Про двух громилов, братьев Прова и Николая
Как в селе Большие Вилы, Где ещё сгорел сарай, Жили-были два громилы Огромадной жуткой силы — Братья Пров и Николай.Николай — что понахальней — По ошибке лес скосил, Ну а Пров в опочивальни Рушил стены — и входил.Как братья не вяжут лыка, Пьют отвар из чаги — Все от мала до велика Прячутся в овраге.В общем, лопнуло терпенье: Ведь добро — своё, не чьё, Начинать вооруженье И идти на усмиренье Порешило мужичьё.Николай — что понахальней — В тот момент быка ломал, Ну а Пров в какой-то спальне С маху стену прошибал.«Эй, братан, гляди: ватага, С кольями. Да слышь ли, Чтой-то нынче из оврага Рановато вышли!»Так, неудобно сразу драться — Наш мужик так не привык, Стали прежде задираться: «Для чего, скажите, братцы, Нужен вам безрогий бык?!»Николаю это странно: «Если жалко вам быка — С удовольствием с братаном Можем вам намять бока!»Где-то в поле замер заяц, Постоял — и ходу… Пров ломается, мерзавец, Сотворивши шкоду.«Ну-ка, кто попробуй, вылезь — Вмиг разделаюсь с врагом!» Мужики перекрестились, Всей ватагой навалились: Кто — багром, кто — батогом.Николай, печась о брате, Первый натиск отражал, Ну а Пров укрылся в хате И оттуда хохотал.От могучего напора Развалилась хата, Пров оттяпал ползабора Для спасенья брата.«Хватит, брат, обороняться — Пропадать так пропадать! Коля, нечего стесняться, — Колья начали ломаться, — Надо, Коля, нападать!»По мужьям да по ребятам Будут бабы слёзы лить… Но решили оба брата С наступленьем погодить.«Гляди в оба, братень, — Со спины заходят!» — «Может, оборотень?» — «Не похоже вроде!»Дело в том, что к нам в селенье Напросился на ночлег И остался до Успенья, А потом — на поселенье Никчемушный человек.И сейчас вот из-за крика Ни один не услыхал: Этот самый горемыка Чтой-то братьям приказал.Кровь уже лилась ручьями — Так о чём же речь-то? «Бей братьёв!» Но вдруг с братьями Сотворилось нечто:Братьев как бы подкосило — Стали братья отступать, Будто вмиг лишились силы… Мужичьё их попросило Больше бед не сотворять.…Долго думали-гадали, Что блаженный им сказал. Но, как затылков ни чесали, Ни один не угадал.И решили: он заклятьем Обладает, видно… Ну а он сказал лишь: «Братья, Как же вам не стыдно!»
Похожие по настроению
Братья разбойники
Александр Сергеевич Пушкин
Не стая воронов слеталась На груды тлеющих костей, За Волгой, ночью, вкруг огней Удалых шайка собиралась. Какая смесь одежд и лиц, Племен, наречий, состояний! Из хат, из келий, из темниц Они стеклися для стяжаний! Здесь цель одна для всех сердец — Живут без власти, без закона. Меж ними зрится и беглец С брегов воинственного Дона, И в черных локонах еврей, И дикие сыны степей, Калмык, башкирец безобразный, И рыжий финн, и с ленью праздной Везде кочующий цыган! Опасность, кровь, разврат, обман — Суть узы страшного семейства Тот их, кто с каменной душой Прошел все степени злодейства; Кто режет хладною рукой Вдовицу с бедной сиротой, Кому смешно детей стенанье, Кто не прощает, не щадит, Кого убийство веселит, Как юношу любви свиданье. Затихло всё, теперь луна Свой бледный свет на них наводит, И чарка пенного вина Из рук в другие переходит. Простерты на земле сырой Иные чутко засыпают, И сны зловещие летают Над их преступной головой. Другим рассказы сокращают Угрюмой ночи праздный час; Умолкли все — их занимает Пришельца нового рассказ, И всё вокруг его внимает: «Нас было двое: брат и я. Росли мы вместе; нашу младость Вскормила чуждая семья: Нам, детям, жизнь была не в радость; Уже мы знали нужды глас, Сносили горькое презренье, И рано волновало нас Жестокой зависти мученье. Не оставалось у сирот Ни бедной хижинки, ни поля; Мы жили в горе, средь забот, Наскучила нам эта доля, И согласились меж собой Мы жребий испытать иной; В товарищи себе мы взяли Булатный нож да темну ночь; Забыли робость и печали, А совесть отогнали прочь. Ах, юность, юность удалая! Житье в то время было нам, Когда, погибель презирая, Мы всё делили пополам. Бывало только месяц ясный Взойдет и станет средь небес, Из подземелия мы в лес Идем на промысел опасный. За деревом сидим и ждем: Идет ли позднею дорогой Богатый жид иль поп убогой, — Всё наше! всё себе берем. Зимой бывало в ночь глухую Заложим тройку удалую, Поем и свищем, и стрелой Летим над снежной глубиной. Кто не боялся нашей встречи? Завидели в харчевне свечи — Туда! к воротам, и стучим, Хозяйку громко вызываем, Вошли — всё даром: пьем, едим И красных девушек ласкаем! И что ж? попались молодцы; Не долго братья пировали; Поймали нас — и кузнецы Нас друг ко другу приковали, И стража отвела в острог. Я старший был пятью годами И вынесть больше брата мог. В цепях, за душными стенами Я уцелел — он изнемог. С трудом дыша, томим тоскою, В забвеньи, жаркой головою Склоняясь к моему плечу, Он умирал, твердя всечасно: «Мне душно здесь… я в лес хочу… Воды, воды!..» но я напрасно Страдальцу воду подавал: Он снова жаждою томился, И градом пот по нем катился. В нем кровь и мысли волновал Жар ядовитого недуга; Уж он меня не узнавал И поминутно призывал К себе товарища и друга. Он говорил: «где скрылся ты? Куда свой тайный путь направил? Зачем мой брат меня оставил Средь этой смрадной темноты? Не он ли сам от мирных пашен Меня в дремучий лес сманил, И ночью там, могущ и страшен, Убийству первый научил? Теперь он без меня на воле Один гуляет в чистом поле, Тяжелым машет кистенем И позабыл в завидной доле Он о товарище совсем!..» То снова разгорались в нем Докучной совести мученья: Пред ним толпились привиденья, Грозя перстом издалека. Всех чаще образ старика, Давно зарезанного нами, Ему на мысли приходил; Больной, зажав глаза руками, За старца так меня молил: «Брат! сжалься над его слезами! Не режь его на старость лет… Мне дряхлый крик его ужасен… Пусти его — он не опасен; В нем крови капли теплой нет… Не смейся, брат, над сединами, Не мучь его… авось мольбами Смягчит за нас он божий гнев!..» Я слушал, ужас одолев; Хотел унять больного слезы И удалить пустые грезы. Он видел пляски мертвецов, В тюрьму пришедших из лесов То слышал их ужасный шопот, То вдруг погони близкий тoпoт, И дико взгляд его сверкал, Стояли волосы горою, И весь как лист он трепетал. То мнил уж видеть пред собою На площадях толпы людей, И страшный ход до места казни, И кнут, и грозных палачей… Без чувств, исполненный боязни, Брат упадал ко мне на грудь. Так проводил я дни и ночи, Не мог минуты отдохнуть, И сна не знали наши очи. Но молодость свое взяла: Вновь силы брата возвратились, Болезнь ужасная прошла, И с нею грезы удалились. Воскресли мы. Тогда сильней Взяла тоска по прежней доле; Душа рвалась к лесам и к воле, Алкала воздуха полей. Нам тошен был и мрак темницы, И сквозь решетки свет денницы, И стражи клик, и звон цепей, И легкой шум залетной птицы. По улицам однажды мы, В цепях, для городской тюрьмы Сбирали вместе подаянье, И согласились в тишине Исполнить давнее желанье; Река шумела в стороне, Мы к ней — и с берегов высоких Бух! поплыли в водах глубоких. Цепями общими гремим, Бьем волны дружными ногами, Песчаный видим островок И, рассекая быстрый ток, Туда стремимся. Вслед за нами Кричат: «лови! лови! уйдут!» Два стража издали плывут, Но уж на остров мы ступаем, Оковы камнем разбиваем, Друг с друга рвем клочки одежд, Отягощенные водою… Погоню видим за собою; Но смело, полные надежд, Сидим и ждем. Один уж тонет, То захлебнется, то застонет И как свинец пошел ко дну. Другой проплыл уж глубину, С ружьем в руках, он в брод упрямо, Не внемля крику моему, Идет, но в голову ему Два камня полетели прямо — И хлынула на волны кровь; Он утонул — мы в воду вновь, За нами гнаться не посмели, Мы берегов достичь успели И в лес ушли. Но бедный брат… И труд и волн осенний хлад Недавних сил его лишили: Опять недуг его сломил, И злые грезы посетили. Три дня больной не говорил И не смыкал очей дремотой; В четвертый грустною заботой, Казалось, он исполнен был; Позвал меня, пожал мне руку, Потухший взор изобразил Одолевающую муку; Рука задрогла, он вздохнул И на груди моей уснул. Над хладным телом я остался, Три ночи с ним не расставался, Всё ждал, очнется ли мертвец? И горько плакал. Наконец Взял заступ; грешную молитву Над братней ямой совершил И тело в землю схоронил… Потом на прежнюю ловитву Пошел один… Но прежних лет Уж не дождусь: их нет, как нет! Пиры, веселые ночлеги И наши буйные набеги — Могила брата всё взяла. Влачусь угрюмый, одинокой, Окаменел мой дух жестокой, И в сердце жалость умерла Но иногда щажу морщины: Мне страшно резать старика; На беззащитные седины Не подымается рука. Я помню, как в тюрьме жестокой Больной, в цепях, лишенный сил, Без памяти, в тоске глубокой За старца брат меня молил».
