Про любовь в каменном веке
А ну, отдай мой каменный топор! И шкур моих набедренных не тронь! Молчи, не вижу я тебя в упор — Сиди, вон, и поддерживай огонь!Выгадывать не смей на мелочах, Не опошляй семейный наш уклад! Не убрана пещера и очаг — Разбаловалась ты в матриархат!Придержи свое мнение: Я — глава, и мужчина — я! Соблюдай отношения Первобытнообщинныя.Там мамонта убьют — поднимут вой, Начнут добычу поровну делить… Я не могу весь век сидеть с тобой — Мне надо хоть кого-нибудь убить!Старейшины сейчас придут ко мне, Смотри ещё — не выйди голой к ним! В век каменный — и не достать камней! Мне стыдно перед племенем моим!Пять бы жён мне — наверное, Разобрался бы с вами я! Но дела мои — скверные, Потому — моногамия.А всё твоя проклятая родня! Мой дядя, что достался кабану, Когда был жив, предупреждал меня: Нельзя из людоедок брать жену!Не ссорь меня с общиной — это ложь, Что будто к тебе кто-то пристаёт, Не клевещи на нашу молодёжь, Она надежда наша и оплот!Ну что глядишь — тебя пока не бьют! Отдай топор — добром тебя прошу! И шкуры где? Ведь люди засмеют!.. До трёх считаю, после — задушу!
Похожие по настроению
Клятва мужняя
Александр Петрович Сумароков
Бываютъ иногда, по участи злой, жоны, Жесточе Тизифоны; Сей ядъ, Есть адъ, Страданье безъ отрадъ. Жену прелюту, Имѣлъ какой то мужъ; И сколько онъ ни былъ, противъ ее, ни дюжъ, Однако онъ страдалъ по всякую минуту; Какъ бритва, такъ была она ко злу, остра; Противу, въ домѣ, всѣхъ, какъ буря, такъ быстра. Имѣвъ со всѣми ссору круту, Во всю кричала мочь, И день и ночь: Слуга, служанка, мужъ, и гость, и сынъ, и дочь, Бѣги скоряе прочь, Или терпи различно огорченье, И нестерпимое мученье, И болѣе себѣ спокойствія не прочь. Ни чѣмъ ее съ пути кривова мужъ не сдвинулъ. И кинулъ. Мой жаръ уже, сказалъ, къ тебѣ на вѣки минулъ; А естьли о тебѣ я вздохи испущу, Или когда хоть мало погрущу, Или тебя во вѣки не забуду, Пускай я двѣ жены такихъ имѣти буду.
Любовь
Владимир Владимирович Маяковский
Мир   опять     цветами оброс, у мира    весенний вид. И вновь     встает        нерешенный вопрос — о женщинах       и о любви. Мы любим парад,          нарядную песню. Говорим красиво,          выходя на митинг. Но часто     под этим,          покрытый плесенью, старенький-старенький бытик. Поет на собранье:          «Вперед, товарищи... А дома,     забыв об арии сольной, орет на жену,        что щи не в наваре и что    огурцы        плоховато просолены. Живет с другой —          киоск в ширину, бельем —      шантанная дива. Но тонким чулком           попрекает жену: — Компрометируешь            пред коллективом. — То лезут к любой,          была бы с ногами. Пять баб     переменит           в течение суток. У нас, мол,       свобода,            а не моногамия. Долой мещанство          и предрассудок! С цветка на цветок           молодым стрекозлом порхает,      летает          и мечется. Одно ему      в мире          кажется злом — это   алиментщица. Он рад умереть, экономя треть, три года     судиться рад: и я, мол, не я, и она не моя, и я вообще       кастрат. А любят, так будь          монашенкой верной — тиранит          ревностью           всякий пустяк и мерит     любовь         на калибр револьверный, неверной      в затылок           пулю пустя. Четвертый —        герой десятка сражений, а так,    что любо-дорого, бежит    в перепуге         от туфли жениной, простой туфли Мосторга. А другой     стрелу любви           иначе метит, путает     — ребенок этакий — уловленье       любимой           в романические сети с повышеньем         подчиненной по тарифной сетке... По женской линии тоже вам не райские скинии. Простенького паренька подцепила      барынька. Он работать,        а ее          не удержать никак — бегает за клёшем          каждого бульварника. Что ж,    сиди       и в плаче           Нилом нилься. Ишь! —    Жених! — Для кого ж я, милые, женился? Для себя —       или для них? — У родителей          и дети этакого сорта: — Что родители?          И мы             не хуже, мол! — Занимаются        любовью в виде спорта, не успев      вписаться в комсомол. И дальше,      к деревне,           быт без движеньица — живут, как и раньше,            из года в год. Вот так же       замуж выходят              и женятся, как покупают        рабочий скот. Если будет      длиться так           за годом годик, то,   скажу вам прямо, не сумеет      разобрать           и брачный кодекс, где отец и дочь,         который сын и мама. Я не за семью.        В огне            и в дыме синем выгори     и этого старья кусок, где шипели       матери-гусыни и детей     стерег        отец-гусак! Нет.   Но мы живем коммуной               плотно, в общежитиях               грязнеет кожа тел. Надо   голос      подымать за чистоплотность отношений наших           и любовных дел. Не отвиливай —         мол, я не венчан. Нас   не поп скрепляет тарабарящий. Надо    обвязать         и жизнь мужчин и женщин словом,     нас объединяющим:                «Товарищи».
