Солнечные пятна
Шар огненный все просквозил, Все перепек, перепалил, И, как груженый лимузин, За полдень он перевалил,- Но где-то там - в зените был (Он для того и плыл туда),- Другие головы кружил, Сжигал другие города.
Еще асфальт не растопило И не позолотило крыш, Еще светило солнце лишь В одну худую светосилу, Еще стыдились нищеты Поля без всходов, лес без тени, Еще тумана лоскуты Ложились сыростью в колени,-
Но диск на тонкую черту От горизонта отделило,- Меня же фраза посетила: "Не ясен свет, пока светило Лишь набирает высоту!"
Пока гигант еще на взлете, Пока лишь начат марафон, Пока он только устремлен К зениту, к пику, к верхней ноте, И вряд ли астроном-старик Определит: На Солнце - буря,- Мы можем всласть глазеть на лик, Разинув рты и глаз не щуря.
И нам, разиням, на потребу Уверенно восходит он,- Зачем спешить к зениту Фебу? Ведь он один бежит по небу - Без конкурентов - марафон!
Но вот - зенит. Глядеть противно И больно, и нельзя без слез, Но мы - очки себе на нос, И смотрим, смотрим неотрывно, Задравши головы, как псы, Все больше жмурясь, скаля зубы,- И нам мерещатся усы - И мы пугаемся - грозу бы!
Должно быть, древний гунн Аттила Был тоже солнышком палим,- И вот при взгляде на светило Его внезапно осенило, И он избрал похожий грим.
Всем нам известные уроды (Уродам имя - легион) С доисторических времен Уроки брали у природы,- Им апогеи не претили, И, глядя вверх до слепоты, Они искали на светиле Себе подобные черты.
И если б ведало светило, Кому в пример встает оно,- Оно б затмилось и застыло, Оно бы бег остановило Внезапно, как стоп-кадр в кино.
Вон, наблюдая втихомолку Сквозь закопченное стекло - Когда особо припекло,- Один узрел на лике челку. А там - другой пустился в пляс, На солнечном кровоподтеке Увидев щели узких глаз И никотиновые щеки...
Взошла луна - вы крепко спите. Для вас светило тоже спит,- Но где-нибудь оно в зените (Круговорот, как ни пляшите)- И там палит, и там слепит!..
Похожие по настроению
Солнце, которому больно
Федор Сологуб
— Солнце, которому больно! Что за нелепая ложь! Где ты на небе найдешь Солнце, которому больно? — Солнце, смеяться довольно! Если во мне ты поешь, Разве же поешь ты безбольно? Разве же боль эта — ложь?
Солнечный луч
Игорь Северянин
В твою мечтальню солнце впрыгнуло С энергиею огневой, И, разогревшись, кошка выгнула Полоски шубки меховой. И расплескался луч в хрусталиках Цветочной вазы от Фраже, С улыбкой на диванных валиках Заметив томики Бурже… Луч попытается камелии Понюхать, в тщетном рвеньи рьян. Разглядывая рукоделия, Тебе покажет на изъян. Потом (пойми, ведь солнце молодо И пустовато, как серсо!) Чуть-чуть придать захочет золота Недопитому кюрасо… О, солнце марта любознательно, В нем шутка и предвешний хмель! Смотри, сосет оно признательно Развернутую карамель… И все стремится в сердце девичье Бесцеремонно заглянуть: Вместилась в грудь строфа ль Мицкевича, Строфа ль Мюссе вместилась в грудь? И напроказничав в мечталенке, Взглянув кокетливо в трюмо, Запрячется в конвертик маленький, В котором ты пошлешь письмо…
Стой, солнце!
Иван Алексеевич Бунин
Летят, блестят мелькающие спицы, Тоскую и дрожу, А все вперед с летящей колесницы, А все вперед гляжу. Что впереди? Обрыв, провал, пучина, Кровавый свет зари... О, если б власть и властный крик Навина: «Стой, солнце! Стой, замри!»