Две козы
Александр Петрович Сумароков
Когда то двѣ козы вотъ такъ то жизнь теряли, Собаки вмѣсто паркъ ихъ время пряли; Всей силой козы въ лѣсъ отъ нихъ текутъ; Однако за собой и псовъ они влекутъ; Но быстростію ногъ злодѣевъ увѣряли, Что скроются въ лѣсу, А имъ одинъ желвакъ оставятъ на носу: Такія мысли псамъ двѣ козочки вперяли. Въ лѣсъ узкой былъ проходъ; Не. можно вдругъ волочь въ ворота двухъ подводъ. На почтѣ добѣжавъ до самыхъ тѣхъ воротъ, Осталися они спасенія въ надеждѣ; Однако завели двѣ дуры разговоръ: Вступили въ споръ, Которой дурѣ преждѣ, Ийти на Пановъ дворъ: Не къ стати тѣ затѣи: Я внука Амалтеи: А я отъ той козы, котору Галатеи, Въ Даръ далъ Циклопъ, Преславный Полифемъ единоглазный лопъ. О знатномъ родѣ враки, И парки и собаки, Не много чтутъ: Застали ихъ собаки тутъ, И родословіе козамъ истолковали: А именно: псы козъ до крошечки сжяѣвали.
Два прохожія
Александр Петрович Сумароков
Шли два прохожія: нашелъ одинъ топоръ, И на пути они имѣя разговоръ, Вступили ьъ споръ: Другой сказалъ: такъ мы нашли находку: А тотъ отвѣтствовалъ: заткни себѣ ты глотку; Находка не твоя, Не мы нашли, нашолъ то я; Такъ стала быть находка та моя. Пришли въ деревню: гдѣ топоръ вы братцы взяли, Спросили ихъ: Намъ надобенъ топоръ, и для ради самихъ. Связали, Какъ воровъ, Съ дубьемъ бѣгутъ, со всѣхъ дворовъ, И всѣ кричатъ: топоръ деревни етой, Таковъ и едаковъ примѣтой. По всей о топорѣ деревнѣ шумъ; Крестьяня завсегда въ такихъ случаяхъ дружны. Хозяинъ топора въ то время всѣмъ былъ кумъ, Всѣ стали кумовья, и куму всѣ услужны, А бабы всѣ кумы. Прохожій, кто топоръ одинъ себѣ наслѣдилъ, Не во единственномъ числѣ уже забредилъ, И говорилъ: погибли братецъ мы: А тотъ ему на то: заткни себѣ ты глотку; Не я нашолъ находку: И словъ, и такъ и сякъ, мой другъ, не изгибай. Одинъ нашолъ топоръ, одинъ и погибай.
Два брата здесь лежат
Александр Петрович Сумароков
Два брата здесь лежат: один во весь свой век Был честный, а притом несчастный человек. Другой с бездельствами век прожил неразлучно И жил по саму смерть свою благополучно. Не воздан праведник, без казни умер плут, — Конечно, будет нам еще по смерти суд.