Мужчины
Владимир Солоухин
[I]Б. П. Розановой[/I] Пусть вороны гибель вещали И кони топтали жнивье, Мужскими считались вещами Кольчуга, седло и копье. Во время военной кручины В полях, в ковылях, на снегу Мужчины, Мужчины, Мужчины Пути заступали врагу. Пусть жены в ночи голосили И пролитой крови не счесть, Мужской принадлежностью были Мужская отвага и честь. Таится лицо под личиной, Но глаз пистолета свинцов. Мужчины, Мужчины, Мужчины К барьеру вели подлецов. А если звезда не светила И решкой ложилась судьба, Мужским достоянием было Короткое слово — борьба. Пусть небо черно, как овчина, И проблеска нету вдали, Мужчины, Мужчины, Мужчины В остроги сибирские шли. Я слухам нелепым не верю,— Мужчины теперь, говорят, В присутствии сильных немеют, В присутствии женщин сидят. И сердце щемит без причины, И сила ушла из плеча. Мужчины, Мужчины, Мужчины, Вы помните тяжесть меча? Врага, показавшего спину, Стрелы и копья острие, Мужчины, Мужчины, Мужчины, Вы помните званье свое? А женщина — женщиной будет: И мать, и сестра, и жена, Уложит она, и разбудит, И даст на дорогу вина. Проводит и мужа и сына, Обнимет на самом краю… Мужчины, Мужчины, Мужчины, Вы слышите песню мою?
Про любовь в эпоху Возрождения
Владимир Семенович Высоцкий
Может быть, выпив пол-литру Некий художник от бед, Встретил чужую палитру И посторонний мольберт.Дело теперь за немногим — Нужно натуры живой, Глядь — симпатичные ноги С гордой идут головой.Он подбегает к Венере: «Знаешь ли ты, говорят — Данте к своей, Алигьери, Запросто шастает в ад!Ада с тобой нам не надо — Холодно в царстве теней… Кличут меня Леонардо. Так раздевайся скорей!Я тебя даже нагую Действием не оскорблю — Ну дай я тебя нарисую Или из глины слеплю!»Но отвечала сестричка: «Как же вам не ай-яй-яй! Честная я католичка — И несогласная я!Вот испохабились нынче — Так и таскают в постель! Ишь Леонардо да Винчи! Тоже какой Рафаэль!С детства я против распутства — Не соглашуся ни в жисть! Да мало ль что ты — для искусства, Сперва, давай-ка, женись!Там и разденемся в спальной — Как у людей повелось… Да мало ль что ты гениальный! Мы не глупее, небось!»«Что ж, у меня — вдохновенье, Можно сказать, что экстаз!» — Крикнул художник в волненье… Свадьбу сыграли на раз.…Женщину с самого низа Встретил я раз в темноте — Это была Мона Лиза В точности как на холсте.Бывшим подругам в Сорренто Хвасталась эта змея: «Ловко я интеллигента Заполучила в мужья!..»Вкалывал он больше года — Весь этот длительный срок Всё ухмылялась Джоконда: Мол, дурачок, дурачок!…В песне разгадка даётся Тайны улыбки, а в ней — Женское племя смеётся Над простодушьем мужей!
