Тексты для капустника к 5-летию Театра на Таганке
В этот день мне так не повезло — Я лежу в больнице как назло, В этот день все отдыхают, Пятилетие справляют И спиртного никогда В рот не брать торжественно решают. В этот день не свалится никто, Правда Улановский выпьет сто, Позабыв былые раны, Сам Дупак нальёт стаканы И расскажет, как всегда, С юмором про творческие планы. В этот день — будь счастлив, кто успел! Ну, а я бы в этот день вам спел, В этот день, забыв про тренья, Нас поздравит Управленье, Но «Живого» — никогда, Враз и навсегда без обсужденья.
Идут «Десять дней…» пять лет подряд, Есть надежда, пойдут и шестой. Пригнали на «Мать» целый взвод солдат, Вот только где «Живой»?
Но голос слышится: «Так-так-так, — Не ясно только чей, — Просмотрит каждый ваш спектакль Комиссия врачей, ткачей и стукачей».
«Антимиры» пять лет подряд Идут, когда все люди спят, Но не летят в тартарары Короткие «Антимиры» И в сентябри, и в декабри!
Прекрасно средь ночной поры Играются «Антимиры». И коль артисты упадут — На смену дети им придут, Армейский корпус приведут.
Спектакль — час двадцать, только вот Вдруг появился Макинпотт… Эй, Макинпотт, куда ты прёшь? Но пасаран, едрёна вошь, Едрёна вошь, едрёна вошь!
Вот пятый сезон позади — Бис, браво, бис, браво, бис, браво! Прекрасно, и вдруг — впереди Канава, канава, канава.
Пять лет промокают зады, На сцене то брызнет, то хлынет, Но выйдет сухим из воды Наш зам — сам возьмёт и починит, Сам зам Улановский туды Залезет, возьмёт и починит.
Бывает, что дым — без огня… Всё фразы, всё фразы и фразы: Уже пятый год — раз в три дня Приказы, приказы, приказы.
Громкое «фе» Выражаю я поэту — Ведь банкету всё нету. Я сегодня возьму и пойду в кафе.
Послушайте, если банкеты бывают, Значит это кому-нибудь нужно, Значит это необходимо, Чтобы каждый вечер Хоть у кого-нибудь Был хоть один банкет.
Нынче в МУРе всё в порядке — Вор сидит, дежурный ходит… Только что это, ребятки, На Таганке происходит?
На Таганке всё в порядке — Без единой там накладки: Пятилео Пятилей Коллективно отмечают, Но дежурный докладает: «В зале вовсе не народ, А как раз наоборот!»
Что вы, дети, что вы, дети! Видно, были вы в буфете!.. Что вы, дети, ладно, спите! Протрезвитесь — повторите!
Сажусь — боюсь На гвоздь наткнусь. Ложусь — боюсь, Что заножусь,
Как долго я буду потом С занозой кровавой биться, И позой корявой тревожить Зоркий главрежев глаз?!
Рамзес! Скорей Поторопись На юбилей, Да отоспись!
Гляди, там выпьют целый штоф Без нас, без русских мужиков! Чего же ждём? Скорей идём!
Хоть юбилей, хоть нам и пять, Пойти бутыль с собою взять? И хря — втихаря, И-их, на троих, Э-эх, это грех! У-уф, у-уф. А завтра «Тартюф», А мы не заняты!