Два брата (Стихотворение в прозе)
Иван Сергеевич Тургенев
То было видение…Передо мною появилось два ангела… два гения.Я говорю: ангелы… гении — потому что у обоих на обнаженных телах не было никакой одежды и за плечами у каждого вздымались сильные длинные крылья.Оба — юноши. Один — несколько полный, гладкокожий, чернокудрый. Глаза карие, с поволокой, с густыми ресницами; взгляд вкрадчивый, веселый и жадный. Лицо прелестное, пленительное, чуть-чуть дерзкое, чуть-чуть злое. Алые пухлявые губы слегка вздрагивают. Юноша улыбается, как власть имеющий — самоуверенно и лениво; пышный цветочный венок слегка покоится на блестящих волосах, почти касаясь бархатных бровей. Пестрая шкурка леопарда, перехваченная золотой стрелою, легко повисла с округлого плеча на выгнутое бедро. Перья крыльев отливают розовым цветом; концы их ярко-красны, точно омочены багряной, свежей кровью. От времени до времени они трепещут быстро, с приятным серебристым шумом, шумом весеннего дождя. Другой был худ и желтоват телом. Ребра слабо виднелись при каждом вдыхании. Волосы белокурые, жидкие, прямые; огромные, круглые, бледно-серые глаза… взгляд беспокойный и странно-светлый. Все черты лица заостренные; маленький полураскрытый рот с рыбьими зубами; сжатый, орлиный нос, выдающийся подбородок, покрытый беловатым пухом. Эти сухие губы ни разу, никогда не улыбнулись. То было правильное, страшное, безжалостное лицо! (Впрочем, и у первого, у красавца, — лицо, хоть и милое и сладкое, жалости не выражало тоже.) Вокруг головы второго зацепилось несколько пустых поломанных колосьев, перевитых поблеклой былинкой. Грубая серая ткань обвивала чресла; крылья за спиною, темно-синие, матового цвета, двигались тихо и грозно. Оба юноши казались неразлучными товарищами.Каждый из них опирался на плечо другого. Мягкая ручка первого лежала, как виноградный грозд, на сухой ключице второго; узкая кисть второго с длинными тонкими пальцами протянулась, как змея, по женоподобной груди первого. И послышался мне голос… Вот что произнес он: «Перед тобой Любовь и Голод — два родных брата, две коренных основы всего живущего. Всё, что живет — движется, чтобы питаться; и питается, чтобы воспроизводить. Любовь и Голод — цель их одна: нужно, чтобы жизнь не прекращалась, собственная и чужая — все та же, всеобщая жизнь».
Битва с предками
Николай Алексеевич Заболоцкий
Ночь гремела в бочки, в банки, В дупла сосен, в дудки бури, Ночь под маской истуканки Выжгла ляписом лазури. Ночь гремела самодуркой, Всё к чертям летело, к черту. Волк, ударен штукатуркой, Несся, плача, пряча морду. Вепрь, муха, всё собранье Птиц, повыдернуто с сосен, »Ах,— кричало,— наказанье! Этот ветер нам несносен!» В это время, грустно воя, Шел медведь, слезой накапав. Он лицо свое больное Нес на вытянутых лапах. »Ночь!— кричал.— Иди ты к шуту, Отвяжись ты, Вельзевулша!» Ночь кричала: «Буду! Буду!» Ну и ветер тоже дул же! Так, скажу, проклятый ветер Дул, как будто рвался порох! Вот каков был русский север, Где деревья без подпорок. Солдат Слышу бури страшный шум, Слышу ветра дикий вой, Но привычный знает ум: Тут не черт, не домовой, Тут ре демон, не русалка, Не бирюк, не лешачиха, Но простых деревьев свалка. После бури будет тихо. Предки Это вовсе не известно, Хотя мысль твоя понятна. Посмотри: под нами бездна, Облаков несутся пятна. Только ты, дитя рассудка, От рожденья нездоров, Полагаешь — это шутка, Столкновения ветров. Солдат Предки, полно вам, отстаньте! Вы, проклятые кроты, Землю трогать перестаньте, Открывая ваши рты. Непонятным наказаньем Вы готовы мне грозить. Объяснитесь на прощанье, Что желаете просить? Предки Предки мы, и предки вам, Тем, которым столько дел. Мы столетье пополам Рассекаем и предел Представляем вашим бредням, Предпочтенье даем средним — Тем, которые рожают, Тем, которые поют, Никому не угрожают, Ничего не создают. Солдат Предки, как же? Ваша глупость Невозможна, хуже смерти! Ваша правда обернулась В косных неучей усердье! Ночью, лежа на кровати, Вижу голую жену,— Вот она сидит без платья, Поднимаясь в вышину. Вся пропахла молоком… Предки, разве правда в этом? Нет, клянуся молотком, Я желаю быть одетым! Предки Ты дурак, жена не дура, Но природы лишь сосуд. Велика