Розина
Долго в жилах музыка бродила, Поднимая темное вино… Но скажи мне, где все это было, Где все это было, так давно?Свет погас, и стали вы Розиной… Дом в Севилье. Полная луна. Звон гитары — рокот соловьиный — Градом бьет в полотнище окна.Жизни, счастья пылкая возможность! Разве сердца удержать полет В силах тщетная предосторожность, Стариковской ревности расчет?Доктор Бартоло в камзоле красном, Иезуит в сутане, клевета, Хитрая интрига — все напрасно Там, где сцена светом залита!Опекун раздулся, точно слива, Съехал набок докторский парик, И уже влюбленный Альмавива Вам к руке за нотами приник.Вздохи скрипок, увертюра мая. Как и полагалось пьесам встарь, Фигаро встает, приподнимая Разноцветный колдовской фонарь.И гремит финал сквозь сумрак синий. Снова снег. Ночных каналов дрожь. В легком сердце болтовню Россини По пустынным улицам несешь.Льется, тает холодок счастливый, Звезды и ясны и далеки. И стучат, стучат речитативы В тронутые инеем виски.Доброй ночи, милая Розина! В мутном круге ширится луна. Дом молчит. И в зареве камина Сам Россини смотрит из окна.
Похожие по настроению
Сонет
Черубина Габриак
Сияли облака оттенка роз и чая, Спустилась мягко шаль с усталого плеча На влажный шелк травы, склонившись у ключа, Всю нить моей мечты до боли истончая, Читала я одна, часов не замечая. А солнце пламенем последнего луча Огнисто-яркий сноп рубинов расточа, Спустилось, заревом осенний день венчая. И пела нежные и тонкие слова Мне снова каждая поблекшая страница, В тумане вечера воссоздавая лица Тех, чьих венков уж нет, но чья любовь жива… И для меня одной звучали и старом парке Сонеты строгие Ронсара и Петрарки.
Чиж и роза
Денис Васильевич Давыдов
Басня Дочь юная весны младой, Румяна Роза расцветала И утреннею красотой Сердца невольно привлекала. И Чижик Розу полюбил; Он путь к красавице направил, Кочующих друзей оставил И день и ночь при Розе жил. Качаясь на зеленой ветке, Где ждал награды для себя, Хорошенькой своей соседке Он говорил: «Люблю тебя!» — «Уж многие любить клянутся, — Сказала Роза, — так, как ты; Когда ж лишусь я красоты, Где верные друзья найдутся?» — «Мне быть неверным? Никогда! — Поет любовник легкокрылый. — Напротив, страсть моя тогда Еще усилится, друг милый!» Амур тогда в саду летал; Ему ль оставить это дело? Он вдруг дыханье удержал — И всё в природе охладело. Бореи свищут, прах метут; Листочки Розы побледнели, Зефиры, мотыльки слетели — И следу нет!.. А Чижик тут, «Ах! если ты находишь счастье В моей любви, — он говорил, — Утешься! Я люблю в ненастье, Как в утро красное любил!» Бог удивился не напрасно; Он щедро наградил чету: Удвоил Розы красоту, И Чиж один любим был страстно. Смысл басни, кажется, найден; Его ты знаешь, друг мой милый: Я — тот любовник легкокрылый, — Но как за верность награжден?
Старый романс
Елена Гуро
Подана осторожно карета, простучит под окном, по камням. Выйдет сумрачно — пышно одета, только шлейфом скользнет по коврам.И останутся серые свечи, перед зеркалом ежить лучи. Будет все, как для праздничной встречи, непохоже на прежние дни.Будут в зеркале двери и двери отражать пустых комнат черед. Подойдет кто-то белый, белый, в отраженья свечой взойдет.Кто-то там до зари окропленной будет в темном углу поджидать, и с улыбкой бледно-принужденной в полусумраке утра встречать.И весь день не взлетит занавеска меж колоннами, в крайнем окне; только вечером пасмурным блеском загорится свеча в глубине.