Про любовь в Средние века
Владимир Семенович Высоцкий
Сто сарацинов я убил во славу ей — Прекрасной Даме посвятил я сто смертей! Но сам король, лукавый сир, затеял рыцарский турнир. Я ненавижу всех известных королей! Вот мой соперник — рыцарь Круглого стола. Чужую грудь мне под копьё король послал, Но в сердце нежное её моё направлено копьё… Мне наплевать на королевские дела! Герб на груди его — там плаха и петля, Но будет дырка там, как в днище корабля. Он самый первый фаворит, к нему король благоволит, Но мне сегодня наплевать на короля! Король сказал: «Он с вами справится шаля!» И пошутил: «Пусть будет пухом вам земля!» Я буду пищей для червей, тогда он женится на ней… Простит мне Бог, я презираю короля! Вот подан знак — друг друга взглядом пепеля, Коней мы гоним, задыхаясь и пыля. Забрало поднято — изволь! Ах, как волнуется король!.. Но мне, ей-богу, наплевать на короля! Теперь всё кончено — пусть отдохнут поля. Вот хлещет кровь его на стебли ковыля. Король от бешенства дрожит, но мне она принадлежит! Мне так сегодня наплевать на короля!… Нет, в замке счастливо мы не зажили с ней — Король в поход послал на сотни долгих дней. Не ждёт меня мой идеал, ведь он — король, а я — вассал, И рано, видимо, плевать на королей!
Я любил и женщин и проказы…
Владимир Семенович Высоцкий
Я любил и женщин и проказы: Что ни день, то новая была,— И ходили устные рассказы Про мои любовные дела. И однажды как-то на дороге Рядом с морем — с этим не шути — Встретил я одну из очень многих На моем на жизненном пути. А у ней — широкая натура, А у ней — открытая душа, А у ней — отличная фигура,— А у меня в кармане — ни гроша. Ну а ей — в подарок нужно кольца; Кабаки, духи из первых рук,— А взамен — немного удовольствий От ее сомнительных услуг. «Я тебе,— она сказала,— Вася, Дорогое самое отдам!..» Я сказал: «За сто рублей согласен, — Если больше — с другом пополам!» Женщины — как очень злые кони: Захрипит, закусит удила!.. Может, я чего-нибудь не понял, Но она обиделась — ушла. ...Через месяц улеглись волненья — Через месяц вновь пришла она,— У меня такое ощущенье, Что ее устроила цена!
Другие стихи этого автора
Всего: 759Гимн школе
Владимир Семенович Высоцкий
Из класса в класс мы вверх пойдем, как по ступеням, И самым главным будет здесь рабочий класс, И первым долгом мы, естественно, отменим Эксплуатацию учителями нас!Да здравствует новая школа! Учитель уронит, а ты подними! Здесь дети обоего пола Огромными станут людьми!Мы строим школу, чтобы грызть науку дерзко, Мы все разрушим изнутри и оживим, Мы серость выбелим и выскоблим до блеска, Все теневое мы перекроем световым! Так взрасти же нам школу, строитель,- Для душ наших детских теплицу, парник,- Где учатся — все, где учитель — Сам в чем-то еще ученик!
Я не люблю
Владимир Семенович Высоцкий
Я не люблю фатального исхода. От жизни никогда не устаю. Я не люблю любое время года, Когда веселых песен не пою. Я не люблю открытого цинизма, В восторженность не верю, и еще, Когда чужой мои читает письма, Заглядывая мне через плечо. Я не люблю, когда наполовину Или когда прервали разговор. Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор. Я ненавижу сплетни в виде версий, Червей сомненья, почестей иглу, Или, когда все время против шерсти, Или, когда железом по стеклу. Я не люблю уверенности сытой, Уж лучше пусть откажут тормоза! Досадно мне, что слово «честь» забыто, И что в чести наветы за глаза. Когда я вижу сломанные крылья, Нет жалости во мне и неспроста — Я не люблю насилье и бессилье, Вот только жаль распятого Христа. Я не люблю себя, когда я трушу, Досадно мне, когда невинных бьют, Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более, когда в нее плюют. Я не люблю манежи и арены, На них мильон меняют по рублю, Пусть впереди большие перемены, Я это никогда не полюблю.