ее фигура, Два младенца грудь сосут. Одного под зад ладонью Держит крепко, а другой, Наполняя воздух вонью, На груди лежит дугой. Солдат Хорошо, но как понять, Чем приятна эта мать? Предки Объясняем: женщин брюхо, Очень сложное на взгляд, Состоит жилищем духа Девять месяцев подряд. Там младенец в позе Будды Получает форму тела, Голова его раздута, Чтобы мысль в ней кипела, Чтобы пуповины провод, Крепко вставленный в пупок, Словно вытянутый хобот, Не мешал развитью ног. Солдат Предки, всё это понятно, Но, однако, важно знать, Не пойдем ли мы обратно, Если будем лишь рожать? Предки Дурень ты и старый мерин, Недоносок рыжей клячи! Твой рассудок непомерен, Верно, выдуман иначе. Ветры, бейте в крепкий молот, Сосны, бейте прямо в печень, Чтобы, надвое расколот, Был бродяга изувечен! Солдат Прочь! Молчать! Довольно! Или Уничтожу всех на месте! Мертвецам — лежать в могиле, Марш в могилу и не лезьте! Пусть попы над вами стонут, Пусть над вами воют черти, Я же, предками нетронут, Буду жить до самой смерти! В это время дуб, встревожен, Раскололся. В это время Волк пронесся, огорошен, Защищая лапой темя. Вепрь, муха, целый храмик Муравьев, большая выдра — Всё летело вверх ногами, О деревья шкуру выдрав. Лишь солдат, закрытый шлемом, Застегнув свою шинель, Возвышался, словно демон Невоспитанных земель. И полуночная птица, Обитательница трав, Принесла ему водицы, Ветку дерева сломав.
Частушки к спектаклю «Живой»
Владимир Семенович Высоцкий
Видно, острая заноза В душу врезалась ему, Только зря ушел с колхоза — Хуже будет одному. Ведь его не село До такого довело. [BR] Воронку бы власть — любого Он бы прятал в «воронки», А особенно — Живого, Только руки коротки! Чёрный Ворон, что ты вьёшься Над Живою головой? Пашка-Ворон, зря смеёшься: Лисапед еще не твой! Как бы через село Пашку вспять не понесло! [BR] Мотяков, твой громкий голос — Не на век, не на года, Этот голос — тонкий волос, Лопнет — раз и навсегда! Уж как наше село И не то ещё снесло! [BR] Петя Долгий в сельсовете — Как Господь на небеси, Хорошо бы эти Пети Долго жили на Руси! Ну а в наше село Гузенкова занесло. [BR] Больно Федька загордился, Больно требовательным стал: Ангел с неба появился — Он и ангела прогнал! Ходит в наше село Ангел редко, как назло! [BR] Эй, кому бока намяли? Кто там ходит без рогов? Мотякова обломали, Стал комолый Мотяков! Так бежал через село — Потерял аж два кило! [BR] Без людей да без получки До чего, Фомич, дойдёшь?! Так и знай — дойдёшь до ручки, С горя горькую запьёшь! Знает наше село, Что с такими-то было! [BR] Настрадался в одиночку, Закрутился блудный сын. То ль судьбе он влепит точку То ль судьба — в лопатки клин. Что ни делал — как назло, Завертело, замело. [BR] Колос вырос из побега Всем невзгодам супротив. Он промыкался, побегал — И вернулся в коллектив. Уж как наше село Снова члена обрело! Хватит роги ломать, как коровам, Перевинчивать, перегибать, А не то, Гузенков с Мотяковым, Мы покажем вам кузькину мать!
Мы живём в большом селе Большие Вилы
Владимир Семенович Высоцкий
Мы живём в большом селе Большие Вилы, Нас два брата, два громилы. Я ошибочно скосил дубову рощу, Брату — это даже проще.Нас все любят, но боятся жутко — Вдвоём мы Не жидки! Мы с понятьем, конечно, не шутка — Убьём по Ошибке.Вот послали нас всем миром — мы и плачем — К чертям собачьим, к чертям собачьим, Но нашли мы избавление от смерти И сами вышли в собачьи черти!Мы теперь овёс едим горстями. Кто скажется — Под дых ему! И с предшествующими чертями Собачимся По-ихнему.Ну побыли мы чертями — и обратно: Понятно, приятно! Если встретим мы кого-нибудь дорогой — Брат просит: «Не трогай!»Я ещё чуть-чуть тренировался — Гнул дула На танке. И поэтому братан боялся — Я: «Здравствуй!» Он — в дамки!Жить можно бы, и даже — смело, Но нет подходящего дела. Так и мыкаемся с братом по свету, А дела подходящего нету.Я всегда кричу братану: «Гляди в оба, Братень! Я маленько поотстану, Может, обо- ротень!»Но послали на селе нас, как и раньше, Куда подальше, куда подальше… Мы же с братиком протопали планету — Такого места в помине нету!И задумали мы с братом думку Вдвоём мы В три смены… Брат все двери искусал — и всё ж дотумкал: Пойдём мы В спортсмены!
