Чуть пламенело утро над Багдадом
Чуть пламенело утро над Багдадом, Колеблемое персиковым ветром, Когда калиф Абу-Гассан Девятый, Свершив положенное омовенье, Покинул душной спальни полумрак.Он шел садами, раздвигая лозы, И грудь под распахнувшимся халатом Вдыхала золотистую прохладу, Даря благоухающему ветру Чуть слышную ночную теплоту,И легкою была его походка, А радостное головокруженье Калифа задержало у бассейна, Когда по изволению аллаха Его очам предстала Красота.Гибка, как трость, стройна, как буква Алеф, Легка, как облако, смугла, как персик, Переступив чрез павшие одежды, Она по мутно-розовым ступеням Упругим лотосом вошла в бассейн…Когда насытились глаза калифа, А сердце стало как тугие струны, Он продолжал свой путь, кусая розу И повторяя первый стих поэмы, Которую он начал в этот день:— «В бассейне чистое я видел серебро…»
Похожие по настроению
Подражание арабскому
Алексей Апухтин
В Аравии знойной поныне живет Усопшего Межде счастливый народ, И мудры их старцы, и жены прекрасны, И юношей сонмы гяурам ужасны, Но как затмеваются звезды луной, Так всех затмевал их Набек молодой.Прекрасен он был, и могуч, и богат. В степях Аравийских верблюдов и стад Имел он в избытке, отраду Востока, Но краше всех благ и даров от пророка Его кобылица гнедая была — Из пламени ада литая стрела.Чтоб ей удивляться, из западных стран К нему притекали толпы мусульман, Язычник и рыцарь в железе и стали. Поэты ей сладкие песни слагали, И славный певец аравийских могил Набеку такие слова говорил:«Ты, солнца светлейший, богат не один, Таких же, как ты, я богатств властелин; От выси Синая до стен Абушера Победой прославлено имя Дагера. И, море святое увидя со скал, На лиру певца я меч променял.И вот я узрел кобылицу твою. Я к ней пристрастился… и, раб твой, молю — Отдай мне ее и минуты покою, На что мне богатства? Они пред тобою… Возьми их себе и владей ими век!» Молчаньем суровым ответил Набек.Вот едет Набек по равнинам пустынь Аравии знойной… И видит — пред ним Склоняется старец в одежде убогой: «Аллах тебе в помощь и милость от Бога, Набек милосердный».- «Ты знаешь меня?» — «Твоей не узнать кобылицы нельзя».«Ты беден?» — «Богатство меня не манит, А голод терзает, и жажда томит В пустыне бесследной, три дня и три ночи Не ведали сна утомленные очи, Из этой пустыни исторгни меня». И слышит: «Садися ко мне на коня».«И рад бы, о путник, да сил уже нет, — Был дряхлого нищего слабый ответ.- Но ты мне поможешь, во имя пророка!» Слезает Набек во мгновение ока, И нищий, поддержан могучей рукой, Свободен, сидит уж на шее крутой.И старца внезапно меняется вид, Он с юной отвагой коня горячит. И конь, распустивши широкую гриву, В пустыне понесся, веселый, игривый; Блеснули на солнце, исчезли в пыли! Лишь имя Дагера звучало вдали!Набек, пораженный как громом, стоит, Не видит, не слышит и, мрачен, молчит, Везде пред очами его кобылица, А солнце пустыню палит без границы, А весь он осыпан песком золотым, А груды червонцев лежат перед ним.
О спящей своей полюбовнице
Антиох Кантемир
Приятны благодати, Танцы вы водя под древом, Двигайте ноги легонько, Велите играть тихонько, Или, далее отшедши, Приятные благодати, Танцы вы свои водите: Любимица моя близко, Спочивает тут под древом, Взбудить ее берегитесь; Когда взглянут тыя очи, Уже будут ничто ваши; Уж вам, красны благодати, Не похочется плясати.