Приветом роз наполнено купе
Федор Сологуб
Приветом роз наполнено купе, Где мы вдвоем, где розам две купели. Так радостно, что розы уцелели И в тесноте дорожного купе. Так иногда в стремительной толпе Есть голоса пленительной свирели. Шептаньем роз упоено купе, И мы вдвоем, и розам две купели.
Струя резеды в темном вагоне
Иннокентий Анненский
Dors, dors, mon enfant!Не буди его в тусклую рань, Поцелуем дремоту согрей… Но сама — вcя дрожащая — встань: Ты одна, ты царишь… Но скорей! Для тебя оживил я мечту. И минуты ее на счету… . . . . . . . . . . . . . Так беззвучна, черна и тепла Резедой напоенная мгла… В голубых фонарях, Меж листов на ветвях Без числа Восковые сиянья плывут И в саду, Как в бреду, Кризантэмы цветут… . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Все, что можешь ты там, все ты смеешь теперь Ни мольбам, ни упрекам не верь! . . . . . . . . . . . . . Пока свечи плывут И левкои живут, Пока дышит во сне резеда — Здесь ни мук, ни греха, ни стыда… . . . . . . . . . . . . . Ты боишься в крови Своих холеных ног, И за белый венок В беспорядке косы? О, молчи! Не зови! Как минуты — часы Не таимой и нежной красы. . . . . . . . . . . . . . На ветвях, В фонарях догорела мечта Голубых хризантем… . . . . . . . . . . . . . Ты очнешься — свежа и чиста, И совсем… о, совсем! Без смятенья в лице, В обручальном кольце . . . . . . . . . . . . . Стрелка будет показывать семь…
Желание быть испанцем
Козьма Прутков
Тихо над Альгамброй. Дремлет вся натура. Дремлет замок Памбра. Спит Эстремадура. Дайте мне мантилью; Дайте мне гитару; Дайте Инезилью, Кастаньетов пару. Дайте руку верную, Два вершка булату, Ревность непомерную, Чашку шоколату. Закурю сигару я, Лишь взойдёт луна... Пусть дуэнья старая Смотрит из окна! За двумя решётками Пусть меня клянёт; Пусть шевелит чётками, Старика зовёт. Слышу на балконе Шорох платья, — чу! — Подхожу я к донне, Сбросил епанчу. Погоди, прелестница! Поздно или рано Шелковую лестницу Выну из кармана!.. О сеньора милая, Здесь темно и серо… Страсть кипит унылая В вашем кавальеро. Здесь, перед бананами, Если не наскучу, Я между фонтанами Пропляшу качучу. Но в такой позиции Я боюся, страх, Чтобы инквизиции Не донёс монах! Уж недаром мерзостный, Старый альгвазил Мне рукою дерзостной Давеча грозил Но его, для сраму, я Маврою одену; Загоню на самую На Сьерра-Морену! И на этом месте, Если вы мне рады, Будем петь мы вместе Ночью серенады. Будет в нашей власти Толковать о мире, О вражде, о страсти, О Гвадалквивире; Об улыбках, взорах, Вечном идеале, О тореодорах И об Эскурьяле… Тихо над Альгамброй, Дремлет вся натура. Дремлет замок Памбра. Спит Эстремадура.
Соловей и роза
Николай Алексеевич Некрасов
Зачем склонилась так печально, Что не глядишь ты на меня? Давно пою и славлю розу, А ты не слушаешь меня! — Зачем мне слушать? Слишком громко Поешь ты про свою любовь. Мне грустно: ты меня не любишь, Поешь не для меня одной. — Но ты, как дева Франкистана, Не расточай души своей: Мне одному отдай всю душу! Тогда я тихо запою. 1837, Тифлис Стихотворение было переведено на грузинский язык А. Чавчавадзе, С. Размадзе и Л. Исарлишвили.