Похожие по настроению
Пушкинские эпиграфы
Арсений Александрович Тарковский
Разобрал головоломку — Не могу ее сложить. Подскажи хоть ты потомку, Как на свете надо жить —Ради неба или ради Хлеба и тщеты земной, Ради сказанных в тетради Слов идущему за мной?Под окном — река забвенья, Испарения болот. Хмель чужого поколенья И тревожит, и влечет.Я кричу, а он не слышит, Жжет свечу до бела дня, Будто мне в ответ он пишет: «Что тревожишь ты меня?»Я не стою ни полслова Из его черновика. Что ни слово — для другого, Через годы и века.Боже правый, неужели Вслед за ним пройду и я В жизнь из жизни мимо цели, Мимо смысла бытия?2Как тот Кавказский Пленник в яме, Из глины нищеты моей И я неловкими руками Лепил свистульки для детей.Не испытав закала в печке, Должно быть, вскоре на куски Ломались козлики, овечки, Верблюдики и петушки.Бросали дети мне объедки, Искусство жалкое ценя, И в яму, как на зверя в клетке, Смотрели сверху на меня.Приспав сердечную тревогу, Я забывал, что пела мать, И научился понемногу Мне чуждый лепет понимать.Я смутно жил, но во спасенье Души, изнывшей в полусне, Как мимолетное виденье, Опять явилась Муза мне,И лестницу мне опустила, И вывела на белый свет, И леность сердца мне простила, Путь хоть теперь, на склоне лет.3В магазине меня обсчитали: Мой целковый кассирше нужней. Но каких несравненных печалей Не дарили мне в жизни моей:В снежном, полном веселости мире, Где алмазная светится высь, Прямо в грудь мне стреляли, как в тире, За душой, как за призом, гнались;Хорошо мне изранили тело И не взяли за то ни копья, Безвозмездно мне сердце изъела Драгоценная ревность моя;Клевета расстилала мне сети, Голубевшие как бирюза, Наилучшие люди на свете С царской щедростью лгали в глаза.Был бы хлеб. Ни богатства, ни славы Мне в моих сундуках не беречь. Не гадал мой даритель лукавый, Что вручил мне с подарками право На прямую свободную речь.4Почему, скажи, сестрица, Не из райского ковша, А из нашего напиться Захотела ты, душа?Человеческое тело Ненадежное жилье, Ты влетела слишком смело В сердце темное мое.Тело может истомиться, Яду невзначай глотнуть, И потянешься, как птица, От меня в обратный путь.Но когда ты отзывалась На призывы бытия, Непосильной мне казалась Ноша бедная моя,-Может быть, и так случится, Что, закончив перелет, Будешь биться, биться, биться — И не отомкнут ворот.Пой о том, как ты земную Боль, и соль, и желчь пила, Как входила в плоть живую Смертоносная игла,Пой, бродяжка, пой, синица, Для которой корма нет, Пой, как саваном ложится Снег на яблоневый цвет,Как возвысилась пшеница, Да побил пшеницу град… Пой, хоть время прекратится, Пой, на то ты и певица, Пой, душа, тебя простят.
Стихи из водевиля
Дмитрий Веневитинов
1Нет, тщетны, тщетны представленья: Любви нет сил мне победить; И сердце без сопротивленья Велит ее одну любить. 2Она мила, о том ни слова. Но что вся прелесть красоты? Она мгновенна, как цветы, Но раз увянув, ах, не расцветает снова. 3Бывало, в старые года, Когда нас азбуке учили, Нам говорили завсегда, Чтоб мы зады свои твердили. Теперь все иначе идет, И, видно, азбука другая, Все знают свой урок вперед, Зады нарочно забывая. 4В наш век веселие кумиром общим стало, Все для веселия живут, Ему покорно дань несут И в жизни новичок, и жизнию усталый, И, словом, резвый бог затей Над всеми царствует умами. Так, не браните ж нас, детей, — Ах, господа, судите сами: Когда вскружился белый свет И даже старикам уж нет Спасенья от такой заразы, Грешно ли нам, Не старикам, Любить затеи и проказы. 5Барсов — известный дворянин, Живет он барином столицы: Открытый дом, балы, певицы, И залы, полные картин. Но что ж? Лишь солнышко проглянет, Лишь только он с постели встанет, Как в зале, с счетами долгов, Заимодавцев рой толпится. Считать не любит наш Барсов, Так позже он освободится: Он на обед их позовет И угостит на их же счет.
А что, если?
