Случай на таможне
Над Шере-метьево В ноябре третьего — Метео-условия не те. Я стою встревоженный, Бледный, но ухоженный На досмотр таможенный в хвосте.Стоял сначала, чтоб не нарываться — Я сам спиртного лишку загрузил, А впереди шмонали уругвайца, Который контрабанду провозил.Крест на груди в густой шерсти — Толпа как хором ахнет: «За ноги надо потрясти — Глядишь, чего и звякнет!»И точно: ниже живота — Смешно, да не до смеху — Висели два литых креста Пятнадцатого веку.Ох, как он сетовал: Где закон? Нету, мол! Я могу, мол, опоздать на рейс!.. Но Христа распятого В половине пятого Не пустили в Буэнос-Айрес.Мы всё-таки мудреем год от года — Распятья нам самим теперь нужны, Они богатство нашего народа, Хотя, конечно, и пережиток старины.А раньше мы во все края — И надо и не надо — Дарили лики, жития, В окладе, без оклада…Из пыльных ящиков косясь Безропотно, устало, Искусство древнее от нас, Бывало, и — сплывало.Доктор зуб высверлил, Хоть слезу мистер лил, Но таможник вынул из дупла, Чуть поддев лопатою, Мраморную статую — Целенькую, только без весла.Общупали заморского барыгу, Который подозрительно притих, — И сразу же нашли в кармане фигу, А в фиге — вместо косточки — триптих.«Зачем вам складень, пассажир? Купили бы за трёшку В «Берёзке» русский сувенир — Гармонь или матрёшку!» —«Мир-дружба! Прекратить огонь! — Попёр он как на кассу. — Козе — баян, попу — гармонь, Икону — папуасу!»Тяжело с истыми Контрабан-дистами! Этот, что статуи был лишён, Малый с подковыркою Цыкнул зубом с дыркою, Сплюнул — и уехал в Вашингтон.Как хорошо, что бдительнее стало, Таможня ищет ценный капитал — Чтоб золотинки с нимба не упало, Чтобы гвоздок с распятья не пропал!Таскают: кто — иконостас, Кто — крестик, кто — иконку, И веру в Господа от нас Увозят потихоньку.И на поездки в далеко — Навек, бесповоротно — Угодники идут легко, Пророки — неохотно.Реки льют потные! Весь я тут, вот он я — Слабый для таможни интерес. Правда возле щиколот Синий крестик выколот, Но я скажу, что это — Красный Крест.Один мулла триптих запрятал в книги. Да, контрабанда — это ремесло! Я пальцы сжал в кармане в виде фиги — На всякий случай, чтобы пронесло.Арабы нынче — ну и ну! — Европу поприжали, А мы в «шестидневную войну» Их очень поддержали.Они к нам ездят неспроста — Задумайтесь об этом! — И возят нашего Христа На встречу с Магометом.…Я пока здесь ещё, Здесь моё детищё, Всё моё — и дело, и родня! Лики — как товарищи — Смотрят понимающе С почерневших досок на меня.Сейчас, как в вытрезвителе ханыгу, Разденут — стыд и срам! — при всех святых, Найдут: в мозгу туман, в кармане фигу, Крест на ноге — и кликнут понятых!Я крест сцарапывал, кляня Судьбу, себя — всё вкупе, Но тут вступился за меня Ответственный по группе.Сказал он тихо, делово — Такого не обшаришь: Мол, вы не трогайте его (Мол, кроме водки — ничего) — Проверенный, наш товарищ!