Из цикла Женщины и поэты
Белла Ахатовна Ахмадулина
Так, значит, как вы делаете, друга? Пораньше встав, пока темно-светло, открыв тетрадь, перо берете в руки и пишете? Как, только и всего?Нет, у меня — все хуже, все иначе. Свечу истрачу, взор сошлю в окно, как второгодник, не решив задачи. Меж тем в окне уже светло-темно. Сначала — ночь отчаянья и бденья, потом (вдруг нет?) — неуловимый звук. Тут, впрочем, надо начинать с рожденья, а мне сегодня лень и недосуг. Теперь о тех, чьи детские портреты вперяют в нас неукротимый взгляд: как в рекруты забритые поэты, те стриженые девочки сидят. У, чудища, в которых все нечетко! Указка им — лишь наущенье звезд. Не верьте им, что кружева и челка. Под челкой — лоб. Под кружевами — хвост. И не хотят, а притворятся ловко. Простак любви влюбиться норовит. Грозна, как Дант, а смотрит, как плутовка. Тать мглы ночной, «мне страшно!» говорит. Муж несравненный! Удели ей ада. Терзай, покинь, всю жизнь себя кори. Ах, как ты глуп! Ей лишь того и надо: дай ей страдать — и хлебом не корми! Твоя измена ей сподручней ласки. Не позабудь, прижав ее к груди: все, что ты есть, она предаст огласке на столько лет, сколь есть их впереди. Кто жил на белом свете и мужского был пола, знает, как судьба прочна в нас по утрам: иссохло в горле слово, жить надо снова, ибо ночь прошла. А та, что спит, смыкая пуще веки, — что ей твой ад, когда она в раю? Летит, минуя там, в надзвездном верхе, твой труд, твой долг, твой грех, твою семью. А все ж — пора. Стыдясь, озябнув, мучась, надела прах вчерашнего пера и — прочь, одна, в бесхитростную участь, жить, где жила, где жить опять пора. Те, о которых речь, совсем иначе встречают день. В его начальной тьме, о, их глаза — как рысий фосфор, зрячи, и слышно: бьется сильный пульс в уме. Отважно смотрит! Влюблена в сегодня! Вчерашний день ей не в науку. Ты — здесь щи при чем. Ее душа свободна. Ей весело, что листья так желты. Ей важно, что тоскует звук о звуке. Что ты о ней — ей это все равно. О муке речь. Но в степень этой муки тебе вовек проникнуть не дано. Ты мучил женщин, ты был смел и волен, вчера шутил — не помнишь нынче, с кем. Отныне будешь, славный муж и воин, там, где Лаура, Беатриче, Керн. По октябрю, по болдинской аллее уходит вдаль, слезы не уронив, — нежнее женщин и мужчин вольнее, чтоб заплатить за тех и за других.
Утро
Давид Давидович Бурлюк
Я видел девы пленные уста К ним розовым она свою свирель прижала И где-то арок стройного моста От тучи к туче тень бежала Под мыльной пеной нежилась спина А по воде дрожали звуки вёсел И кто-то вниз из горнего горна Каких-то смол пахучих капли бросил.
Душенька
Денис Васильевич Давыдов
Бывали ль вы в стране чудес, Где жертвой грозного веленья, В глуши земного заточенья Живет изгнанница небес? Я был, я видел божество; Я пел ей песнь с восторгом новым И осенил венком лавровым Ее высокое чело. Я, как младенец, трепетал У ног ее в уничиженье И омрачить богослуженье Преступной мыслью не дерзал. Ах! мне ль божественной к стопам Несть обольщения искусство? Я весь был гимн, я весь был чувство, Я весь был чистый фимиам! И что ей наш земной восторг, Слова любви?- Пустые звуки! Она чужда сердечной муки, Чужда томительных тревог. Из-под ресниц ее густых Горит и гаснет взор стыдливый… Но от чего души порывы И вздохи персей молодых? Был миг: пролетная мечта Скользнула по челу прекрасной, И вспыхнули ланиты страстно, И загорелися уста. Но это миг — игра одна Каких-то дум… воспоминанье О том, небесном обитанье, Откуда изгнана она. Иль, скучась без нее, с небес Воздушный гость, незримый мною, Амур с повинной головою Предстал, немеющий от слез. И очи он возвел к очам, И пробудил в груди волненья От жарких уст прикосновенья К ее трепещущим устам.
Кровь бежит по томным жилам
Георгий Иванов
Кровь бежит по томным жилам И дарит отраду нам, Сладкую покорность милым, Вечно новым именам.Прихотью любви, пустыней Станет плодородный край, И взойдет в песках павлиний Золотой и синий рай.В чаще нежности дремучей Путник ощупью идет, Лютнею она певучей, Лебедем его зовет.— Ты желанна! — Ты желанен! — Я влюблен! — Я влюблена! Как Гафиз-магометанин, Пьяны, пьяны без вина!И поем о смуглой коже, Розе в шелковой косе, Об очах, что непохожи На другие очи все.