Владимир Владимирович Маяковский
I]Первомайские грезы в буржуазном кресле [B]ДЕЙСТВУЮТ:[/B Театр Сатиры. Иван Иванович — круглый буржуа. Его жена — еще круглее. 1-й хлюст. 2-й хлюст. Дама. Городовой Феодорчук. Первое Мая. Три действия по пять минут. I]Сцена: комната с одним углом. Огромный календарь. В кадке расцветшее дерево. Покойное кресло. Чемоданы. Картонки. Корзины и коробки.[/IB]Иван Иванович (перед деревом)[/B Ишь, проклятое! Распустило почки! В цепи б эту самую весну! В цепочки! А все-таки, весною размаривает дома дрёма. I/IB]Театр Сатиры[/B Первое явление. I]В дверь[/I] Тук, тук, тук. [IИван Иванович/B Черт! Идут. Наверное первомайские поздравления. I/I] Взъерошить волосы, в руки Интернационал. Все как по форме. Все как подобает стоящему на советской платформе. [I]Врываются хлюсты и дама.[/I] Ах! [IХлюсты/B Здрасте, Иван Иваныч. Услышал господь молитвы наши. Живет единая неделимая, сохранились наши прибыли! IИван Иванович/B Что такое? В чем дело? IХлюсты/B Вчера господин Керенский в Москву на аэроплане прибыли. Открыли биржечку, открыли дорогую. Магазины настежь. Прилавки полны. Все торгуют. Уже открыли ресторан «Волну». IИван Иванович/B Ну?! IХлюсты/B Частная собственность — во! Все возвращено. IИван Иванович/B Но?! IХлюсты/B Генералы ходят. Лампасы на штанах. IИван Иванович/B Ах! IХлюсты/B Керенский или Милюков — одно из двух. IИван Иванович/B Ух! IХлюсты/B Больше не придется бежать ни в Константинополь, ни в Китай нам. IИван Иванович/B Господи! Какая сладость в этих звуках! В этом всеобщем, равном, тайном. Всеобщее! Равное! Тайное! Это ласкает ухо. Теперь узнают, какой я демократ. Развешу цепочку на брюхо. На палец бриллиантище — восемьсот карат. IДама/B Чего разводить разговоры порожние! Идем, накупим, нажрем пирожное! I]Все волокут корзины.[/IB]Вперебивку[/B Коробки, пуза наполним повѐрх. Выкупаемся, выжремся в миндальных, в эклерах! IХором/B Только дорваться дай нам! Эх, и насладимся мы им — всеобщим, равным и тайным, тайным, равным и прямым! Всеобщим, равным и тайным, тайным, равным и прямым. I]Занавес задергивает Театр Сатиры. Занавес — улица города.[/IB]Театр Сатиры[/B Явление второе. Смотрите в оба. Не просто явление, — явление из гроба. I]Показывается толпа.[/IB]Толпа[/B Всеобщим, равным, тайным, тайным, равным, прямым. I]Навстречу грозный Феодорчук.[/IB]Феодорчук[/B А вот я вам равный, я вам общий. IВсе/B Феодорчук! О, господи! Да ведь вы, кажется, того, — были усопший. IФеодорчук/B Молчать! Не разговаривать много! Слушайте, — воля его небесного величества господина бога. Он вчера к нам на могилу явился в полтретьего ночи и воззвал: «Воскресни, Финляндский, Эстляндский, Курляндский и прочая, и прочая, и прочая!» Стрелки не успели подвинуться на́ три, — а уже по всей России урядники, становые, губернаторы. По повелению всевышнего я, Феодорчук, городовой опять, — и величествен архи я. Эй, вы! Боже царя храни! Да