Гимн солнцу
Константин Бальмонт
1 Жизни податель, Светлый создатель, Солнце, тебя я пою! Пусть хоть несчастной Сделай, но страстной, Жаркой и властной Душу мою! Жизни податель, Бог и Создатель, Страшный сжигающий Свет! Дай мне — на пире Звуком быть в лире, — Лучшею в Мире Счастия нет! 2 О, как, должно быть, было это Утро Единственно в величии своем, Когда в рубинах, в неге перламутра, Зажглось ты первым творческим лучом. Над Хаосом, где каждая возможность Предчувствовала первый свой расцвет, Во всем была живая полносложность, Все было «Да», не возникало «Нет». В ликующем и пьяном Океане Тьмы тем очей глубоких ты зажгло, И не было нигде для счастья грани, Любились все, так жадно и светло. Действительность была равна с мечтою, И так же близь была светла, как даль. Чтоб песни трепетали красотою, Не надо было в них влагать печаль. Все было многолико и едино, Все нежило и чаровало взгляд, Когда из перламутра и рубина В то Утро ты соткало свой наряд. Потом, вспоив столетья, миллионы Горячих, огнецветных, страстных дней, Ты жизнь вело чрез выси и уклоны, Но в каждый взор вливало блеск огней. И много раз лик Мира изменялся, И много протекло могучих рек, Но громко голос Солнца раздавался, И песню крови слышал человек. «О, дети Солнца, как они прекрасны!» — Тот возглас перешел из уст в уста. В те дни лобзанья вечно были страстны, В лице красива каждая черта. То в Мексике, где в таинствах жестоких Цвели так страшно красные цветы, — То в Индии, где в душах светлооких Сложился блеск ума и красоты, — То там, где Апис, весь согретый кровью, Склонив чело, на нем являл звезду, И, с ним любя бесстрашною любовью, Лобзались люди в храмах, как в бреду, — То между снов пластической Эллады, Где Дионис царил и Аполлон, — Везде ты лило блеск в людские взгляды, И разум Мира в Солнце был влюблен. Как не любить светило золотое, Надежду запредельную Земли. О, вечное, высокое, святое, Созвучью нежных строк моих внемли! 3 Я все в тебе люблю Ты нам даешь цветы, Гвоздики алые, и губы роз, и маки, Из безразличья темноты Выводишь Мир, томившийся во мраке, К красивой цельности отдельной красоты, И в слитном Хаосе являются черты, Во мгле, что пред тобой, вдруг дрогнув, подается, Встают они и мы, глядят — и я и ты, Растет, поет, сверкает, и смеется, Ликует празднично все то, В чем луч горячей крови бьется, Что ночью было как ничто. Без Солнца были бы мы темными рабами, Вне понимания, что есть лучистый день, Но самоцветными камнями Теперь мечты горят, нам зримы свет и тень. Без Солнца облака — тяжелые, густые, Недвижно-мрачные, как тягостный утес, Но только ты взойдешь, — воздушно-золотые, Они воздушней детских грез, Нежней, чем мысли молодые. Ты не взойдешь еще, а Мир уже поет, Над соснами гудит звенящий ветер Мая, И влагой синею поишь ты небосвод, Всю мглу Безбрежности лучами обнимая. И вот твой яркий диск на Небеса взошел, Превыше вечных гор, горишь ты над богами, И люди Солнце пьют, ты льешь вино струями, Но страшно ты для глаз, привыкших видеть дол, На Солнце лишь глядит орел, Когда летит над облаками Но, не глядя на лик, что ослепляет всех, Мы чувствуем тебя в громах, в немой былинке, — Когда, желанный нам, услышим звонкий смех, Когда увидим луч, средь чащи, на тропинке. Мы чувствуем тебя в реке полночных звезд, И в глыбах темных туч, разорванных грозою, Когда меж них горит, манящей полосою, Воздушный семицветный мост. Тебя мы чувствуем во всем, в чем блеск алмазный, В чем свет коралловый, жемчужный иль иной Без Солнца наша жизнь была б однообразной, Теперь же мы живем мечтою вечноразной, Но более всего ласкаешь ты — весной 4 Свежей весной Все озаряющее, Нас опьяняющее Цветом, лучом, новизной, — Слабые стебли для жизни прямой укрепляющее, — Ты, пребывающее С ним, неизвестным, с тобою, любовь, и со мной! Ты теплое в радостно-грустном Апреле, Когда на заре Играют свирели, Горячее в летней поре, В палящем Июле, Родящем зернистый