Козел отпущения
Владимир Семенович Высоцкий
В заповеднике (вот в каком — забыл) Жил да был Козел — роги длинные, — Хоть с волками жил — не по-волчьи выл — Блеял песенки, да все козлиные. И пощипывал он травку, и нагуливал бока, Не услышишь от него худого слова, — Толку было с него, правда, как с козла молока, Но вреда, однако, тоже — никакого. Жил на выпасе, возле озерка, Не вторгаясь в чужие владения,- Но заметили скромного Козлика И избрали в козлы отпущения! Например, Медведь — баламут и плут — Обхамит кого-нибудь по-медвежьему,- Враз Козла найдут, приведут и бьют: По рогам ему и промеж ему... Не противился он, серенький, насилию со злом, А сносил побои весело и гордо. Сам Медведь сказал: «Робяты, я горжусь Козлом — Героическая личность, козья морда!» Берегли Козла как наследника,- Вышло даже в лесу запрещение С территории заповедника Отпускать Козла отпущения. А Козел себе все скакал козлом, Но пошаливать он стал втихимолочку: Как-то бороду завязал узлом — Из кустов назвал Волка сволочью. А когда очередное отпущенье получал — Все за то, что волки лишку откусили, — Он, как будто бы случайно, по-медвежьи зарычал,- Но внимания тогда не обратили. Пока хищники меж собой дрались, В заповеднике крепло мнение, Что дороже всех медведей и лис — Дорогой Козел отпущения! Услыхал Козел — да и стал таков: «Эй, вы, бурые, — кричит, — эй вы, пегие! Отниму у вас рацион волков И медвежие привилегии! Покажу вам "козью морду" настоящую в лесу, Распишу туда-сюда по трафарету, — Всех на роги намотаю и по кочкам разнесу, И ославлю по всему по белу свету! Не один из вас будет землю жрать, Все подохнете без прощения,— Отпускать грехи кому — это мне решать: Это я — Козел отпущения!» ...В заповеднике (вот в каком забыл) Правит бал Козел не по-прежнему: Он с волками жил — и по-волчьи взвыл, И орет теперь по-медвежьему.
Другие стихи этого автора
Всего: 759Гимн школе
Владимир Семенович Высоцкий
Из класса в класс мы вверх пойдем, как по ступеням, И самым главным будет здесь рабочий класс, И первым долгом мы, естественно, отменим Эксплуатацию учителями нас!Да здравствует новая школа! Учитель уронит, а ты подними! Здесь дети обоего пола Огромными станут людьми!Мы строим школу, чтобы грызть науку дерзко, Мы все разрушим изнутри и оживим, Мы серость выбелим и выскоблим до блеска, Все теневое мы перекроем световым! Так взрасти же нам школу, строитель,- Для душ наших детских теплицу, парник,- Где учатся — все, где учитель — Сам в чем-то еще ученик!
Я не люблю
Владимир Семенович Высоцкий
Я не люблю фатального исхода. От жизни никогда не устаю. Я не люблю любое время года, Когда веселых песен не пою. Я не люблю открытого цинизма, В восторженность не верю, и еще, Когда чужой мои читает письма, Заглядывая мне через плечо. Я не люблю, когда наполовину Или когда прервали разговор. Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор. Я ненавижу сплетни в виде версий, Червей сомненья, почестей иглу, Или, когда все время против шерсти, Или, когда железом по стеклу. Я не люблю уверенности сытой, Уж лучше пусть откажут тормоза! Досадно мне, что слово «честь» забыто, И что в чести наветы за глаза. Когда я вижу сломанные крылья, Нет жалости во мне и неспроста — Я не люблю насилье и бессилье, Вот только жаль распятого Христа. Я не люблю себя, когда я трушу, Досадно мне, когда невинных бьют, Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более, когда в нее плюют. Я не люблю манежи и арены, На них мильон меняют по рублю, Пусть впереди большие перемены, Я это никогда не полюблю.