здравствует монархия! IВсе/B Феодорчук! И вы думаете, что мы всеобщее, равное, тайное? Как вам, Феодорчук, не стыдно! Грех! Эх, товарищ Феодорчук, господин Феодорчук! Мы так по вас истосковались, так разволновались. Господин Феодорчук! Разрешите вас обнять, поцеловать, пригласить на вальс. IФеодорчук/B/I] Мадам, слазьте! Мусью, слазьте! Не сметь на шею верховной власти! Ату-ту-ту-ту! Ать ее! Кто там пел про демократию? [IВсе/B Что за предположение отвратительное, глупое! Да вы хоть насквозь просмотрите лупою. От сердца двигателя до последней гайки одно уважение к досточтимой нагайке. Да что рассказывать! Снимайте маски! Мы им покажем праздник первомайский! Получат от нас первомайский привет-таки. Вешайте проклятых на фонари, на ветки! Идемте, — нечего баснями тешить. Вешать — так вешать! I/I] Становитесь, — ничего, не помешает живот нам, — на четвереньки, — как полагается настоящим животным. [IХор/B Развесивши правых, развесивши левых, с камнями в оправах заснем в наших хле́вах, развесивши правых развесивши левых. I]Идут на четвереньках под предводительством Феодорчука. Театр Сатиры раздвигает занавес. Опять комната та же. Иван Иванович спит. Развешены на дереве штаны, носки, кальсоны, штиблеты. Коробки и корзины вверх дном.[/IB]Театр Сатиры[/B Смотрите картину последнюю, третью. Совершенно невозможно без смеха смотреть ее. IЖена/B/I] Спит, проклятое, и все ему мало! Ишь, животное, опять задремало! Да он еще и пьяный. Мало того, что сонный. Развесил чего-то штиблеты, кальсоны. Я тебе покажу, как пьянствовать! Эй, ты, вставай! [IИван Иванович/B/I] Держи его! Давай, давай! Покажем ему кузькину мать. [I/I] Какая такая идея? Что я? Где я? В дверьТук, тук, тук, тук, тук, тук. [IИван Иванович/B Что это еще за стук? IПервое мая[/B] (с плакатом «Первое мая. Всеобщий трудовой субботник»)[/I] Эй, которые там средь грёз и нег! Пожалте чистить грязь и снег!
К 50-летию Театра имени Вахтангова
Владимир Семенович Высоцкий
Шагают актёры в ряд, Дышат свободно. Каждый второй — лауреат Или народный. Нас тоже манила слава, Мы в школе учились тогда, Но, как нам сказал Захава, Лишь лучших берут сюда! Для лучших — и мясо из супа, Для лучших — ролей мешок, Из лучших составлена труппа, — Значит всё хорошо! Попав в этот сладостный плен, Бегут из него всё реже. Уходят из этих стен Только в главрежи. И вот начальство на бланке Печатью скрепило побег: Отныне пусть на Таганке Добрый живёт человек! Мы кое-что взять успели И кое-кого увели. И вы не осиротели, А мы — так приобрели. И… шагают театры в ряд, Вместе, хоть разных рангов, В этом во всём виноват Только Вахтангов. Другая у нас обитель, Стезя, или, там, стерня, Но спросят вас — говорите, Как Ксидиас: «Он из меня». Делитесь с нами наследством — Мы хлам не заносим в храм! Транжирьте, живя не по средствам, Идёт расточительность вам! С Таганки пришли на Арбат — Дождь не помеха. Празднует старший брат Ровно полвека.