Рондели (Нарцисс Сарона — Соломон)
Игорь Северянин
Нарцисс Сарона — Соломон — Любил Балькис, царицу Юга. Она была его супруга. Был царь, как раб, в нее влюблен. В краю, где пальмы и лимон, Где грудь цветущая упруга, Нарцисс Сарона, Соломон, Любил Балькис, царицу Юга. Она цвела, как анемон, Под лаской царственного друга. Но часто плакал от испуга, Умом царицы ослеплен. Великолепный Соломон…
Могилы гарема
Иван Козлов
МирзаВы, недозрелыми кистьми Из виноградника любви На стол пророка обреченные, Востока перлы драгоценные; Давно ваш блеск покрыла мгла; Гробница, раковина вечности, От неги сладкой, от беспечности Из моря счастья вас взяла.Они под завесой забвения Лишь над могильным их холмом, Один в тиши уединения, Дружины теней бунчуком, Белеет столп с чалмою грустною, И начертал рукой искусною На нем гяур их имена, Но уж надпись чуть видна.О вы, эдема розы нежные! Близ непорочных струй, в тени, Застенчивые, безмятежные, Увяли рано ваши дни!Теперь же взорами чужими Гробниц нарушился покой; Но ты простишь, пророк святой! Здесь плакал он один над ними.
Ислам
Николай Степанович Гумилев
В ночном кафе мы молча пили кьянти, Когда вошёл, спросивши шерри-бренди, Высокий и седеющий эффенди, Враг злейший христиан на всём Леванте. И я ему заметил: — *«Перестаньте, Мой друг, презрительного корчить дэнди, В тот час, когда, быть может, по легенде В зелёный сумрак входит Дамаянти».* — Но он, ногою топнув, крикнул: — *«Бабы! Вы знаете ль, что чёрный камень Кабы Поддельным признан был на той неделе?»* — Потом вздохнул, задумавшись глубоко, И прошептал с печалью: — *«Мыши съели Три волоска из бороды Пророка».* —
Только утро любви хорошо
Семен Надсон
Только утро любви хорошо: хороши Только первые, робкие речи, Трепет девственно-чистой, стыдливой души, Недомолвки и беглые встречи, Перекрестных намеков и взглядов игра, То надежда, то ревность слепая; Незабвенная, полная счастья пора, На земле — наслаждение рая!.. Поцелуй — первый шаг к охлаждению: мечта И возможной, и близкою стала; С поцелуем роняет венок чистота, И кумир низведен с пьедестала; Голос сердца чуть слышен, зато говорит Голос крови и мысль опьяняет: Любит тот, кто безумней желаньем кипит, Любит тот, кто безумней лобзает… Светлый храм в сладострастный гарем обращен. Смокли звуки священных молений, И греховно-пылающий жрец распален Знойной жаждой земных наслаждений. Взгляд, прикованный прежде к прекрасным очам И горевший стыдливой мольбою, Нагло бродит теперь по открытым плечам, Обнаженным бесстыдной рукою… Дальше — миг наслаждения, и пышный цветок Смят и дерзостно сорван, и снова Не отдаст его жизни кипучий поток, Беспощадные волны былого… Праздник чувства окончен… погасли огни, Сняты маски и смыты румяна; И томительно тянутся скучные дни Пошлой прозы, тоски и обмана!..
Другие стихи этого автора
Всего: 69Ich grolle nicht
Всеволод Рождественский
«Ich grolle nicht…» Глубокий вздох органа, Стрельчатый строй раскатов и пилястр. «Ich grolle nicht…» Пылающий, как рана, Сквозистый диск и увяданье астр. «Ich grolle nicht…» Ответный рокот хора И бледный лоб, склоненный под фатой… Как хорошо, что я в углу собора Стою один, с колоннами слитой! Былых обид проходит призрак мимо. Я не хочу, чтоб ты была грустна. Мне легче жить в пыли лучей и дыма, Пока плывет органная волна. Виновна ль ты, что все твое сиянье, Лазурный камень сердца твоего, Я создал сам, как в вихре мирозданья В легенде создан мир из ничего? Зовет меня простор зеленоглазый, И, если нам с тобой не по пути, Прощай, прощай! Малиновки и вязы Еще живут — и есть, куда идти! Живут жасмин и молодость на Рейне, Цвети и ты обманом снов своих,- А мне орган — брат Шумана и Гейне — Широк, как мир, гремит: «Ich grolle nicht».. Ich grolle nicht — «Я не сержусь» (нем.) слова Гейне, музыка Шумана.