Иноходец
Владимир Семенович Высоцкий
Я скачу, но я скачу иначе, По полям, по лужам, по росе… Говорят: он иноходью скачет. Это значит иначе, чем все.Но наездник мой всегда на мне,- Стременами лупит мне под дых. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Если не свободен нож от ножен, Он опасен меньше, чем игла. Вот и я оседлан и стреножен. Рот мой разрывают удила.Мне набили раны на спине, Я дрожу боками у воды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Мне сегодня предстоит бороться. Скачки! Я сегодня — фаворит. Знаю — ставят все на иноходца, Но не я — жокей на мне хрипит!Он вонзает шпоры в ребра мне, Зубоскалят первые ряды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды. Пляшут, пляшут скакуны на старте, Друг на друга злобу затая, В исступленьи, в бешенстве, в азарте, И роняют пену, как и я. Мой наездник у трибун в цене,- Крупный мастер верховой езды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды. Нет! Не будут золотыми горы! Я последним цель пересеку. Я ему припомню эти шпоры, Засбою, отстану на скаку. Колокол! Жокей мой на коне, Он смеется в предвкушеньи мзды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды! Что со мной, что делаю, как смею — Потакаю своему врагу! Я собою просто не владею, Я придти не первым не могу! Что же делать? Остается мне Вышвырнуть жокея моего И скакать, как будто в табуне, Под седлом, в узде, но без него! Я пришел, а он в хвосте плетется, По камням, по лужам, по росе. Я впервые не был иноходцем, Я стремился выиграть, как все!
Люблю тебя
Владимир Семенович Высоцкий
Люблю тебя сейчас Не тайно — напоказ. Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю. Навзрыд или смеясь, Но я люблю сейчас, А в прошлом — не хочу, а в будущем — не знаю. В прошедшем «я любил» — Печальнее могил, — Все нежное во мне бескрылит и стреножит, Хотя поэт поэтов говорил: «Я вас любил, любовь еще, быть может…» Так говорят о брошенном, отцветшем — И в этом жалость есть и снисходительность, Как к свергнутому с трона королю. Есть в этом сожаленье об ушедшем Стремленьи, где утеряна стремительность, И как бы недоверье к «я люблю». Люблю тебя теперь Без мер и без потерь, Мой век стоит сейчас — Я вен не перережу! Во время, в продолжение, теперь Я прошлым не дышу и будущим не брежу. Приду и вброд, и вплавь К тебе — хоть обезглавь! — С цепями на ногах и с гирями по пуду. Ты только по ошибке не заставь, Чтоб после «я люблю» добавил я, что «буду». Есть горечь в этом «буду», как ни странно, Подделанная подпись, червоточина И лаз для отступленья, про запас, Бесцветный яд на самом дне стакана. И словно настоящему пощечина — Сомненье в том, что «я люблю» — сейчас. Смотрю французский сон С обилием времен, Где в будущем — не так, и в прошлом — по-другому. К позорному столбу я пригвожден, К барьеру вызван я языковому. Ах, разность в языках! Не положенье — крах. Но выход мы вдвоем поищем и обрящем. Люблю тебя и в сложных временах — И в будущем, и в прошлом настоящем!..
Эй, шофёр, вези
Владимир Семенович Высоцкий
— Эй, шофёр, вези — Бутырский хутор, Где тюрьма, — да поскорее мчи! — А ты, товарищ, опоздал, ты на два года перепутал — Разбирают уж тюрьму на кирпичи. — Очень жаль, а я сегодня спозаранку По родным решил проехаться местам… Ну да ладно, что ж, шофёр, тогда вези меня в «Таганку» — Погляжу, ведь я бывал и там. — Разломали старую «Таганку» — Подчистую, всю, ко всем чертям! — Что ж, шофёр, давай назад, крути-верти свою баранку — Так ни с чем поедем по домам. Или нет, сперва давай закурим, Или лучше выпьем поскорей! Пьём за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, Чтоб не стало по России лагерей!
