноты. «На кого ты пошел, мальчишка, с кем тягаться задумал ты?Не начетчики и кликуши, подвывающие в ночи,- молодые нужны мне души, бомбардиры и трубачи.Это все-таки в нем до муки, через чресла моей жены, и усмешка моя, и руки неумело повторены.Но, до боли души тоскуя, отправляя тебя в тюрьму, по-отцовски не поцелую, на прощанье не обниму.Рот твой слабый и лоб твой белый надо будет скорей забыть. Ох, нелегкое это дело — самодержцем российским быть!..»Солнце утренним светит светом, чистый снег серебрит окно. Молча сделано дело это, все заранее решено…Зимним вечером возвращаясь по дымящимся мостовым, уважительно я склоняюсь перед памятником твоим.Молча скачет державный гений по земле — из конца в конец. Тусклый венчик его мучений, императорский твой венец.
Пейзаж
Ярослав Смеляков
Сегодня в утреннюю пору, когда обычно даль темна, я отодвинул набок штору и молча замер у окна.Небес сияющая сила без суеты и без труда сосняк и ельник просквозила, да так, как будто навсегда.Мне — как награда без привычки — вся освещенная земля и дробный стрекот электрички, как шов, сшивающий поля.Я плотью чувствую и слышу, что с этим зимним утром слит, и жизнь моя, как снег на крыше, в спокойном золоте блестит.Еще покроют небо тучи, еще во двор заглянет зло. Но все-таки насколько лучше, когда за окнами светло!
Паренёк
Ярослав Смеляков
Рос мальчишка, от других отмечен только тем, что волосы мальца вились так, как вьются в тихий вечер ласточки у старого крыльца. Рос парнишка, видный да кудрявый, окруженный ветками берез; всей деревни молодость и слава — золотая ярмарка волос. Девушки на улице смеются, увидав любимца своего, что вокруг него подруги вьются, вьются, словно волосы его. Ах, такие волосы густые, что невольно тянется рука накрутить на пальчики пустые золотые кольца паренька. За спиной деревня остается,— юноша уходит на войну. Вьется волос, длинный волос вьется, как дорога в дальнюю страну. Паренька соседки вспоминают в день, когда, рожденная из тьмы, вдоль деревни вьюга навевает белые морозные холмы. С орденом кремлевским воротился юноша из армии домой. Знать, напрасно черный ворон вился над его кудрявой головой. Обнимает мать большого сына, и невеста смотрит на него… Ты развейся, женская кручина, завивайтесь, волосы его!
Памятник
Ярослав Смеляков
Приснилось мне, что я чугунным стал. Мне двигаться мешает пьедестал. В сознании, как в ящике, подряд чугунные метафоры лежат. И я слежу за чередою дней из-под чугунных сдвинутых бровей. Вокруг меня деревья все пусты, на них еще не выросли листы. У ног моих на корточках с утра самозабвенно лазит детвора, а вечером, придя под монумент, толкует о бессмертии студент. Когда взойдет над городом звезда, однажды ночью ты придешь сюда. Все тот же лоб, все тот же синий взгляд, все тот же рот, что много лет назад. Как поздний свет из темного окна, я на тебя гляжу из чугуна. Недаром ведь торжественный металл мое лицо и руки повторял. Недаром скульптор в статую вложил все, что я значил и зачем я жил. И я сойду с блестящей высоты на землю ту, где обитаешь ты. Приближусь прямо к счастью своему, рукой чугунной тихо обниму. На выпуклые грозные глаза вдруг набежит чугунная слеза. И ты услышишь в парке под Москвой чугунный голос, нежный голос мой.