Абай Кунанбаев
Всеволод Рождественский
«Неволи сумрачный огонь, Разлитый в диком поле, Ложится на мою ладонь, Как горсть земли и соли. Растерта и раскалена Колючими ветрами, Она сейчас похожа на Коричневое пламя. В ней поколений перегной, Холмов остывших россыпь, Преданий степи кочевой Рассыпанные косы. И жжет мне ноздри злой простор, Песков сыпучих груды. Идут, идут по ребрам гор Мои мечты-верблюды. Пусть им шагать еще века. Вдыхать всей грудью роздых, В ночном песке студить бока И пить в колодце звезды. Они дойдут до тех времен, Когда батыр великий, Будя пустыни душный сон, В пески пошлет арыки. Когда народным кетменем, Без хана и без бая, Мы сами грудь скалы пробьем, Путь к жизни открывая. Я слышу, как шумит листва, Как там, в равнинах мира, Уже рождаются слова Великого батыра. Как, разорвав веков пласты, Плечом раздвинув недра, Народ встает из темноты, Вдыхая солнце щедро… Мои стих — от сухости земной, Но есть в нем воздух синий И зноем пахнущий настой Из солнца и полыни. Приблизь к губам, дыханьем тронь, Развей в родном раздолье Растертый каменный огонь. Щепоть земли и соли, Он разлетится по сердцам В предгорья и равнины, И склонят слух к моим струнам Грядущих дней акыны!»
Белая ночь
Всеволод Рождественский
Средь облаков, над Ладогой просторной, Как дым болот, Как давний сон, чугунный и узорный, Он вновь встает. Рождается таинственно и ново, Пронзен зарей, Из облаков, из дыма рокового Он, город мой. Все те же в нем и улицы, и парки, И строй колонн, Но между них рассеян свет неяркий — Ни явь, ни сон. Его лицо обожжено блокады Сухим огнем, И отблеск дней, когда рвались снаряды, Лежит на нем. Все возвратится: Островов прохлада, Колонны, львы, Знамена шествий, майский шелк парада И синь Невы. И мы пройдем в такой же вечер кроткий Вдоль тех оград Взглянуть на шпиль, на кружево решетки, На Летний сад. И вновь заря уронит отблеск алый, Совсем вот так, В седой гранит, в белесые каналы, В прозрачный мрак. О город мой! Сквозь все тревоги боя, Сквозь жар мечты, Отлитым в бронзе с профилем героя Мне снишься ты! Я счастлив тем, что в грозовые годы Я был с тобой, Что мог отдать заре твоей свободы Весь голос мой. Я счастлив тем, что в пламени суровом, В дыму блокад, Сам защищал — и пулею и словом — Мой Ленинград.
Береза
Всеволод Рождественский
Чуть солнце пригрело откосы И стало в лесу потеплей, Береза зеленые косы Развесила с тонких ветвей. Вся в белое платье одета, В сережках, в листве кружевной, Встречает горячее лето Она на опушке лесной. Гроза ли над ней пронесется, Прильнет ли болотная мгла,— Дождинки стряхнув, улыбнется Береза — и вновь весела. Наряд ее легкий чудесен, Нет дерева сердцу милей, И много задумчивых песен Поется в народе о ней. Он делит с ней радость и слезы, И так ее дни хороши, Что кажется — в шуме березы Есть что-то от русской души.
Был полон воздух вспышек искровых
Всеволод Рождественский
Был полон воздух вспышек искровых, Бежали дни — товарные вагоны, Летели дни. В неистовстве боев, В изодранной шинели и обмотках Мужала Родина — и песней-вьюгой Кружила по истоптанным полям.Бежали дни… Январская заря, Как теплый дым, бродила по избушке, И, валенками уходя в сугроб, Мы умывались придорожным снегом, Пока огонь завертывал бересту На вылизанном гарью очаге. Стучат часы. Шуршит газетой мышь. «Ну что ж! Пора!» - мне говорит товарищ, Хороший, беспокойный человек С веселым ртом, с квадратным подбородком, С ладонями шершавее каната, С висками, обожженными войной. Опять с бумагой шепчется перо, Бегут неостывающие строки Волнений, дум. А та, с которой жизнь Как звездный ветер, умными руками, Склонясь к огню, перебирает пряжу — Прекрасный шелк обыкновенных дней.