и сочный прилив В колосьях желтеющих нив, Что в свете лучей утонули. Ты жгучее в Африке, свет твой горит Смертельно, в час полдня, вблизи Пирамид, И в зыбях песчаных Сахары. Ты страшное в нашей России лесной, Когда, воспринявши палящий твой зной, Рокочут лесные пожары Ты в отблесках мертвых, в пределах тех стран, Где белою смертью одет Океан, Что люди зовут Ледовитым, — Где стелются версты и версты воды И вечно звенят и ломаются льды, Белея под ветром сердитым В Норвегии бледной — полночное ты, Сияньем полярным глядишь с высоты, Горишь в сочетаньях нежданных. Ты тусклое там, где взрастают лишь мхи, Цепляются в тундрах, глядят как грехи, В краях для тебя нежеланных. Но Солнцу и в тундрах предельности нет, Они получают зловещий твой свет, И, если есть черные страны, Где люди в бреду и в виденьях весь год, Там день есть меж днями, когда небосвод Миг правды дает за обманы, И тот, кто томился весь год без лучей, В миг правды богаче избранников дней. 5 Я тебя воспеваю, о, яркое жаркое Солнце, Но хоть знаю, что я и красиво и нежно пою, И хоть струны Поэта звончей золотого червонца, Я не в силах исчерпать всю властность, всю чару твою. Если б я родился не Певцом, истомленным тоскою, Если б был я звенящей блестящей свободной волной, Я украсил бы берег жемчужиной искрой морскою — Но не знал бы я, сколько сокрыто их всех глубиной. Если б я родился не стремящимся жадным Поэтом, Я расцвел бы как ландыш, как белый влюбленный цветок, Но не знал бы я, сколько цветов раскрывается летом, И душистые сны сосчитать я никак бы не мог. Так, тебя воспевая, о, счастье, о, Солнце святое, Я лишь частию слышу ликующий жизненный смех, Все люблю я в тебе, ты во всем и всегда — молодое, Но сильнее всего то, что в жизни горишь ты — для всех. 6 Люблю в тебе, что ты, согрев Франциска, Воспевшего тебя, как я пою, Ласкаешь тем же светом василиска, Лелеешь нежных птичек и змею. Меняешь бесконечно сочетанья Людей, зверей, планет, ночей, и дней, И нас ведешь дорогами страданья, Но нас ведешь к Бессмертию Огней. Люблю, что тот же самый свет могучий, Что нас ведет к немеркнущему Дню, Струить дожди, порвавши сумрак тучи, И приобщает нежных дев к огню. Но, если, озаряя и целуя, Касаешься ты мыслей, губ, и плеч, В тебе всего сильнее то люблю я, Что можешь ты своим сияньем — сжечь. Ты явственно на стоны отвечаешь, Что выбор есть меж сумраком и днем, И ты невесту с пламенем венчаешь, Когда в душе горишь своим огнем. В тот яркий день, когда владыки Рима В последний раз вступили в Карфаген, Они на пире пламени и дыма Разрушили оплот высоких стен, Но гордая супруга Газдрубала, Наперекор победному врагу, Взглянув на Солнце, про себя сказала «Еще теперь я победить могу!» И, окружив себя людьми, конями, Как на престол взошедши на костер, Она слилась с блестящими огнями, И был триумф — несбывшийся позор. И вспыхнуло не то же ли сиянье Для двух, чья страсть была сильней, чем Мир, В любовниках, чьи жаркие лобзанья Через века почувствовал Шекспир. Пленительна, как солнечная сила, Та Клеопатра, с пламенем в крови, Пленителен, пред этой Змейкой Нила, Антоний, сжегший ум в огне любви. Полубогам великого Заката Ты вспыхнуло в веках пурпурным днем, Как нам теперь, закатностью богато, Сияешь алым красочным огнем. Ты их сожгло Но в светлой мгле забвенья Земле сказало «Снова жизнь готовь!» — Над их могилой легкий звон мгновенья, Пылают маки, красные, как кровь. И как в великой грезе Македонца Царил над всей Землею ум один, Так ты одно царишь над Миром, Солнце, О, мировой закатный наш рубин! И в этот час, когда я в нежном звоне Слагаю песнь высокому Царю, Ты жжешь костры в глубоком небосклоне, И я светло, сжигая жизнь, горю! 7 О, Мироздатель, Жизнеподатель, Солнце, тебя я пою! Ты в полногласной Сказке прекрасной Сделало страстной Душу мою! Жизни податель, Бог и Создатель, Мудро сжигающий — Свет! Рад я на пире Звуком быть в лире, — Лучшего в Мире Счастия нет!