Похожие по настроению
Контрабандисты
Эдуард Багрицкий
По рыбам, по звездам Проносит шаланду: Три грека в Одессу Везут контрабанду. На правом борту, Что над пропастью вырос: Янаки, Ставраки, Папа Сатырос. А ветер как гикнет, Как мимо просвищет, Как двинет барашком Под звонкое днище, Чтоб гвозди звенели, Чтоб мачта гудела: «Доброе дело! Хорошее дело!» Чтоб звезды обрызгали Груду наживы: Коньяк, чулки И презервативы… Ай, греческий парус! Ай, Черное море! Ай, Черное море!.. Вор на воре! . . . . . . . . . . . . . Двенадцатый час — Осторожное время. Три пограничника, Ветер и темень. Три пограничника, Шестеро глаз — Шестеро глаз Да моторный баркас… Три пограничника! Вор на дозоре! Бросьте баркас В басурманское море, Чтобы вода Под кормой загудела: **«Доброе дело! Хорошее дело!»** Чтобы по трубам, В ребра и винт, Виттовой пляской Двинул бензин. Ай, звездная полночь! Ай, Черное море! Ай, Черное море!.. Вор на воре! . . . . . . . . . . . . . Вот так бы и мне В налетающей тьме Усы раздувать, Развалясь на корме, Да видеть звезду Над бугшпритом склоненным, Да голос ломать Черноморским жаргоном, Да слушать сквозь ветер, Холодный и горький, Мотора дозорного Скороговорки! Иль правильней, может, Сжимая наган, За вором следить, Уходящим в туман… Да ветер почуять, Скользящий по жилам, Вослед парусам, Что летят по светилам… И вдруг неожиданно Встретить во тьме Усатого грека На черной корме… Так бей же по жилам, Кидайся в края, Бездомная молодость, Ярость моя! Чтоб звездами сыпалась Кровь человечья, Чтоб выстрелом рваться Вселенной навстречу, Чтоб волн запевал Оголтелый народ, Чтоб злобная песня Коверкала рот, И петь, задыхаясь, На страшном просторе: **«Ай, Черное море, Хорошее море..!»**
Стихи о советском паспорте
Владимир Владимирович Маяковский
Я волком бы        выгрыз           бюрократизм. К мандатам       почтения нету. К любым      чертям с матерями                катись любая бумажка.         Но эту… По длинному фронту            купе               и кают чиновник      учтивый движется. Сдают паспорта,         и я           сдаю мою   пурпурную книжицу. К одним паспортам —            улыбка у рта. К другим —       отношение плевое. С почтеньем       берут, например,               паспорта с двухспальным         английским левою. Глазами     доброго дядю выев, не переставая        кланяться, берут,    как будто берут чаевые, паспорт     американца. На польский —         глядят,             как в афишу коза. На польский —         выпяливают глаза в тугой     полицейской слоновости — откуда, мол,       и что это за географические новости? И не повернув        головы кочан и чувств      никаких           не изведав, берут,    не моргнув,          паспорта датчан и разных      прочих          шведов. И вдруг,     как будто          ожогом,              рот скривило      господину. Это   господин чиновник             берет мою   краснокожую паспортину. Берет —     как бомбу,          берет —              как ежа, как бритву       обоюдоострую, берет,    как гремучую           в 20 жал змею    двухметроворостую. Моргнул      многозначаще             глаз носильщика, хоть вещи      снесет задаром вам. Жандарм      вопросительно              смотрит на сыщика, сыщик     на жандарма. С каким наслажденьем             жандармской кастой я был бы     исхлестан и распят за то,    что в руках у меня             молоткастый, серпастый      советский паспорт. Я волком бы        выгрыз           бюрократизм. К мандатам       почтения нету. К любым      чертям с матерями                катись любая бумажка.         Но эту… Я  достаю      из широких штанин дубликатом       бесценного груза. Читайте,      завидуйте,            я —              гражданин Советского Союза.
Мы воспитаны в презренье к воровству
Владимир Семенович Высоцкий
Мы воспитаны в презренье к воровству И ещё — к употребленью алкоголя, В безразличье к иностранному родству, В поклоненье ко всесилию контроля.Вот — география, А вот — органика, У них там — мафия… У нас — пока никак.У нас — балет, у нас — заводы и икра, У нас — прелестные курорты и надои, Аэрофлот, Толстой, арбузы, танкера И в бронзе отлитые разные герои.Потом, позвольте-ка, Ведь там — побоище, У них — эротика… У нас… не то ещё!На миллионы, миллиарды киловатт В душе людей поднялись наши настроенья, И каждый — скажем, китобой или домкрат — Даёт нам прибыль всесоюзного значенья.Про них мы выпишем: Больная психика, У них там — хиппи же… У нас — мерси пока.Да что, товарищи, молчать про капитал, Который Маркс ещё клеймил в известной книге, У них — напалм, а тут — банкет, а тут — накал И незначительные личные интриги.И Джони с Джимами Всенаплевающе Дымят машинами… Тут нет пока ещё.Куда идём, чему завидуем подчас? Свобода слова вся пропахла нафталином. Я кончил, всё. Когда я говорил: «У нас», Имел себя в виду, а я — завмагазином.Не надо нам уже Всех тех, кто хаяли. Я еду к бабушке — Она в Израиле.
Мой черный человек в костюме сером!..