К 15-летию Театра на Таганке
Владимир Семенович Высоцкий
Пятнадцать лет — не дата, так — Огрызок, недоедок. Полтиник — да! И четвертак. А то — ни так — ни эдак. Мы выжили пятнадцать лет. Вы думали слабо, да? А так как срока выше нет — Слобода, брат, слобода! Пятнадцать — это срок, хоть не на нарах. Кто был безус — тот стал при бороде. Мы уцелели при больших пожарах, При Когане, при взрывах и т.д. Пятнадцать лет назад такое было!.. Кто всплыл, об утонувших не жалей! Сегодня мы — те, кто у кормила, Могли б совместно справить юбилей. Сочится жизнь — коричневая жижа… Забудут нас, как вымершую чудь, В тринадцать дали нам глоток Парижа. Чтобы запоя не было — чуть-чуть. Мы вновь готовы к творческим альянсам — Когда же это станут понимать? Необходимо ехать к итальянцам, Заслать к ним вслед за Папой — нашу «Мать». «Везёт — играй!» — кричим наперебой мы. Есть для себя патрон, когда тупик. Но кто-то вытряс пулю из обоймы И из колоды вынул даму пик. Любимов наш, Боровский, Альфред Шнитке, На вас ушаты вылиты воды. Прохладно вам, промокшие до нитки? Обсохните — и снова за труды. Достойным уже розданы медали, По всем статьям — амнистия окрест. Нам по статье в «Литературке» дали, Не орден — чуть не ордер на арест. Тут одного из наших поманили Туда, куда не ходят поезда, Но вновь статью большую применили — И он теперь не едет никуда. Директоров мы стали экономить, Беречь и содержать под колпаком, — Хоть Коган был не полный Каганович, Но он не стал неполным Дупаком. Сперва сменили шило мы на мыло, Но мыло омрачило нам чело, Тогда Таганка шило возвратила — И всё теперь идёт, куда и шло. Даёшь, Таганка, сразу: «Или — или!» С ножом пристали к горлу — как не дать. Считают, что невинности лишили… Пусть думают — зачем разубеждать? А знать бы всё наверняка и сразу б, Заранее предчувствовать беду! Но всё же, сколь ни пробовали на зуб, — Мы целы на пятнадцатом году. Талантов — тьма! Созвездие, соцветье… И многие оправились от ран. В шестнадцать будет совершеннолетье, Дадут нам паспорт, может быть, загран. Всё полосами, всё должно меняться — Окажемся и в белой полосе! Нам очень скоро будет восемнадцать — Получим право голоса, как все. Мы в двадцать пять — даст бог — сочтём потери, Напишут дату на кокарде нам, А дальше можно только к высшей мере, А если нет — то к высшим орденам. Придут другие — в драме и в балете, И в опере опять поставят «Мать»… Но в пятьдесят — в другом тысячелетье — Мы будем про пятнадцать вспоминать! У нас сегодня для желудков встряска! Долой сегодня лишний интеллект! Так разговляйтесь, потому что Пасха, И пейте за пятнадцать наших лет! Пятнадцать лет — не дата, так — Огрызок, недоедок. Полтинник — да! И четвертак. А то — ни так — ни эдак. А мы живём и не горим, Хотя в огне нет брода, Чего хотим, то говорим, — Слобода, брат, слобода!
К 10-летию Театра на Таганке
Владимир Семенович Высоцкий
Легавым быть, готов был умереть я, Отгрохать юбилей — и на тот свет! Но выяснилось: вовсе не рубеж десятилетье, Не юбилей, а просто — десять лет.И всё-таки «Боржома» мне налей За юбилей. Такие даты редки! Ну ладно, хорошо, не юбилей, А, скажем, две нормальных пятилетки. Так с чем мы подошли к «неюбилею»? За что мы выпьем и поговорим? За то, что все вопросы и в «Конях», и в «Пелагее» — Ответы на историю с «Живым». Не пик и не зенит, не апогей! Но я пою от имени всех зэков — Побольше нам «Живых» и «Пелагей», Ну, словом, больше «Добрых человеков». Нам почести особые воздали: Вот деньги раньше срока за квартал, В газету заглянул, а там полным-полно регалий — Я это между строчек прочитал. Вот только про награды не найду, Нет сообщений про гастроль в загранки. Сидим в определяющем году, Как, впрочем, и в решающем, в «Таганке». Тюрьму сломали — мусор на помойку! Но будет, где головку прислонить. Затеяли на площади годков на десять стройку, Чтоб равновесие вновь восстановить. Ох, мы поездим! Ох, поколесим! В Париж мечтая, и в Челны намылясь. И будет наш театр кочевым И уличным (к тому мы и стремились). Как хорошо: мы здесь сидим без кляпа, И есть чем пить, жевать и речь вести. А эти десять лет не путь тюремного этапа — Они этап нелегкого пути. Пьём за того, кто превозмог и смог, Нас в юбилей привёл, как