Ощущение счастья
Ярослав Смеляков
Верь мне, дорогая моя. Я эти слова говорю с трудом, но они пройдут по всем городам и войдут, как странники, в каждый дом.Я вырвался наконец из угла и всем хочу рассказать про это: ни звезд, ни гудков — за окном легла майская ночь накануне рассвета.Столько в ней силы и чистоты, так бьют в лицо предрассветные стрелы будто мы вместе одни, будто ты прямо в сердце мое посмотрела.Отсюда, с высот пяти этажей, с вершины любви, где сердце тонет, весь мир — без крови, без рубежей — мне виден, как на моей ладони.Гор — не измерить и рек — не счесть, и все в моей человечьей власти. Наверное, это как раз и есть, что называется — полное счастье.Вот гляди: я поднялся, стал, подошел к столу — и, как ни странно, этот старенький письменный стол заиграл звучнее органа.Вот я руку сейчас подниму (мне это не трудно — так, пустяки)- и один за другим, по одному на деревьях распустятся лепестки.Только слово скажу одно, и, заслышав его, издалека, бесшумно, за звеном звено, на землю опустятся облака.И мы тогда с тобою вдвоем, полны ощущенья чистейшего света, за руки взявшись, меж них пройдем, будто две странствующие кометы.Двадцать семь лет неудач — пустяки, если мир — в честь любви — украсили флаги, и я, побледнев, пишу стихи о тебе на листьях нотной бумаги.
Опять начинается сказка
Ярослав Смеляков
Свечение капель и пляска. Открытое ночью окно. Опять начинается сказка на улице, возле кино.Не та, что придумана где-то, а та, что течет надо мной, сопутствует мраку и свету, в пыли существует земной.Есть милая тайна обмана, журчащее есть волшебство в струе городского фонтана, в цветных превращеньях его.Я, право, не знаю, откуда свергаются тучи, гудя, когда совершается чудо шумящего в листьях дождя. Как чаша содружества — брагой, московская ночь до окна наполнена темною влагой, мерцанием капель полна.Мне снова сегодня семнадцать. По улицам детства бродя, мне нравится петь и смеяться под зыбкою кровлей дождя.Я снова осенен благодатью и встречу сегодня впотьмах принцессу в коротеньком платье с короной дождя в волосах.
Нико Пиросмани
Ярослав Смеляков
У меня башка в тумане,— оторвавшись от чернил, вашу книгу, Пиросмани, в книготорге я купил.И ничуть не по эстетству, а как жизни идеал, помесь мудрости и детства на обложке увидал.И меня пленили странно — я певец других времен — два грузина у духана, кучер, дышло, фаэтон.Ты, художник, черной сажей, от которой сам темнел, Петербурга вернисажи богатырски одолел.Та актерка Маргарита, непутевая жена, кистью щедрою открыта, всенародно прощена.И красавица другая, полутомная на вид, словно бы изнемогая, на бочку своем лежит.В черном лифе и рубашке, столь прекрасная на взгляд, а над ней порхают пташки, розы в воздухе стоят.С человечностью страданий молча смотрят в этот день раннеутренние лани и подраненный олень.Вы народны в каждом жесте и сильнее всех иных. Эти вывески на жести стоят выставок больших.У меня теперь сберкнижка — я бы выдал вам заем. Слишком поздно, поздно слишком мы друг друга узнаём.
Мое поколение
Ярослав Смеляков
Нам время не даром дается. Мы трудно и гордо живем. И слово трудом достается, и слава добыта трудом.Своей безусловною властью, от имени сверстников всех, я проклял дешевое счастье и легкий развеял успех.Я строил окопы и доты, железо и камень тесал, и сам я от этой работы железным и каменным стал.Меня — понимаете сами — чернильным пером не убить, двумя не прикончить штыками и в три топора не свалить.Я стал не большим, а огромным попробуй тягаться со мной! Как Башни Терпения, домны стоят за моею спиной.Я стал не большим, а великим, раздумье лежит на челе, как утром небесные блики на выпуклой голой земле.Я начал — векам в назиданье — на поле вчерашней войны торжественный день созиданья, строительный праздник страны.