Иноходец
Владимир Семенович Высоцкий
Я скачу, но я скачу иначе, По полям, по лужам, по росе… Говорят: он иноходью скачет. Это значит иначе, чем все.Но наездник мой всегда на мне,- Стременами лупит мне под дых. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Если не свободен нож от ножен, Он опасен меньше, чем игла. Вот и я оседлан и стреножен. Рот мой разрывают удила.Мне набили раны на спине, Я дрожу боками у воды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Мне сегодня предстоит бороться. Скачки! Я сегодня — фаворит. Знаю — ставят все на иноходца, Но не я — жокей на мне хрипит!Он вонзает шпоры в ребра мне, Зубоскалят первые ряды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды. Пляшут, пляшут скакуны на старте, Друг на друга злобу затая, В исступленьи, в бешенстве, в азарте, И роняют пену, как и я. Мой наездник у трибун в цене,- Крупный мастер верховой езды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды. Нет! Не будут золотыми горы! Я последним цель пересеку. Я ему припомню эти шпоры, Засбою, отстану на скаку. Колокол! Жокей мой на коне, Он смеется в предвкушеньи мзды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды! Что со мной, что делаю, как смею — Потакаю своему врагу! Я собою просто не владею, Я придти не первым не могу! Что же делать? Остается мне Вышвырнуть жокея моего И скакать, как будто в табуне, Под седлом, в узде, но без него! Я пришел, а он в хвосте плетется, По камням, по лужам, по росе. Я впервые не был иноходцем, Я стремился выиграть, как все!
Люблю тебя
Владимир Семенович Высоцкий
Люблю тебя сейчас Не тайно — напоказ. Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю. Навзрыд или смеясь, Но я люблю сейчас, А в прошлом — не хочу, а в будущем — не знаю. В прошедшем «я любил» — Печальнее могил, — Все нежное во мне бескрылит и стреножит, Хотя поэт поэтов говорил: «Я вас любил, любовь еще, быть может…» Так говорят о брошенном, отцветшем — И в этом жалость есть и снисходительность, Как к свергнутому с трона королю. Есть в этом сожаленье об ушедшем Стремленьи, где утеряна стремительность, И как бы недоверье к «я люблю». Люблю тебя теперь Без мер и без потерь, Мой век стоит сейчас — Я вен не перережу! Во время, в продолжение, теперь Я прошлым не дышу и будущим не брежу. Приду и вброд, и вплавь К тебе — хоть обезглавь! — С цепями на ногах и с гирями по пуду. Ты только по ошибке не заставь, Чтоб после «я люблю» добавил я, что «буду». Есть горечь в этом «буду», как ни странно, Подделанная подпись, червоточина И лаз для отступленья, про запас, Бесцветный яд на самом дне стакана. И словно настоящему пощечина — Сомненье в том, что «я люблю» — сейчас. Смотрю французский сон С обилием времен, Где в будущем — не так, и в прошлом — по-другому. К позорному столбу я пригвожден, К барьеру вызван я языковому. Ах, разность в языках! Не положенье — крах. Но выход мы вдвоем поищем и обрящем. Люблю тебя и в сложных временах — И в будущем, и в прошлом настоящем!..
Эй, шофёр, вези
Владимир Семенович Высоцкий
— Эй, шофёр, вези — Бутырский хутор, Где тюрьма, — да поскорее мчи! — А ты, товарищ, опоздал, ты на два года перепутал — Разбирают уж тюрьму на кирпичи. — Очень жаль, а я сегодня спозаранку По родным решил проехаться местам… Ну да ладно, что ж, шофёр, тогда вези меня в «Таганку» — Погляжу, ведь я бывал и там. — Разломали старую «Таганку» — Подчистую, всю, ко всем чертям! — Что ж, шофёр, давай назад, крути-верти свою баранку — Так ни с чем поедем по домам. Или нет, сперва давай закурим, Или лучше выпьем поскорей! Пьём за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, Чтоб не стало по России лагерей!