полководец. За пахана! Мы с ним тянули срок — Наш первый убедительный «червонец». Ещё мы пьём за спевку, смычку, спайку С друзьями с давних пор и с давних нар — За то, что на банкетах вы делили с нами пайку, Не получив за пьесу гонорар. Редеют ваши стройные ряды Писателей, которых уважаешь. За долги ваши праведны труды — Земной поклон, Абрамов и Можаич! От наших лиц остался профиль детский, Но первенец не сбит, как птица влёт, Привет тебе, Андрей, Андрей Андреич Вознесенский! И пусть второго Бог тебе пошлёт. Ах, Зина, жаль не склеилась семья У нас там, в Сезуане, — время мало. И жаль мне, что Гертруда — мать моя, И что не мать мне Василиса — Алла. Ах, Ваня, Ваня Бортник, тихий сапа! Как я горжусь, что я с тобой на ты! Как жаль, спектакль не видел Паша, Павел, Римский Папа — Он у тебя набрался б доброты. «Таганка», славься! Смейся! Плачь! Кричи! Живи и в наслажденье, и в страданье. И пусть ложатся наши кирпичи Краеугольным камнем в новом зданье.
Другие стихи этого автора
Всего: 759Гимн школе
Владимир Семенович Высоцкий
Из класса в класс мы вверх пойдем, как по ступеням, И самым главным будет здесь рабочий класс, И первым долгом мы, естественно, отменим Эксплуатацию учителями нас!Да здравствует новая школа! Учитель уронит, а ты подними! Здесь дети обоего пола Огромными станут людьми!Мы строим школу, чтобы грызть науку дерзко, Мы все разрушим изнутри и оживим, Мы серость выбелим и выскоблим до блеска, Все теневое мы перекроем световым! Так взрасти же нам школу, строитель,- Для душ наших детских теплицу, парник,- Где учатся — все, где учитель — Сам в чем-то еще ученик!
Я не люблю
Владимир Семенович Высоцкий
Я не люблю фатального исхода. От жизни никогда не устаю. Я не люблю любое время года, Когда веселых песен не пою. Я не люблю открытого цинизма, В восторженность не верю, и еще, Когда чужой мои читает письма, Заглядывая мне через плечо. Я не люблю, когда наполовину Или когда прервали разговор. Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор. Я ненавижу сплетни в виде версий, Червей сомненья, почестей иглу, Или, когда все время против шерсти, Или, когда железом по стеклу. Я не люблю уверенности сытой, Уж лучше пусть откажут тормоза! Досадно мне, что слово «честь» забыто, И что в чести наветы за глаза. Когда я вижу сломанные крылья, Нет жалости во мне и неспроста — Я не люблю насилье и бессилье, Вот только жаль распятого Христа. Я не люблю себя, когда я трушу, Досадно мне, когда невинных бьют, Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более, когда в нее плюют. Я не люблю манежи и арены, На них мильон меняют по рублю, Пусть впереди большие перемены, Я это никогда не полюблю.
Иноходец
Владимир Семенович Высоцкий
Я скачу, но я скачу иначе, По полям, по лужам, по росе… Говорят: он иноходью скачет. Это значит иначе, чем все.Но наездник мой всегда на мне,- Стременами лупит мне под дых. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Если не свободен нож от ножен, Он опасен меньше, чем игла. Вот и я оседлан и стреножен. Рот мой разрывают удила.Мне набили раны на спине, Я дрожу боками у воды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Мне сегодня предстоит бороться. Скачки! Я сегодня — фаворит. Знаю — ставят все на иноходца, Но не я — жокей на мне хрипит!Он вонзает шпоры в ребра мне, Зубоскалят первые ряды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды. Пляшут, пляшут скакуны на старте, Друг на друга злобу затая, В исступленьи, в бешенстве, в азарте, И роняют пену, как и я. Мой наездник у трибун в цене,- Крупный мастер верховой езды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды. Нет! Не будут золотыми горы! Я последним цель пересеку. Я ему припомню эти шпоры, Засбою, отстану на скаку. Колокол! Жокей мой на коне, Он смеется в предвкушеньи мзды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды! Что со мной, что делаю, как смею — Потакаю своему врагу! Я собою просто не владею, Я придти не первым не могу! Что же делать? Остается мне Вышвырнуть жокея моего И скакать, как будто в табуне, Под седлом, в узде, но без него! Я пришел, а он в хвосте плетется, По камням, по лужам, по росе. Я впервые не был иноходцем, Я стремился выиграть, как все!