Небесная севилья
Николай Алексеевич Заболоцкий
Стынет месяцево ворчанье В небесной Севилье. Я сегодня - профессор отчаянья - Укрепился на звездном шпиле. И на самой нежной волынке Вывожу ритурнель небесный, И дрожат мои ботинки На блестящей крыше звездной. В небесной Севилье Растворяется рама И выходит белая лилия, Звездная Дама, Говорит: профессор, милый, Я сегодня тоскую - Кавалер мой, месяц стылый, Променял меня на другую. В небесной Севилье Не тоска ли закинула сети. Звездной Даме, лилии милой, Не могу я ответить... Стынет месяцево ворчанье. Плачет Генрих внизу на гарце, Отчего я, профессор отчаянья, Не могу над собой смеяться?
Роза
Римма Дышаленкова
— Для кого цветешь в долине, роза? — спрашивал ревниво соловей. Отвечала красная нервозно: — Если можешь, пой повеселей! Ночь провел перед цветком прекрасным молодой взволнованный поэт: — Для кого цветешь ты, мне неясно? — Я цвету не для поэтов, нет… Утром рано подошел садовник, землю каменистую взрыхлил, поглядел на гордую любовно, безответно руки уронил. Но когда погасли в небе звезды, подступило море к берегам, и открылась раковина розы, и припало море к лепесткам. Море розу ласково качало, и, не помня больше ничего, роза и цвела и расцветала на плече у моря своего. Вся земля покрылась нежным цветом, в небе стали радуги гореть. Соловью, садовнику, поэту оставалось только песни петь…
Розы
Саша Чёрный
Они стоят в бокале На низеньком столе. Рой пузырьков вдоль стебля Сквозит-дрожит в стекле. А над бокалом чудо: Румяный хоровод… На лепестках росинки И матовый налет. Котенок, встав на лапки, Пыхтит, как паровоз, И, жмурясь, влажный носик Все тычет в сердце роз… А ты, мальчишка тихий, Сжав крепко кулачки, Так удивленно смотришь На эти лепестки… Весной Господь-Художник Обходит все кусты,— И вот на бурых палках Вскрываются цветы… Зачем? Чтоб всем прохожим Стал Божий мир милей, Чтоб мне — тебе — котенку Жилось повеселей.
Другие стихи этого автора
Всего: 69Ich grolle nicht
Всеволод Рождественский
«Ich grolle nicht…» Глубокий вздох органа, Стрельчатый строй раскатов и пилястр. «Ich grolle nicht…» Пылающий, как рана, Сквозистый диск и увяданье астр. «Ich grolle nicht…» Ответный рокот хора И бледный лоб, склоненный под фатой… Как хорошо, что я в углу собора Стою один, с колоннами слитой! Былых обид проходит призрак мимо. Я не хочу, чтоб ты была грустна. Мне легче жить в пыли лучей и дыма, Пока плывет органная волна. Виновна ль ты, что все твое сиянье, Лазурный камень сердца твоего, Я создал сам, как в вихре мирозданья В легенде создан мир из ничего? Зовет меня простор зеленоглазый, И, если нам с тобой не по пути, Прощай, прощай! Малиновки и вязы Еще живут — и есть, куда идти! Живут жасмин и молодость на Рейне, Цвети и ты обманом снов своих,- А мне орган — брат Шумана и Гейне — Широк, как мир, гремит: «Ich grolle nicht».. Ich grolle nicht — «Я не сержусь» (нем.) слова Гейне, музыка Шумана.
Абай Кунанбаев
Всеволод Рождественский
«Неволи сумрачный огонь, Разлитый в диком поле, Ложится на мою ладонь, Как горсть земли и соли. Растерта и раскалена Колючими ветрами, Она сейчас похожа на Коричневое пламя. В ней поколений перегной, Холмов остывших россыпь, Преданий степи кочевой Рассыпанные косы. И жжет мне ноздри злой простор, Песков сыпучих груды. Идут, идут по ребрам гор Мои мечты-верблюды. Пусть им шагать еще века. Вдыхать всей грудью роздых, В ночном песке студить бока И пить в колодце звезды. Они дойдут до тех времен, Когда батыр великий, Будя пустыни душный сон, В пески пошлет арыки. Когда народным кетменем, Без хана и без бая, Мы сами грудь скалы пробьем, Путь к жизни открывая. Я слышу, как шумит листва, Как там, в равнинах мира, Уже рождаются слова Великого батыра. Как, разорвав веков пласты, Плечом раздвинув недра, Народ встает из темноты, Вдыхая солнце щедро… Мои стих — от сухости земной, Но есть в нем воздух синий И зноем пахнущий настой Из солнца и полыни. Приблизь к губам, дыханьем тронь, Развей в родном раздолье Растертый каменный огонь. Щепоть земли и соли, Он разлетится по сердцам В предгорья и равнины, И склонят слух к моим струнам Грядущих дней акыны!»