Эврика! Ура! Известно точно
Владимир Семенович Высоцкий
Эврика! Ура! Известно точно То, что мы потомки марсиан. Правда это Дарвину пощёчина: Он большой сторонник обезьян. По теории его выходило, Что прямой наш потомок — горилла! В школе по программам обязательным Я схватил за Дарвина пять «пар», Хохотал в лицо преподавателям И ходить стеснялся в зоопарк. В толстой клетке там, без ласки и мыла, Жил прямой наш потомок — горилла. Право, люди все обыкновенные, Но меня преследовал дурман: У своих знакомых непременно я Находил черты от обезьян. И в затылок, и в фас выходило, Что прямой наш потомок — горилла! Мне соседка Мария Исаковна, У которой с дворником роман, Говорила: «Все мы одинаковы! Все произошли от обезьян». И приятно ей, и радостно было, Что у всех у нас потомок — горилла! Мстила мне за что-то эта склочница: Выключала свет, ломала кран… Ради бога, пусть, коль ей так хочется, Думает, что все — от обезьян. Правда! Взглянёшь на неё — выходило, Что прямой наш потомок — горилла!
Штрафные батальоны
Владимир Семенович Высоцкий
Всего лишь час дают на артобстрел — Всего лишь час пехоте передышки, Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, ну а кому — до «вышки». За этот час не пишем ни строки — Молись богам войны артиллеристам! Ведь мы ж не просто так — мы штрафники, Нам не писать: «…считайте коммунистом». Перед атакой водку — вот мура! Своё отпили мы ещё в гражданку. Поэтому мы не кричим «ура» — Со смертью мы играемся в молчанку. У штрафников один закон, один конец — Коли-руби фашистского бродягу, И если не поймаешь в грудь свинец — Медаль на грудь поймаешь за отвагу. Ты бей штыком, а лучше бей рукой — Оно надёжней, да оно и тише, И ежели останешься живой — Гуляй, рванина, от рубля и выше! Считает враг: морально мы слабы — За ним и лес, и города сожжёны. Вы лучше лес рубите на гробы — В прорыв идут штрафные батальоны! Вот шесть ноль-ноль — и вот сейчас обстрел… Ну, бог войны, давай без передышки! Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, а большинству — до «вышки»…
Шторм
Владимир Семенович Высоцкий
Мы говорим не «штормы», а «шторма» — Слова выходят коротки и смачны. «Ветра» — не «ветры» — сводят нас с ума, Из палуб выкорчёвывая мачты. Мы на приметы наложили вето — Мы чтим чутьё компасов и носов. Упругие, тугие мышцы ветра Натягивают кожу парусов. На чаше звёздных — подлинных — Весов Седой Нептун судьбу решает нашу, И стая псов, голодных Гончих Псов, Надсадно воя, гонит нас на Чашу. Мы, призрак легендарного корвета, Качаемся в созвездии Весов — И словно заострились струи ветра И вспарывают кожу парусов. По курсу — тень другого корабля, Он шёл, и в штормы хода не снижая. Глядите — вон болтается петля На рее, по повешенным скучая! С ним Провиденье поступило круто: Лишь вечный штиль — и прерван ход часов, Попутный ветер словно бес попутал — Он больше не находит парусов. Нам кажется, мы слышим чей-то зов — Таинственные чёткие сигналы… Не жажда славы, гонок и призов Бросает нас на гребни и на скалы — Изведать то, чего не ведал сроду, Глазами, ртом и кожей пить простор… Кто в океане видит только воду, Тот на земле не замечает гор. Пой, ураган, нам злые песни в уши, Под череп проникай и в мысли лезь; Лей, звёздный дождь, вселяя в наши души Землёй и морем вечную болезнь!
Шофёр самосвала, не очень красив
Владимир Семенович Высоцкий
Шофер самосвала, не очень красив, Показывал стройку и вдруг заодно Он мне рассказал трюковой детектив На чёрную зависть артистам кино:«Сам МАЗ — девятнадцать, и груз — двадцать пять, И всё это — вместе со мною — на дно… Ну что — подождать? Нет, сейчас попытать И лбом выбивать лобовое стекло…»
Шофёр ругал погоду
Владимир Семенович Высоцкий
Шофёр ругал погоду И говорил: «Влияют на неё Ракеты, спутники, заводы, А в основном — жульё».
Шмоток у вечности урвать
Владимир Семенович Высоцкий
Шмоток у вечности урвать, Чтоб наслаждаться и страдать, Чтобы не слышать и неметь, Чтобы вбирать и отдавать, Чтобы иметь и не иметь, Чтоб помнить иль запоминать.
Что-то ничего не пишется
Владимир Семенович Высоцкий
Что-то ничего не пишется, Что-то ничего не ладится — Жду: а вдруг талант отыщется Или нет — какая разница!