Люблю тебя
Владимир Семенович Высоцкий
Люблю тебя сейчас Не тайно — напоказ. Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю. Навзрыд или смеясь, Но я люблю сейчас, А в прошлом — не хочу, а в будущем — не знаю. В прошедшем «я любил» — Печальнее могил, — Все нежное во мне бескрылит и стреножит, Хотя поэт поэтов говорил: «Я вас любил, любовь еще, быть может…» Так говорят о брошенном, отцветшем — И в этом жалость есть и снисходительность, Как к свергнутому с трона королю. Есть в этом сожаленье об ушедшем Стремленьи, где утеряна стремительность, И как бы недоверье к «я люблю». Люблю тебя теперь Без мер и без потерь, Мой век стоит сейчас — Я вен не перережу! Во время, в продолжение, теперь Я прошлым не дышу и будущим не брежу. Приду и вброд, и вплавь К тебе — хоть обезглавь! — С цепями на ногах и с гирями по пуду. Ты только по ошибке не заставь, Чтоб после «я люблю» добавил я, что «буду». Есть горечь в этом «буду», как ни странно, Подделанная подпись, червоточина И лаз для отступленья, про запас, Бесцветный яд на самом дне стакана. И словно настоящему пощечина — Сомненье в том, что «я люблю» — сейчас. Смотрю французский сон С обилием времен, Где в будущем — не так, и в прошлом — по-другому. К позорному столбу я пригвожден, К барьеру вызван я языковому. Ах, разность в языках! Не положенье — крах. Но выход мы вдвоем поищем и обрящем. Люблю тебя и в сложных временах — И в будущем, и в прошлом настоящем!..
Эй, шофёр, вези
Владимир Семенович Высоцкий
— Эй, шофёр, вези — Бутырский хутор, Где тюрьма, — да поскорее мчи! — А ты, товарищ, опоздал, ты на два года перепутал — Разбирают уж тюрьму на кирпичи. — Очень жаль, а я сегодня спозаранку По родным решил проехаться местам… Ну да ладно, что ж, шофёр, тогда вези меня в «Таганку» — Погляжу, ведь я бывал и там. — Разломали старую «Таганку» — Подчистую, всю, ко всем чертям! — Что ж, шофёр, давай назад, крути-верти свою баранку — Так ни с чем поедем по домам. Или нет, сперва давай закурим, Или лучше выпьем поскорей! Пьём за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, Чтоб не стало по России лагерей!
Эврика! Ура! Известно точно
Владимир Семенович Высоцкий
Эврика! Ура! Известно точно То, что мы потомки марсиан. Правда это Дарвину пощёчина: Он большой сторонник обезьян. По теории его выходило, Что прямой наш потомок — горилла! В школе по программам обязательным Я схватил за Дарвина пять «пар», Хохотал в лицо преподавателям И ходить стеснялся в зоопарк. В толстой клетке там, без ласки и мыла, Жил прямой наш потомок — горилла. Право, люди все обыкновенные, Но меня преследовал дурман: У своих знакомых непременно я Находил черты от обезьян. И в затылок, и в фас выходило, Что прямой наш потомок — горилла! Мне соседка Мария Исаковна, У которой с дворником роман, Говорила: «Все мы одинаковы! Все произошли от обезьян». И приятно ей, и радостно было, Что у всех у нас потомок — горилла! Мстила мне за что-то эта склочница: Выключала свет, ломала кран… Ради бога, пусть, коль ей так хочется, Думает, что все — от обезьян. Правда! Взглянёшь на неё — выходило, Что прямой наш потомок — горилла!