Белая ночь
Всеволод Рождественский
Средь облаков, над Ладогой просторной, Как дым болот, Как давний сон, чугунный и узорный, Он вновь встает. Рождается таинственно и ново, Пронзен зарей, Из облаков, из дыма рокового Он, город мой. Все те же в нем и улицы, и парки, И строй колонн, Но между них рассеян свет неяркий — Ни явь, ни сон. Его лицо обожжено блокады Сухим огнем, И отблеск дней, когда рвались снаряды, Лежит на нем. Все возвратится: Островов прохлада, Колонны, львы, Знамена шествий, майский шелк парада И синь Невы. И мы пройдем в такой же вечер кроткий Вдоль тех оград Взглянуть на шпиль, на кружево решетки, На Летний сад. И вновь заря уронит отблеск алый, Совсем вот так, В седой гранит, в белесые каналы, В прозрачный мрак. О город мой! Сквозь все тревоги боя, Сквозь жар мечты, Отлитым в бронзе с профилем героя Мне снишься ты! Я счастлив тем, что в грозовые годы Я был с тобой, Что мог отдать заре твоей свободы Весь голос мой. Я счастлив тем, что в пламени суровом, В дыму блокад, Сам защищал — и пулею и словом — Мой Ленинград.
Береза
Всеволод Рождественский
Чуть солнце пригрело откосы И стало в лесу потеплей, Береза зеленые косы Развесила с тонких ветвей. Вся в белое платье одета, В сережках, в листве кружевной, Встречает горячее лето Она на опушке лесной. Гроза ли над ней пронесется, Прильнет ли болотная мгла,— Дождинки стряхнув, улыбнется Береза — и вновь весела. Наряд ее легкий чудесен, Нет дерева сердцу милей, И много задумчивых песен Поется в народе о ней. Он делит с ней радость и слезы, И так ее дни хороши, Что кажется — в шуме березы Есть что-то от русской души.
Был полон воздух вспышек искровых
Всеволод Рождественский
Был полон воздух вспышек искровых, Бежали дни — товарные вагоны, Летели дни. В неистовстве боев, В изодранной шинели и обмотках Мужала Родина — и песней-вьюгой Кружила по истоптанным полям.Бежали дни… Январская заря, Как теплый дым, бродила по избушке, И, валенками уходя в сугроб, Мы умывались придорожным снегом, Пока огонь завертывал бересту На вылизанном гарью очаге. Стучат часы. Шуршит газетой мышь. «Ну что ж! Пора!» - мне говорит товарищ, Хороший, беспокойный человек С веселым ртом, с квадратным подбородком, С ладонями шершавее каната, С висками, обожженными войной. Опять с бумагой шепчется перо, Бегут неостывающие строки Волнений, дум. А та, с которой жизнь Как звездный ветер, умными руками, Склонясь к огню, перебирает пряжу — Прекрасный шелк обыкновенных дней.