Солнце
Максимилиан Александрович Волошин
Святое око дня, тоскующий гигант! Я сам в своей груди носил твой пламень пленный, Пронизан зрением, как белый бриллиант, В багровой тьме рождавшейся вселенной.Но ты, всезрящее, покинуло меня, И я внутри ослеп, вернувшись в чресла ночи. И вот простерли мы к тебе — истоку Дня — Земля — свои цветы и я — слепые очи.Невозвратимое! Ты гаснешь в высоте, Лучи призывные кидая издалека. Но я в своей душе возжгу иное око И землю поведу к сияющей мечте!
Проводы солнца
Михаил Зенкевич
Утомилось ли солнце от дневных величий, Уронило ль голову под гильотинный косырь,- Держава расплавленная стала — ка бычий, Налитый медной кровью пузырь. Над золотою водой багровей расцвел В вереске базальтовый оскал. Медленно с могильников скал Взмывает седой орел. Дотоле дремавший впотьмах Царственный хищник раскрыл В железный веер размах Саженный бесшумных крыл. Все выше, все круче берет, И, вонзившись во мглистый пыл, Крапиной черной застыл Всполошенный закатом полет. Пропитанный пурпуром последнего луча, Меркнет внизу гранитный дол. У перистого жемчуга ширяясь и клекча, Проводы солнца справляет орел. Словно в предчувствии полуночной тоски, Кольца зрачков, созерцаньем удвоены, Алчно глотают ослепительные куски Солнечной, в жертву закланной убоины. Но ширится мрак ползущий, И, напившись червонной рудой, На скалы в хвойные пущи Спадает орел седой. Спадет и, очистив клюв И нахохлясь, замрет, дремля, Покуда, утренним ветром пахнув, Под золотеющим пологом не просияет земля… От юношеского тела на кровавом току Отвеяли светлую душу в бою. Любовью ли женской свою По нем утоплю я тоску? Никто не неволил, вынул сам Жребий смертельный смелой рукой И, убиенный, предстал небесам. Господи, душу его упокой… Взмывай же с твердыни трахитовой, Мой сумрачный дух, и клекчи, И, ширяясь в полыме, впитывай Отошедшего солнца лучи! И как падает вниз, тяжел От золота в каменной груди, Обживший граниты орел,- В тьму своей ночи и ты пади, Но в дремоте зари над собою не жди!
Подсолнечник
Надежда Тэффи
Когда оно ушло и не вернулось днем, — Великое, жестокое светило, Не думая о нем, я в садике своем Подсолнечник цветущий посадила. «Свети, свети! — сказала я ему,— Ты солнышко мое! Твоим лучом согрета, Вновь зацветет во мне, ушедшая во тьму, Душа свободного и гордого поэта!» Мы нищие — для нас ли будет день! Мы гордые — для нас ли упованья! И если черная над нами встала тень — Мы смехом заглушим свои стенанья!