Эврика! Ура! Известно точно
Владимир Семенович Высоцкий
Эврика! Ура! Известно точно То, что мы потомки марсиан. Правда это Дарвину пощёчина: Он большой сторонник обезьян. По теории его выходило, Что прямой наш потомок — горилла! В школе по программам обязательным Я схватил за Дарвина пять «пар», Хохотал в лицо преподавателям И ходить стеснялся в зоопарк. В толстой клетке там, без ласки и мыла, Жил прямой наш потомок — горилла. Право, люди все обыкновенные, Но меня преследовал дурман: У своих знакомых непременно я Находил черты от обезьян. И в затылок, и в фас выходило, Что прямой наш потомок — горилла! Мне соседка Мария Исаковна, У которой с дворником роман, Говорила: «Все мы одинаковы! Все произошли от обезьян». И приятно ей, и радостно было, Что у всех у нас потомок — горилла! Мстила мне за что-то эта склочница: Выключала свет, ломала кран… Ради бога, пусть, коль ей так хочется, Думает, что все — от обезьян. Правда! Взглянёшь на неё — выходило, Что прямой наш потомок — горилла!
Штрафные батальоны
Владимир Семенович Высоцкий
Всего лишь час дают на артобстрел — Всего лишь час пехоте передышки, Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, ну а кому — до «вышки». За этот час не пишем ни строки — Молись богам войны артиллеристам! Ведь мы ж не просто так — мы штрафники, Нам не писать: «…считайте коммунистом». Перед атакой водку — вот мура! Своё отпили мы ещё в гражданку. Поэтому мы не кричим «ура» — Со смертью мы играемся в молчанку. У штрафников один закон, один конец — Коли-руби фашистского бродягу, И если не поймаешь в грудь свинец — Медаль на грудь поймаешь за отвагу. Ты бей штыком, а лучше бей рукой — Оно надёжней, да оно и тише, И ежели останешься живой — Гуляй, рванина, от рубля и выше! Считает враг: морально мы слабы — За ним и лес, и города сожжёны. Вы лучше лес рубите на гробы — В прорыв идут штрафные батальоны! Вот шесть ноль-ноль — и вот сейчас обстрел… Ну, бог войны, давай без передышки! Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, а большинству — до «вышки»…
Шторм
Владимир Семенович Высоцкий
Мы говорим не «штормы», а «шторма» — Слова выходят коротки и смачны. «Ветра» — не «ветры» — сводят нас с ума, Из палуб выкорчёвывая мачты. Мы на приметы наложили вето — Мы чтим чутьё компасов и носов. Упругие, тугие мышцы ветра Натягивают кожу парусов. На чаше звёздных — подлинных — Весов Седой Нептун судьбу решает нашу, И стая псов, голодных Гончих Псов, Надсадно воя, гонит нас на Чашу. Мы, призрак легендарного корвета, Качаемся в созвездии Весов — И словно заострились струи ветра И вспарывают кожу парусов. По курсу — тень другого корабля, Он шёл, и в штормы хода не снижая. Глядите — вон болтается петля На рее, по повешенным скучая! С ним Провиденье поступило круто: Лишь вечный штиль — и прерван ход часов, Попутный ветер словно бес попутал — Он больше не находит парусов. Нам кажется, мы слышим чей-то зов — Таинственные чёткие сигналы… Не жажда славы, гонок и призов Бросает нас на гребни и на скалы — Изведать то, чего не ведал сроду, Глазами, ртом и кожей пить простор… Кто в океане видит только воду, Тот на земле не замечает гор. Пой, ураган, нам злые песни в уши, Под череп проникай и в мысли лезь; Лей, звёздный дождь, вселяя в наши души Землёй и морем вечную болезнь!
Шофёр самосвала, не очень красив
Владимир Семенович Высоцкий
Шофер самосвала, не очень красив, Показывал стройку и вдруг заодно Он мне рассказал трюковой детектив На чёрную зависть артистам кино:«Сам МАЗ — девятнадцать, и груз — двадцать пять, И всё это — вместе со мною — на дно… Ну что — подождать? Нет, сейчас попытать И лбом выбивать лобовое стекло…»
Шофёр ругал погоду
Владимир Семенович Высоцкий
Шофёр ругал погоду И говорил: «Влияют на неё Ракеты, спутники, заводы, А в основном — жульё».
Шмоток у вечности урвать
Владимир Семенович Высоцкий
Шмоток у вечности урвать, Чтоб наслаждаться и страдать, Чтобы не слышать и неметь, Чтобы вбирать и отдавать, Чтобы иметь и не иметь, Чтоб помнить иль запоминать.
Что-то ничего не пишется
Владимир Семенович Высоцкий
Что-то ничего не пишется, Что-то ничего не ладится — Жду: а вдруг талант отыщется Или нет — какая разница!