В зимнем парке
Всеволод Рождественский
1Через Красные ворота я пройду Чуть протоптанной тропинкою к пруду. Спят богини, охраняющие сад, В мерзлых досках заколоченные, спят. Сумрак плавает в деревьях. Снег идет. На пруду, за «Эрмитажем», поворот. Чутко слушая поскрипыванье лыж, Пахнет елкою и снегом эта тишь И плывет над отраженною звездой В темной проруби с качнувшейся водой. 19212 Бросая к небу колкий иней И стряхивая белый хмель, Шатаясь, в сумрак мутно-синий Брела усталая метель. В полукольце колонн забыта, Куда тропа еще тиха, Покорно стыла Афродита, Раскинув снежные меха. И мраморная грудь богини Приподнималась горячо, Но пчелы северной пустыни Кололи девичье плечо. А песни пьяного Борея, Взмывая, падали опять, Ни пощадить ее не смея, Ни сразу сердце разорвать. 19163 Если колкой вьюгой, ветром встречным Дрогнувшую память обожгло, Хоть во сне, хоть мальчиком беспечным Возврати мне Царское Село! Бронзовый мечтатель за Лицеем Посмотрел сквозь падающий снег, Ветер заклубился по аллеям, Звонких лыж опередив разбег. И бегу я в лунный дым по следу Под горбатым мостиком, туда, Где над черным лебедем и Ледой Дрогнула зеленая звезда. Не вздохнуть косматым, мутным светом, Это звезды по снегу текут, Это за турецким минаретом В снежной шубе разметался пруд. Вот твой теплый, твой пушистый голос Издали зовет — вперегонки! Вот и варежка у лыжных полос Бережет всю теплоту руки. Дальше, дальше!.. Только б не проснуться, Только бы успеть — скорей! скорей!- Губ ее снежинками коснуться, Песнею растаять вместе с ней! Разве ты не можешь, Вдохновенье, Легкокрылой бабочки крыло, Хоть во сне, хоть на одно мгновенье Возвратить мне Царское Село! 19224 Сквозь падающий снег над будкой с инвалидом Согнул бессмертный лук чугунный Кифаред. О, Царское Село, великолепный бред, Который некогда был ведом аонидам! Рожденный в сих садах, я древних тайн не выдам. (Умолкнул голос муз, и Анненского нет…) Я только и могу, как строгий тот поэт, На звезды посмотреть и «всё простить обидам». Воспоминаньями и рифмами томим, Над круглым озером метется лунный дым, В лиловых сумерках уже сквозит аллея, И вьюга шепчет мне сквозь легкий лыжный свист, О чем задумался, отбросив Апулея, На бронзовой скамье кудрявый лицеист. Декабрь 1921
В путь
Всеволод Рождественский
Ничего нет на свете прекрасней дороги! Не жалей ни о чем, что легло позади. Разве жизнь хороша без ветров и тревоги? Разве песенной воле не тесно в груди? За лиловый клочок паровозного дыма, За гудок парохода на хвойной реке, За разливы лугов, проносящихся мимо, Все отдать я готов беспокойной тоске. От качанья, от визга, от пляски вагона Поднимается песенный грохот — и вот Жизнь летит с озаренного месяцем склона На косматый, развернутый ветром восход. За разломом степей открываются горы, В золотую пшеницу врезается путь, Отлетают платформы, и с грохотом скорый Рвет тугое пространство о дымную грудь. Вьются горы и реки в привычном узоре, Но по-новому дышат под небом густым И кубанские степи, и Черное море, И суровый Кавказ, и обрывистый Крым. О, дорога, дорога! Я знаю заране, Что, как только потянет теплом по весне, Все отдам я за солнце, за ветер скитаний, За высокую дружбу к родной стороне!
Ванька-встанька
Всеволод Рождественский
Ванька-встанька — игрушка простая, Ты в умелой и точной руке, Грудой стружек легко обрастая, На токарном кружилась станке. Обточили тебя, обкатали, Прямо в пятки налили свинец — И стоит без тревог и печали, Подбоченясь, лихой молодец! Кустари в подмосковном посаде, Над заветной работой склонясь, Клали кисточкой, радости ради, По кафтану затейную вязь. Приукрасили розаном щеки, Хитрой точкой наметили взгляд, Чтобы жил ты немалые сроки, Забавляя не только ребят. Чтоб в рубахе цветастых узоров — Любо-дорого, кровь с молоком!— Свой казал неуступчивый норов, Ни пред кем не склонялся челом Чья бы сила тебя ни сгибала, Ни давила к земле тяжело, — Ты встаешь, как ни в чем не бывало, Всем напастям и горю назло И пронес ты чрез столькие годы — Нет, столетия!— стойкость свою. Я закал нашей русской породы, Ванька-встанька, в тебе узнаю!