В зимнем парке
Всеволод Рождественский
1Через Красные ворота я пройду Чуть протоптанной тропинкою к пруду. Спят богини, охраняющие сад, В мерзлых досках заколоченные, спят. Сумрак плавает в деревьях. Снег идет. На пруду, за «Эрмитажем», поворот. Чутко слушая поскрипыванье лыж, Пахнет елкою и снегом эта тишь И плывет над отраженною звездой В темной проруби с качнувшейся водой. 19212 Бросая к небу колкий иней И стряхивая белый хмель, Шатаясь, в сумрак мутно-синий Брела усталая метель. В полукольце колонн забыта, Куда тропа еще тиха, Покорно стыла Афродита, Раскинув снежные меха. И мраморная грудь богини Приподнималась горячо, Но пчелы северной пустыни Кололи девичье плечо. А песни пьяного Борея, Взмывая, падали опять, Ни пощадить ее не смея, Ни сразу сердце разорвать. 19163 Если колкой вьюгой, ветром встречным Дрогнувшую память обожгло, Хоть во сне, хоть мальчиком беспечным Возврати мне Царское Село! Бронзовый мечтатель за Лицеем Посмотрел сквозь падающий снег, Ветер заклубился по аллеям, Звонких лыж опередив разбег. И бегу я в лунный дым по следу Под горбатым мостиком, туда, Где над черным лебедем и Ледой Дрогнула зеленая звезда. Не вздохнуть косматым, мутным светом, Это звезды по снегу текут, Это за турецким минаретом В снежной шубе разметался пруд. Вот твой теплый, твой пушистый голос Издали зовет — вперегонки! Вот и варежка у лыжных полос Бережет всю теплоту руки. Дальше, дальше!.. Только б не проснуться, Только бы успеть — скорей! скорей!- Губ ее снежинками коснуться, Песнею растаять вместе с ней! Разве ты не можешь, Вдохновенье, Легкокрылой бабочки крыло, Хоть во сне, хоть на одно мгновенье Возвратить мне Царское Село! 19224 Сквозь падающий снег над будкой с инвалидом Согнул бессмертный лук чугунный Кифаред. О, Царское Село, великолепный бред, Который некогда был ведом аонидам! Рожденный в сих садах, я древних тайн не выдам. (Умолкнул голос муз, и Анненского нет…) Я только и могу, как строгий тот поэт, На звезды посмотреть и «всё простить обидам». Воспоминаньями и рифмами томим, Над круглым озером метется лунный дым, В лиловых сумерках уже сквозит аллея, И вьюга шепчет мне сквозь легкий лыжный свист, О чем задумался, отбросив Апулея, На бронзовой скамье кудрявый лицеист. Декабрь 1921
В путь
Всеволод Рождественский
Ничего нет на свете прекрасней дороги! Не жалей ни о чем, что легло позади. Разве жизнь хороша без ветров и тревоги? Разве песенной воле не тесно в груди? За лиловый клочок паровозного дыма, За гудок парохода на хвойной реке, За разливы лугов, проносящихся мимо, Все отдать я готов беспокойной тоске. От качанья, от визга, от пляски вагона Поднимается песенный грохот — и вот Жизнь летит с озаренного месяцем склона На косматый, развернутый ветром восход. За разломом степей открываются горы, В золотую пшеницу врезается путь, Отлетают платформы, и с грохотом скорый Рвет тугое пространство о дымную грудь. Вьются горы и реки в привычном узоре, Но по-новому дышат под небом густым И кубанские степи, и Черное море, И суровый Кавказ, и обрывистый Крым. О, дорога, дорога! Я знаю заране, Что, как только потянет теплом по весне, Все отдам я за солнце, за ветер скитаний, За высокую дружбу к родной стороне!
Ванька-встанька
Всеволод Рождественский
Ванька-встанька — игрушка простая, Ты в умелой и точной руке, Грудой стружек легко обрастая, На токарном кружилась станке. Обточили тебя, обкатали, Прямо в пятки налили свинец — И стоит без тревог и печали, Подбоченясь, лихой молодец! Кустари в подмосковном посаде, Над заветной работой склонясь, Клали кисточкой, радости ради, По кафтану затейную вязь. Приукрасили розаном щеки, Хитрой точкой наметили взгляд, Чтобы жил ты немалые сроки, Забавляя не только ребят. Чтоб в рубахе цветастых узоров — Любо-дорого, кровь с молоком!— Свой казал неуступчивый норов, Ни пред кем не склонялся челом Чья бы сила тебя ни сгибала, Ни давила к земле тяжело, — Ты встаешь, как ни в чем не бывало, Всем напастям и горю назло И пронес ты чрез столькие годы — Нет, столетия!— стойкость свою. Я закал нашей русской породы, Ванька-встанька, в тебе узнаю!