Летний вечер
Василий Андреевич Жуковский
Знать, солнышко утомлено: За горы прячется оно; Луч погашает за лучом И, алым тонким облачком Задернув лик усталый свой, Уйти готово на покой. Пора ему и отдохнуть; Мы знаем, летний долог путь. Везде ж работа: на горах, В долинах, в рощах и лугах; Того согрей; тем свету дай И всех притом благословляй. Буди заснувшие цветы И им расписывай листы; Потом медвяною росой Пчелу-работницу напой И чистых капель меж листов Оставь про резвых мотыльков. Зерну скорлупку расколи И молодую из земли Былинку выведи на свет; Пичужкам приготовь обед; Тех приюти между ветвей; А тех на гнездышке согрей. И вишням дай румяный цвет; Не позабудь горячий свет Рассыпать на зеленый сад, И золотистый виноград От зноя листьями прикрыть, И колос зрелостью налить. А если жар для стад жесток, Смани их к роще в холодок; И тучку темную скопи, И травку влагой окропи, И яркой радугой с небес Сойди на темный луг и лес. А где под острою косой Трава ложится полосой, Туда безоблачно сияй И сено в копны собирай, Чтоб к ночи луг от них пестрел И с ними ряд возов скрипел. Итак, совсем немудрено, Что разгорелося оно, Что отдыхает на горах В полупотухнувших лучах И нам, сходя за небосклон, В прохладе шепчет: «Добрый сон». И вот сошло, и свет потух; Один на башне лишь петух За ним глядит, сияя, вслед… Гляди, гляди! В том пользы нет! Сейчас оно перед тобой Задернет алый завес свой. Есть и про солнышко беда: Нет ладу с сыном никогда. Оно лишь только в глубину, А он как раз на вышину; Того и жди, что заблестит; Давно за горкой он сидит. Но что ж так медлит он вставать? Все хочет солнце переждать. Вставай, вставай, уже давно Заснуло в сумерках оно. И вот он всходит; в дол глядит И бледно зелень серебрит. И ночь уж на небо взошла И тихо на небе зажгла Гостеприимные огни; И все замолкнуло в тени; И по долинам, по горам Все спит… Пора ко сну и нам.
Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче
Владимир Владимирович Маяковский
В сто сорок солнц закат пылал, в июль катилось лето, была жара, жара плыла — на даче было это. Пригорок Пушкино горбил Акуловой горою, а низ горы — деревней был, кривился крыш корою. А за деревнею — дыра, и в ту дыру, наверно, спускалось солнце каждый раз, медленно и верно. А завтра снова мир залить вставало солнце ало. И день за днем ужасно злить меня вот это стало. И так однажды разозлясь, что в страхе все поблекло, в упор я крикнул солнцу: «Слазь! довольно шляться в пекло!» Я крикнул солнцу: «Дармоед! занежен в облака ты, а тут — не знай ни зим, ни лет, сиди, рисуй плакаты!» Я крикнул солнцу: «Погоди! послушай, златолобо, чем так, без дела заходить, ко мне на чай зашло бы!» Что я наделал! Я погиб! Ко мне, по доброй воле, само, раскинув луч-шаги, шагает солнце в поле. Хочу испуг не показать — и ретируюсь задом. Уже в саду его глаза. Уже проходит садом. В окошки, в двери, в щель войдя, валилась солнца масса, ввалилось; дух переведя, заговорило басом: «Гоню обратно я огни впервые с сотворенья. Ты звал меня? Чаи гони, гони, поэт, варенье!» Слеза из глаз у самого — жара с ума сводила, но я ему — на самовар: «Ну что ж, садись, светило!» Черт дернул дерзости мои орать ему,— сконфужен, я сел на уголок скамьи, боюсь — не вышло б хуже! Но странная из солнца ясь струилась,— и степенность забыв, сижу, разговорясь с светилом постепенно. Про то, про это говорю, что-де заела Роста, а солнце: «Ладно, не горюй, смотри на вещи просто! А мне, ты думаешь, светить легко. — Поди, попробуй! — А вот идешь — взялось идти, идешь — и светишь в оба!» Болтали так до темноты — до бывшей ночи то есть. Какая тьма уж тут? На «ты» мы с ним, совсем освоясь. И скоро, дружбы не тая, бью по плечу его я. А солнце тоже: «Ты да я, нас, товарищ, двое! Пойдем, поэт, взорим, вспоем у мира в сером хламе. Я буду солнце лить свое, а ты — свое, стихами». Стена теней, ночей тюрьма под солнц двустволкой пала. Стихов и света кутерьма сияй во что попало! Устанет то, и хочет ночь прилечь, тупая сонница. Вдруг — я во всю светаю мочь — и снова день трезвонится. Светить всегда, светить везде, до дней последних донца, светить — и никаких гвоздей! Вот лозунг мой и солнца!