Владимир Семенович Высоцкий
Мой черный человек в костюме сером!.. Он был министром, домуправом, офицером, Как злобный клоун он менял личины И бил под дых, внезапно, без причины. И, улыбаясь, мне ломали крылья, Мой хрип порой похожим был на вой, И я немел от боли и бессилья И лишь шептал: "Спасибо, что живой". Я суеверен был, искал приметы, Что мол, пройдет, терпи, все ерунда... Я даже прорывался в кабинеты И зарекался: "Больше - никогда!" Вокруг меня кликуши голосили: "В Париж мотает, словно мы в Тюмень,- Пора такого выгнать из России! Давно пора,- видать, начальству лень". Судачили про дачу и зарплату: Мол, денег прорва, по ночам кую. Я все отдам - берите без доплаты Трехкомнатную камеру мою. И мне давали добрые советы, Чуть свысока похлопав по плечу, Мои друзья - известные поэты: Не стоит рифмовать "кричу - торчу". И лопнула во мне терпенья жила - И я со смертью перешел на ты, Она давно возле меня кружила, Побаивалась только хрипоты. Я от суда скрываться не намерен: Коль призовут - отвечу на вопрос. Я до секунд всю жизнь свою измерил И худо-бедно, но тащил свой воз. Но знаю я, что лживо, а что свято,- Я это понял все-таки давно. Мой путь один, всего один, ребята,- Мне выбора, по счастью, не дано.
Мы воспитаны в презреньи к воровству…
Владимир Семенович Высоцкий
Мы воспитаны в презреньи к воровству И еще - к употребленью алкоголя, В безразличьи к иностранному родству, В поклоненьи ко всесилию контроля. Вот - география, А вот - органика, У них там - мафия... У нас - пока никак. У нас - балет, у нас - заводы и икра, У нас - прелестные курорты и надои, Аэрофлот, Толстой, арбузы, танкера И в бронзе отлитые разные герои. Потом, позвольте-ка, Ведь там - побоище, У них - эротика, У нас - не то еще. На миллионы, миллиарды киловатт В душе людей поднялись наши настроенья,- И каждый, скажем, китобой или домкрат Дает нам прибыль всесоюзного значенья. Вот цифры выпивших, Больная психика... У них там - хиппи же, У нас - мерси пока. Да что, товарищи, молчать про капитал, Который Маркс еще клеймил в известной книге! У них - напалм, а тут - банкет, а тут - накал И незначительные личные интриги. Там - Джонни с Джимами Всенаплевающе Дымят машинами, Тут - нет пока еще. Куда идем, чему завидуем подчас! Свобода слова вся пропахла нафталином! Я кончил, все. Когда я говорил "у нас" - Имел себя в виду, а я - завмагазином. Не надо нам уже Всех тех, кто хаяли,- Я еду к бабушке - Она в Израиле.
Другие стихи этого автора
Всего: 759Гимн школе
Владимир Семенович Высоцкий
Из класса в класс мы вверх пойдем, как по ступеням, И самым главным будет здесь рабочий класс, И первым долгом мы, естественно, отменим Эксплуатацию учителями нас!Да здравствует новая школа! Учитель уронит, а ты подними! Здесь дети обоего пола Огромными станут людьми!Мы строим школу, чтобы грызть науку дерзко, Мы все разрушим изнутри и оживим, Мы серость выбелим и выскоблим до блеска, Все теневое мы перекроем световым! Так взрасти же нам школу, строитель,- Для душ наших детских теплицу, парник,- Где учатся — все, где учитель — Сам в чем-то еще ученик!
Я не люблю
Владимир Семенович Высоцкий
Я не люблю фатального исхода. От жизни никогда не устаю. Я не люблю любое время года, Когда веселых песен не пою. Я не люблю открытого цинизма, В восторженность не верю, и еще, Когда чужой мои читает письма, Заглядывая мне через плечо. Я не люблю, когда наполовину Или когда прервали разговор. Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор. Я ненавижу сплетни в виде версий, Червей сомненья, почестей иглу, Или, когда все время против шерсти, Или, когда железом по стеклу. Я не люблю уверенности сытой, Уж лучше пусть откажут тормоза! Досадно мне, что слово «честь» забыто, И что в чести наветы за глаза. Когда я вижу сломанные крылья, Нет жалости во мне и неспроста — Я не люблю насилье и бессилье, Вот только жаль распятого Христа. Я не люблю себя, когда я трушу, Досадно мне, когда невинных бьют, Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более, когда в нее плюют. Я не люблю манежи и арены, На них мильон меняют по рублю, Пусть впереди большие перемены, Я это никогда не полюблю.