Веранда
Всеволод Рождественский
Просторная веранда. Луг покатый. Гамак в саду. Шиповник. Бузина. Расчерченный на ромбы и квадраты, Мир разноцветный виден из окна. Вот посмотри — неповторимо новы Обычные явленья естества: Синеет сад, деревья все лиловы, Лазурная шевелится трава. Смени квадрат — все станет ярко-красным: Жасмин, калитка, лужи от дождя… Как этим превращениям всевластным Не верить, гамму красок проходя? Позеленели и пруда затоны И выцветшие ставни чердака. Над кленами все так же неуклонно Зеленые проходят облака. Красиво? Да. Но на одно мгновенье. Здесь постоянству места не дано. Да и к чему все эти превращенья? Мир прост и честен. Распахни окно! Пусть хлынут к нам и свет и щебет птичий, Пусть мир порвет иллюзий невода В своем непререкаемом обличьи Такой, как есть, каким он был всегда!
Возвращение
Всеволод Рождественский
Мерным грохотом, и звоном, И качаньем невпопад За последним перегоном Ты встаешь в окне вагонном, Просыпаясь, Ленинград!Друг, я ждал тебя немало… В нетерпенье, видишь сам, Перед аркою вокзала Сразу сердце застучало По сцепленьям и мостам. Брат мой гулкий, брат туманный, Полный мужества всегда, Город воли неустанной, По гудкам встающий рано Для великих дел труда. Как Нева, что плещет пену Вдоль гранитов вековых, Как заря — заре на смену — Я отныне знаю цену Слов неспешных и скупых. Друг твоим садам и водам, Я живу, тебя храня, Шаг за шагом, год за годом Сквозь раздумья к строгим одам Вел ты бережно меня. Возвращаясь издалека, Я опять увидеть рад, Что в судьбе твоей высокой, Вслед ампиру и барокко, Вырос новый Ленинград. Что вливает в гром завода И Нева свой бурный стих, Что людей твоих порода И суровая погода — Счастье лучших дней моих?
Вологодские кружева
Всеволод Рождественский
Городок занесен порошею, Солнце словно костром зажгли, Под пушистой, сыпучей ношею Гнутся сосенки до земли. Воробьи на антеннах весело Расшумелись, усевшись в ряд, И к крылечку береза свесила Снежный девичий свой наряд. Мастерица над станом клонится И, коклюшками шевеля, Где за ниткою нитка гонится, Песню ткет про тебя, земля. Пальцы, легкие и проворные, Заплетают, вспорхнув едва, Как мороз по стеклу, узорные Вологодские кружева. И чего-то в них не рассказано, Не подмечено в добрый час! Здесь судьба узелком завязана Для приметливых карих глаз. Там дорожки, что с милым хожены, Все в ромашках весенних рощ, И следы, что лисой проложены, И косой серебристый дождь. А стежки то прямы, то скошены, Разрослись, как в озерах цвель,— То ли ягоды, то ль горошины, То ль обвивший крылечко хмель. Слово к слову, как в песне ставится: С петлей петелька — вширь и вкось, Чтобы шла полоса-красавица, Как задумано, как сбылось. Расцветайте светло и молодо, Несказанной мечты слова… Вот какие умеет Вологда Плесть затейные кружева!
Голос Родины
Всеволод Рождественский
В суровый год мы сами стали строже, Как темный лес, притихший от дождя, И, как ни странно, кажется, моложе, Все потеряв и сызнова найдя. Средь сероглазых, крепкоплечих, ловких, С душой как Волга в половодный час, Мы подружились с говором винтовки, Запомнив милой Родины наказ. Нас девушки не песней провожали, А долгим взглядом, от тоски сухим, Нас жены крепко к сердцу прижимали, И мы им обещали: отстоим! Да, отстоим родимые березы, Сады и песни дедовской страны, Чтоб этот снег, впитавший кровь и слезы, Сгорел в лучах невиданной весны. Как отдыха душа бы ни хотела, Как жаждой ни томились бы сердца, Суровое, мужское наше дело Мы доведем — и с честью — до конца!