О знаках зодиака
Владимир Семенович Высоцкий
Неправда, над нами не бездна, не мрак,- Каталог наград и возмездий. Любуемся мы на ночной зодиак, На вечное танго созвездий. Глядим, запрокинули головы вверх, В безмолвие, тайну и вечность. Там трассы судеб и мгновенный наш век Отмечены в виде невидимых вех, Что могут хранить и беречь нас. Горячий нектар в холода февралей,- Как сладкий елей вместо грога: Льет звездную воду чудак Водолей В бездонную пасть Козерога. Вселенский поток и извилист и крут, Окрашен то ртутью, то кровью. Но, вырвавшись с мартовской мглою из пут, Могучие Рыбы на нерест плывут По Млечным потокам к верховью. Декабрьский Стрелец отстрелялся вконец, Он мается, копья ломая, И может без страха резвиться Телец На светлых урочищах мая. Из августа изголодавшийся Лев Глядит на Овена в апреле. В июнь, к Близнецам свои руки воздев, Нежнейшие девы созвездия Дев Весы превратили в качели. Лучи световые пробились сквозь мрак, Как нить Ариадны, конкретны, Но и Скорпион, и таинственный Рак От нас далеки и безвредны. На свой зодиак человек не роптал, Да звездам страшна ли опала?! Он эти созвездия с неба достал, Оправил он их в благородный металл, И тайна доступною стала.
Другие стихи этого автора
Всего: 759Гимн школе
Владимир Семенович Высоцкий
Из класса в класс мы вверх пойдем, как по ступеням, И самым главным будет здесь рабочий класс, И первым долгом мы, естественно, отменим Эксплуатацию учителями нас!Да здравствует новая школа! Учитель уронит, а ты подними! Здесь дети обоего пола Огромными станут людьми!Мы строим школу, чтобы грызть науку дерзко, Мы все разрушим изнутри и оживим, Мы серость выбелим и выскоблим до блеска, Все теневое мы перекроем световым! Так взрасти же нам школу, строитель,- Для душ наших детских теплицу, парник,- Где учатся — все, где учитель — Сам в чем-то еще ученик!
Я не люблю
Владимир Семенович Высоцкий
Я не люблю фатального исхода. От жизни никогда не устаю. Я не люблю любое время года, Когда веселых песен не пою. Я не люблю открытого цинизма, В восторженность не верю, и еще, Когда чужой мои читает письма, Заглядывая мне через плечо. Я не люблю, когда наполовину Или когда прервали разговор. Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор. Я ненавижу сплетни в виде версий, Червей сомненья, почестей иглу, Или, когда все время против шерсти, Или, когда железом по стеклу. Я не люблю уверенности сытой, Уж лучше пусть откажут тормоза! Досадно мне, что слово «честь» забыто, И что в чести наветы за глаза. Когда я вижу сломанные крылья, Нет жалости во мне и неспроста — Я не люблю насилье и бессилье, Вот только жаль распятого Христа. Я не люблю себя, когда я трушу, Досадно мне, когда невинных бьют, Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более, когда в нее плюют. Я не люблю манежи и арены, На них мильон меняют по рублю, Пусть впереди большие перемены, Я это никогда не полюблю.