Веранда
Всеволод Рождественский
Просторная веранда. Луг покатый. Гамак в саду. Шиповник. Бузина. Расчерченный на ромбы и квадраты, Мир разноцветный виден из окна. Вот посмотри — неповторимо новы Обычные явленья естества: Синеет сад, деревья все лиловы, Лазурная шевелится трава. Смени квадрат — все станет ярко-красным: Жасмин, калитка, лужи от дождя… Как этим превращениям всевластным Не верить, гамму красок проходя? Позеленели и пруда затоны И выцветшие ставни чердака. Над кленами все так же неуклонно Зеленые проходят облака. Красиво? Да. Но на одно мгновенье. Здесь постоянству места не дано. Да и к чему все эти превращенья? Мир прост и честен. Распахни окно! Пусть хлынут к нам и свет и щебет птичий, Пусть мир порвет иллюзий невода В своем непререкаемом обличьи Такой, как есть, каким он был всегда!
Возвращение
Всеволод Рождественский
Мерным грохотом, и звоном, И качаньем невпопад За последним перегоном Ты встаешь в окне вагонном, Просыпаясь, Ленинград!Друг, я ждал тебя немало… В нетерпенье, видишь сам, Перед аркою вокзала Сразу сердце застучало По сцепленьям и мостам. Брат мой гулкий, брат туманный, Полный мужества всегда, Город воли неустанной, По гудкам встающий рано Для великих дел труда. Как Нева, что плещет пену Вдоль гранитов вековых, Как заря — заре на смену — Я отныне знаю цену Слов неспешных и скупых. Друг твоим садам и водам, Я живу, тебя храня, Шаг за шагом, год за годом Сквозь раздумья к строгим одам Вел ты бережно меня. Возвращаясь издалека, Я опять увидеть рад, Что в судьбе твоей высокой, Вслед ампиру и барокко, Вырос новый Ленинград. Что вливает в гром завода И Нева свой бурный стих, Что людей твоих порода И суровая погода — Счастье лучших дней моих?
Вологодские кружева
Всеволод Рождественский
Городок занесен порошею, Солнце словно костром зажгли, Под пушистой, сыпучей ношею Гнутся сосенки до земли. Воробьи на антеннах весело Расшумелись, усевшись в ряд, И к крылечку береза свесила Снежный девичий свой наряд. Мастерица над станом клонится И, коклюшками шевеля, Где за ниткою нитка гонится, Песню ткет про тебя, земля. Пальцы, легкие и проворные, Заплетают, вспорхнув едва, Как мороз по стеклу, узорные Вологодские кружева. И чего-то в них не рассказано, Не подмечено в добрый час! Здесь судьба узелком завязана Для приметливых карих глаз. Там дорожки, что с милым хожены, Все в ромашках весенних рощ, И следы, что лисой проложены, И косой серебристый дождь. А стежки то прямы, то скошены, Разрослись, как в озерах цвель,— То ли ягоды, то ль горошины, То ль обвивший крылечко хмель. Слово к слову, как в песне ставится: С петлей петелька — вширь и вкось, Чтобы шла полоса-красавица, Как задумано, как сбылось. Расцветайте светло и молодо, Несказанной мечты слова… Вот какие умеет Вологда Плесть затейные кружева!
Голос Родины
Всеволод Рождественский
В суровый год мы сами стали строже, Как темный лес, притихший от дождя, И, как ни странно, кажется, моложе, Все потеряв и сызнова найдя. Средь сероглазых, крепкоплечих, ловких, С душой как Волга в половодный час, Мы подружились с говором винтовки, Запомнив милой Родины наказ. Нас девушки не песней провожали, А долгим взглядом, от тоски сухим, Нас жены крепко к сердцу прижимали, И мы им обещали: отстоим! Да, отстоим родимые березы, Сады и песни дедовской страны, Чтоб этот снег, впитавший кровь и слезы, Сгорел в лучах невиданной весны. Как отдыха душа бы ни хотела, Как жаждой ни томились бы сердца, Суровое, мужское наше дело Мы доведем — и с честью — до конца!