Иноходец
Владимир Семенович Высоцкий
Я скачу, но я скачу иначе, По полям, по лужам, по росе… Говорят: он иноходью скачет. Это значит иначе, чем все.Но наездник мой всегда на мне,- Стременами лупит мне под дых. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Если не свободен нож от ножен, Он опасен меньше, чем игла. Вот и я оседлан и стреножен. Рот мой разрывают удила.Мне набили раны на спине, Я дрожу боками у воды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Мне сегодня предстоит бороться. Скачки! Я сегодня — фаворит. Знаю — ставят все на иноходца, Но не я — жокей на мне хрипит!Он вонзает шпоры в ребра мне, Зубоскалят первые ряды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды. Пляшут, пляшут скакуны на старте, Друг на друга злобу затая, В исступленьи, в бешенстве, в азарте, И роняют пену, как и я. Мой наездник у трибун в цене,- Крупный мастер верховой езды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды. Нет! Не будут золотыми горы! Я последним цель пересеку. Я ему припомню эти шпоры, Засбою, отстану на скаку. Колокол! Жокей мой на коне, Он смеется в предвкушеньи мзды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды! Что со мной, что делаю, как смею — Потакаю своему врагу! Я собою просто не владею, Я придти не первым не могу! Что же делать? Остается мне Вышвырнуть жокея моего И скакать, как будто в табуне, Под седлом, в узде, но без него! Я пришел, а он в хвосте плетется, По камням, по лужам, по росе. Я впервые не был иноходцем, Я стремился выиграть, как все!
Люблю тебя
Владимир Семенович Высоцкий
Люблю тебя сейчас Не тайно — напоказ. Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю. Навзрыд или смеясь, Но я люблю сейчас, А в прошлом — не хочу, а в будущем — не знаю. В прошедшем «я любил» — Печальнее могил, — Все нежное во мне бескрылит и стреножит, Хотя поэт поэтов говорил: «Я вас любил, любовь еще, быть может…» Так говорят о брошенном, отцветшем — И в этом жалость есть и снисходительность, Как к свергнутому с трона королю. Есть в этом сожаленье об ушедшем Стремленьи, где утеряна стремительность, И как бы недоверье к «я люблю». Люблю тебя теперь Без мер и без потерь, Мой век стоит сейчас — Я вен не перережу! Во время, в продолжение, теперь Я прошлым не дышу и будущим не брежу. Приду и вброд, и вплавь К тебе — хоть обезглавь! — С цепями на ногах и с гирями по пуду. Ты только по ошибке не заставь, Чтоб после «я люблю» добавил я, что «буду». Есть горечь в этом «буду», как ни странно, Подделанная подпись, червоточина И лаз для отступленья, про запас, Бесцветный яд на самом дне стакана. И словно настоящему пощечина — Сомненье в том, что «я люблю» — сейчас. Смотрю французский сон С обилием времен, Где в будущем — не так, и в прошлом — по-другому. К позорному столбу я пригвожден, К барьеру вызван я языковому. Ах, разность в языках! Не положенье — крах. Но выход мы вдвоем поищем и обрящем. Люблю тебя и в сложных временах — И в будущем, и в прошлом настоящем!..
Эй, шофёр, вези
Владимир Семенович Высоцкий
— Эй, шофёр, вези — Бутырский хутор, Где тюрьма, — да поскорее мчи! — А ты, товарищ, опоздал, ты на два года перепутал — Разбирают уж тюрьму на кирпичи. — Очень жаль, а я сегодня спозаранку По родным решил проехаться местам… Ну да ладно, что ж, шофёр, тогда вези меня в «Таганку» — Погляжу, ведь я бывал и там. — Разломали старую «Таганку» — Подчистую, всю, ко всем чертям! — Что ж, шофёр, давай назад, крути-верти свою баранку — Так ни с чем поедем по домам. Или нет, сперва давай закурим, Или лучше выпьем поскорей! Пьём за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, Чтоб не стало по России лагерей!