Иноходец
Владимир Семенович Высоцкий
Я скачу, но я скачу иначе, По полям, по лужам, по росе… Говорят: он иноходью скачет. Это значит иначе, чем все.Но наездник мой всегда на мне,- Стременами лупит мне под дых. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Если не свободен нож от ножен, Он опасен меньше, чем игла. Вот и я оседлан и стреножен. Рот мой разрывают удила.Мне набили раны на спине, Я дрожу боками у воды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Мне сегодня предстоит бороться. Скачки! Я сегодня — фаворит. Знаю — ставят все на иноходца, Но не я — жокей на мне хрипит!Он вонзает шпоры в ребра мне, Зубоскалят первые ряды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды. Пляшут, пляшут скакуны на старте, Друг на друга злобу затая, В исступленьи, в бешенстве, в азарте, И роняют пену, как и я. Мой наездник у трибун в цене,- Крупный мастер верховой езды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды. Нет! Не будут золотыми горы! Я последним цель пересеку. Я ему припомню эти шпоры, Засбою, отстану на скаку. Колокол! Жокей мой на коне, Он смеется в предвкушеньи мзды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды! Что со мной, что делаю, как смею — Потакаю своему врагу! Я собою просто не владею, Я придти не первым не могу! Что же делать? Остается мне Вышвырнуть жокея моего И скакать, как будто в табуне, Под седлом, в узде, но без него! Я пришел, а он в хвосте плетется, По камням, по лужам, по росе. Я впервые не был иноходцем, Я стремился выиграть, как все!
Люблю тебя
Владимир Семенович Высоцкий
Люблю тебя сейчас Не тайно — напоказ. Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю. Навзрыд или смеясь, Но я люблю сейчас, А в прошлом — не хочу, а в будущем — не знаю. В прошедшем «я любил» — Печальнее могил, — Все нежное во мне бескрылит и стреножит, Хотя поэт поэтов говорил: «Я вас любил, любовь еще, быть может…» Так говорят о брошенном, отцветшем — И в этом жалость есть и снисходительность, Как к свергнутому с трона королю. Есть в этом сожаленье об ушедшем Стремленьи, где утеряна стремительность, И как бы недоверье к «я люблю». Люблю тебя теперь Без мер и без потерь, Мой век стоит сейчас — Я вен не перережу! Во время, в продолжение, теперь Я прошлым не дышу и будущим не брежу. Приду и вброд, и вплавь К тебе — хоть обезглавь! — С цепями на ногах и с гирями по пуду. Ты только по ошибке не заставь, Чтоб после «я люблю» добавил я, что «буду». Есть горечь в этом «буду», как ни странно, Подделанная подпись, червоточина И лаз для отступленья, про запас, Бесцветный яд на самом дне стакана. И словно настоящему пощечина — Сомненье в том, что «я люблю» — сейчас. Смотрю французский сон С обилием времен, Где в будущем — не так, и в прошлом — по-другому. К позорному столбу я пригвожден, К барьеру вызван я языковому. Ах, разность в языках! Не положенье — крах. Но выход мы вдвоем поищем и обрящем. Люблю тебя и в сложных временах — И в будущем, и в прошлом настоящем!..
Эй, шофёр, вези
Владимир Семенович Высоцкий
— Эй, шофёр, вези — Бутырский хутор, Где тюрьма, — да поскорее мчи! — А ты, товарищ, опоздал, ты на два года перепутал — Разбирают уж тюрьму на кирпичи. — Очень жаль, а я сегодня спозаранку По родным решил проехаться местам… Ну да ладно, что ж, шофёр, тогда вези меня в «Таганку» — Погляжу, ведь я бывал и там. — Разломали старую «Таганку» — Подчистую, всю, ко всем чертям! — Что ж, шофёр, давай назад, крути-верти свою баранку — Так ни с чем поедем по домам. Или нет, сперва давай закурим, Или лучше выпьем поскорей! Пьём за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, Чтоб не стало по России лагерей!
Эврика! Ура! Известно точно
Владимир Семенович Высоцкий
Эврика! Ура! Известно точно То, что мы потомки марсиан. Правда это Дарвину пощёчина: Он большой сторонник обезьян. По теории его выходило, Что прямой наш потомок — горилла! В школе по программам обязательным Я схватил за Дарвина пять «пар», Хохотал в лицо преподавателям И ходить стеснялся в зоопарк. В толстой клетке там, без ласки и мыла, Жил прямой наш потомок — горилла. Право, люди все обыкновенные, Но меня преследовал дурман: У своих знакомых непременно я Находил черты от обезьян. И в затылок, и в фас выходило, Что прямой наш потомок — горилла! Мне соседка Мария Исаковна, У которой с дворником роман, Говорила: «Все мы одинаковы! Все произошли от обезьян». И приятно ей, и радостно было, Что у всех у нас потомок — горилла! Мстила мне за что-то эта склочница: Выключала свет, ломала кран… Ради бога, пусть, коль ей так хочется, Думает, что все — от обезьян. Правда! Взглянёшь на неё — выходило, Что прямой наш потомок — горилла!