Штрафные батальоны
Владимир Семенович Высоцкий
Всего лишь час дают на артобстрел — Всего лишь час пехоте передышки, Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, ну а кому — до «вышки». За этот час не пишем ни строки — Молись богам войны артиллеристам! Ведь мы ж не просто так — мы штрафники, Нам не писать: «…считайте коммунистом». Перед атакой водку — вот мура! Своё отпили мы ещё в гражданку. Поэтому мы не кричим «ура» — Со смертью мы играемся в молчанку. У штрафников один закон, один конец — Коли-руби фашистского бродягу, И если не поймаешь в грудь свинец — Медаль на грудь поймаешь за отвагу. Ты бей штыком, а лучше бей рукой — Оно надёжней, да оно и тише, И ежели останешься живой — Гуляй, рванина, от рубля и выше! Считает враг: морально мы слабы — За ним и лес, и города сожжёны. Вы лучше лес рубите на гробы — В прорыв идут штрафные батальоны! Вот шесть ноль-ноль — и вот сейчас обстрел… Ну, бог войны, давай без передышки! Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, а большинству — до «вышки»…
Шторм
Владимир Семенович Высоцкий
Мы говорим не «штормы», а «шторма» — Слова выходят коротки и смачны. «Ветра» — не «ветры» — сводят нас с ума, Из палуб выкорчёвывая мачты. Мы на приметы наложили вето — Мы чтим чутьё компасов и носов. Упругие, тугие мышцы ветра Натягивают кожу парусов. На чаше звёздных — подлинных — Весов Седой Нептун судьбу решает нашу, И стая псов, голодных Гончих Псов, Надсадно воя, гонит нас на Чашу. Мы, призрак легендарного корвета, Качаемся в созвездии Весов — И словно заострились струи ветра И вспарывают кожу парусов. По курсу — тень другого корабля, Он шёл, и в штормы хода не снижая. Глядите — вон болтается петля На рее, по повешенным скучая! С ним Провиденье поступило круто: Лишь вечный штиль — и прерван ход часов, Попутный ветер словно бес попутал — Он больше не находит парусов. Нам кажется, мы слышим чей-то зов — Таинственные чёткие сигналы… Не жажда славы, гонок и призов Бросает нас на гребни и на скалы — Изведать то, чего не ведал сроду, Глазами, ртом и кожей пить простор… Кто в океане видит только воду, Тот на земле не замечает гор. Пой, ураган, нам злые песни в уши, Под череп проникай и в мысли лезь; Лей, звёздный дождь, вселяя в наши души Землёй и морем вечную болезнь!
Шофёр самосвала, не очень красив
Владимир Семенович Высоцкий
Шофер самосвала, не очень красив, Показывал стройку и вдруг заодно Он мне рассказал трюковой детектив На чёрную зависть артистам кино:«Сам МАЗ — девятнадцать, и груз — двадцать пять, И всё это — вместе со мною — на дно… Ну что — подождать? Нет, сейчас попытать И лбом выбивать лобовое стекло…»
Шофёр ругал погоду
Владимир Семенович Высоцкий
Шофёр ругал погоду И говорил: «Влияют на неё Ракеты, спутники, заводы, А в основном — жульё».
Шмоток у вечности урвать
Владимир Семенович Высоцкий
Шмоток у вечности урвать, Чтоб наслаждаться и страдать, Чтобы не слышать и неметь, Чтобы вбирать и отдавать, Чтобы иметь и не иметь, Чтоб помнить иль запоминать.
Что-то ничего не пишется
Владимир Семенович Высоцкий
Что-то ничего не пишется, Что-то ничего не ладится — Жду: а вдруг талант отыщется Или нет — какая разница!