Эврика! Ура! Известно точно
Владимир Семенович Высоцкий
Эврика! Ура! Известно точно То, что мы потомки марсиан. Правда это Дарвину пощёчина: Он большой сторонник обезьян. По теории его выходило, Что прямой наш потомок — горилла! В школе по программам обязательным Я схватил за Дарвина пять «пар», Хохотал в лицо преподавателям И ходить стеснялся в зоопарк. В толстой клетке там, без ласки и мыла, Жил прямой наш потомок — горилла. Право, люди все обыкновенные, Но меня преследовал дурман: У своих знакомых непременно я Находил черты от обезьян. И в затылок, и в фас выходило, Что прямой наш потомок — горилла! Мне соседка Мария Исаковна, У которой с дворником роман, Говорила: «Все мы одинаковы! Все произошли от обезьян». И приятно ей, и радостно было, Что у всех у нас потомок — горилла! Мстила мне за что-то эта склочница: Выключала свет, ломала кран… Ради бога, пусть, коль ей так хочется, Думает, что все — от обезьян. Правда! Взглянёшь на неё — выходило, Что прямой наш потомок — горилла!
Штрафные батальоны
Владимир Семенович Высоцкий
Всего лишь час дают на артобстрел — Всего лишь час пехоте передышки, Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, ну а кому — до «вышки». За этот час не пишем ни строки — Молись богам войны артиллеристам! Ведь мы ж не просто так — мы штрафники, Нам не писать: «…считайте коммунистом». Перед атакой водку — вот мура! Своё отпили мы ещё в гражданку. Поэтому мы не кричим «ура» — Со смертью мы играемся в молчанку. У штрафников один закон, один конец — Коли-руби фашистского бродягу, И если не поймаешь в грудь свинец — Медаль на грудь поймаешь за отвагу. Ты бей штыком, а лучше бей рукой — Оно надёжней, да оно и тише, И ежели останешься живой — Гуляй, рванина, от рубля и выше! Считает враг: морально мы слабы — За ним и лес, и города сожжёны. Вы лучше лес рубите на гробы — В прорыв идут штрафные батальоны! Вот шесть ноль-ноль — и вот сейчас обстрел… Ну, бог войны, давай без передышки! Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, а большинству — до «вышки»…
Шторм
Владимир Семенович Высоцкий
Мы говорим не «штормы», а «шторма» — Слова выходят коротки и смачны. «Ветра» — не «ветры» — сводят нас с ума, Из палуб выкорчёвывая мачты. Мы на приметы наложили вето — Мы чтим чутьё компасов и носов. Упругие, тугие мышцы ветра Натягивают кожу парусов. На чаше звёздных — подлинных — Весов Седой Нептун судьбу решает нашу, И стая псов, голодных Гончих Псов, Надсадно воя, гонит нас на Чашу. Мы, призрак легендарного корвета, Качаемся в созвездии Весов — И словно заострились струи ветра И вспарывают кожу парусов. По курсу — тень другого корабля, Он шёл, и в штормы хода не снижая. Глядите — вон болтается петля На рее, по повешенным скучая! С ним Провиденье поступило круто: Лишь вечный штиль — и прерван ход часов, Попутный ветер словно бес попутал — Он больше не находит парусов. Нам кажется, мы слышим чей-то зов — Таинственные чёткие сигналы… Не жажда славы, гонок и призов Бросает нас на гребни и на скалы — Изведать то, чего не ведал сроду, Глазами, ртом и кожей пить простор… Кто в океане видит только воду, Тот на земле не замечает гор. Пой, ураган, нам злые песни в уши, Под череп проникай и в мысли лезь; Лей, звёздный дождь, вселяя в наши души Землёй и морем вечную болезнь!
Шофёр самосвала, не очень красив
Владимир Семенович Высоцкий
Шофер самосвала, не очень красив, Показывал стройку и вдруг заодно Он мне рассказал трюковой детектив На чёрную зависть артистам кино:«Сам МАЗ — девятнадцать, и груз — двадцать пять, И всё это — вместе со мною — на дно… Ну что — подождать? Нет, сейчас попытать И лбом выбивать лобовое стекло…»
Шофёр ругал погоду
Владимир Семенович Высоцкий
Шофёр ругал погоду И говорил: «Влияют на неё Ракеты, спутники, заводы, А в основном — жульё».
Шмоток у вечности урвать
Владимир Семенович Высоцкий
Шмоток у вечности урвать, Чтоб наслаждаться и страдать, Чтобы не слышать и неметь, Чтобы вбирать и отдавать, Чтобы иметь и не иметь, Чтоб помнить иль запоминать.
Что-то ничего не пишется
Владимир Семенович Высоцкий
Что-то ничего не пишется, Что-то ничего не ладится — Жду: а вдруг талант отыщется Или нет — какая разница!