Штрафные батальоны
Владимир Семенович Высоцкий
Всего лишь час дают на артобстрел — Всего лишь час пехоте передышки, Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, ну а кому — до «вышки». За этот час не пишем ни строки — Молись богам войны артиллеристам! Ведь мы ж не просто так — мы штрафники, Нам не писать: «…считайте коммунистом». Перед атакой водку — вот мура! Своё отпили мы ещё в гражданку. Поэтому мы не кричим «ура» — Со смертью мы играемся в молчанку. У штрафников один закон, один конец — Коли-руби фашистского бродягу, И если не поймаешь в грудь свинец — Медаль на грудь поймаешь за отвагу. Ты бей штыком, а лучше бей рукой — Оно надёжней, да оно и тише, И ежели останешься живой — Гуляй, рванина, от рубля и выше! Считает враг: морально мы слабы — За ним и лес, и города сожжёны. Вы лучше лес рубите на гробы — В прорыв идут штрафные батальоны! Вот шесть ноль-ноль — и вот сейчас обстрел… Ну, бог войны, давай без передышки! Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, а большинству — до «вышки»…
Шторм
Владимир Семенович Высоцкий
Мы говорим не «штормы», а «шторма» — Слова выходят коротки и смачны. «Ветра» — не «ветры» — сводят нас с ума, Из палуб выкорчёвывая мачты. Мы на приметы наложили вето — Мы чтим чутьё компасов и носов. Упругие, тугие мышцы ветра Натягивают кожу парусов. На чаше звёздных — подлинных — Весов Седой Нептун судьбу решает нашу, И стая псов, голодных Гончих Псов, Надсадно воя, гонит нас на Чашу. Мы, призрак легендарного корвета, Качаемся в созвездии Весов — И словно заострились струи ветра И вспарывают кожу парусов. По курсу — тень другого корабля, Он шёл, и в штормы хода не снижая. Глядите — вон болтается петля На рее, по повешенным скучая! С ним Провиденье поступило круто: Лишь вечный штиль — и прерван ход часов, Попутный ветер словно бес попутал — Он больше не находит парусов. Нам кажется, мы слышим чей-то зов — Таинственные чёткие сигналы… Не жажда славы, гонок и призов Бросает нас на гребни и на скалы — Изведать то, чего не ведал сроду, Глазами, ртом и кожей пить простор… Кто в океане видит только воду, Тот на земле не замечает гор. Пой, ураган, нам злые песни в уши, Под череп проникай и в мысли лезь; Лей, звёздный дождь, вселяя в наши души Землёй и морем вечную болезнь!
Шофёр самосвала, не очень красив
Владимир Семенович Высоцкий
Шофер самосвала, не очень красив, Показывал стройку и вдруг заодно Он мне рассказал трюковой детектив На чёрную зависть артистам кино:«Сам МАЗ — девятнадцать, и груз — двадцать пять, И всё это — вместе со мною — на дно… Ну что — подождать? Нет, сейчас попытать И лбом выбивать лобовое стекло…»
Шофёр ругал погоду
Владимир Семенович Высоцкий
Шофёр ругал погоду И говорил: «Влияют на неё Ракеты, спутники, заводы, А в основном — жульё».
Шмоток у вечности урвать
Владимир Семенович Высоцкий
Шмоток у вечности урвать, Чтоб наслаждаться и страдать, Чтобы не слышать и неметь, Чтобы вбирать и отдавать, Чтобы иметь и не иметь, Чтоб помнить иль запоминать.
Что-то ничего не пишется
Владимир Семенович Высоцкий
Что-то ничего не пишется, Что-то ничего не ладится — Жду: а вдруг талант отыщется Или нет — какая разница!