Никакой ошибки
На стене висели в рамках бородатые мужчины - Все в очечках на цепочках, по-народному - в пенсне,- Все они открыли что-то, все придумали вакцины, Так что если я не умер - это все по их вине.
Доктор молвил: "Вы больны",- И меня заколотило, И сердечное светило Ухмыльнулось со стены,-
Здесь не камера - палата, Здесь не нары, а скамья, Не подследственный, ребята, А исследуемый я!
И хотя я весь в недугах, мне не страшно почему-то,- Подмахну давай, не глядя, медицинский протокол! Мне известен Склифосовский, основатель института, Мне знаком товарищ Боткин - он желтуху изобрел.
В положении моем Лишь чудак права качает: Доктор, если осерчает, Так упрячет в "желтый дом".
Все зависит в этом доме оном От тебя от самого: Хочешь - можешь стать Буденным, Хочешь - лошадью его!
У меня мозги за разум не заходят - верьте слову - Задаю вопрос с намеком, то есть, лезу на скандал: "Если б Кащенко, к примеру, лег лечиться к Пирогову - Пирогов бы без причины резать Кащенку не стал..."
Но и врач не лыком шит - Он хитер и осторожен. "Да, вы правы, но возможен Ход обратный",- говорит.
Вот палата на пять коек, Вот профессор входит в дверь - Тычет пальцем: "Параноик",- И поди его проверь!
Хорошо, что вас, светила, всех повесили на стенку - Я за вами, дорогие, как за каменной стеной, На Вишневского надеюсь, уповаю на Бурденку,- Подтвердят, что не душевно, а духовно я больной!
Род мой крепкий - все в меня,- Правда, прадед был незрячий; Свекр мой - белогорячий, Но ведь свекр- не родня!
"Доктор, мы здесь с глазу на глаз - Отвечай же мне, будь скор: Или будет мне диагноз, Или будет - приговор?"
И врачи, и санитары, и светила все смутились, Заоконное светило закатилось за спиной, И очечки на цепочке как бы влагою покрылись, У отца желтухи щечки вдруг покрылись белизной.
И нависло острие, И поежилась бумага,- Доктор действовал на благо, Жалко - благо не мое,-
Но не лист перо стальное - Грудь проткнуло, как стилет: Мой диагноз - паранойя, Это значит - пара лет!
Похожие по настроению
Реквием оптимистический 1970-го года
Андрей Андреевич Вознесенский
За упокой Высоцкого Владимира коленопреклоненная Москва, разгладивши битловки, заводила его потусторонние слова. Владимир умер в 2 часа. И бездыханно стояли серые глаза, как два стакана. А над губой росли усы пустой утехой, резинкой врезались трусы, разит аптекой. Спи, шансонье Всея Руси, отпетый… Ушел твой ангел в небеси обедать. Володька, если горлом кровь, Володька, когда от умных докторов воротит, а баба, русый журавель, в отлете, кричит за тридевять земель: «Володя!» Ты шел закатною Москвой, как богомаз мастеровой, чуть выпив, шел популярней, чем Пеле, с беспечной челкой на челе, носил гитару на плече, как пару нимбов. (Один для матери — большой, золотенький, под ним для мальчика — меньшой…) Володя!.. За этот голос с хрипотцой, дрожь сводит, отравленная хлеб-соль мелодий, купил в валютке шарф цветной, да не походишь. Отныне вечный выходной. Спи, русской песни крепостной — свободен. О златоустом блатаре рыдай, Россия! Какое время на дворе — таков мессия. А в Склифосовке филиал Евангелья. И Воскрешающий сказал: «Закрыть едальники!» Твоею песенкой ревя под маскою, врачи произвели реа- нимацию. Ввернули серые твои, как в новоселье. Сказали: ‘Топай. Чти ГАИ. Пой веселее». Вернулась снова жизнь в тебя. И ты, отудобев, нам говоришь: «Вы все — туда. А я — оттуда!..» Гремите, оркестры. Козыри — крести. Высоцкий воскресе. Воистину воскресе!
История болезни
Владимир Семенович Высоцкий
Вдруг словно канули во мрак Портреты и врачи, Жар от меня струился, как От доменной печи. Я злую ловкость ощутил, Пошёл — как на таран, И фельдшер еле защитил Рентгеновский экран. И — горлом кровь, и не уймёшь — Залью хоть всю Россию, И — крик: «На стол его, под нож! Наркоз! Анестезию!» Я был здоров — здоров как бык, Как целых два быка, — Любому встречному в час пик Я мог намять бока. Идёшь, бывало, и поёшь, Общаешься с людьми, Вдруг крик — на стол тебя, под нож! Допелся, чёрт возьми!.. «Не надо нервничать, мой друг, — Врач стал чуть-чуть любезней, — Почти у всех людей вокруг История болезни». Мне шею обложили льдом, Спешат — рубаху рвут, Я ухмыляюсь красным ртом, Как на манеже шут. Я сам себе кричу: «Трави! — И напрягаю грудь. — В твоей запёкшейся крови Увязнет кто-нибудь!» Я б мог, когда б не глаз да глаз, Всю землю окровавить. Жаль, что успели медный таз Не вовремя подставить! Уже я свой не слышу крик, Не узнаю сестру, Вот сладкий газ в меня проник, Как водка поутру. Цветастый саван скрыл и зал, И лица докторов, Но я им всё же доказал, Что умственно здоров! Слабею, дёргаюсь и вновь Травлю. Но иглы вводят И льют искусственную кровь — Та горлом не выходит. «Хирург, пока не взял наркоз, Ты голову нагни: Я важных слов не произнёс, Послушай — вот они. Взрезайте, с богом, помолясь, Тем более бойчей, Что эти строки не про вас, А про других врачей!..» Я лёг на сгибе бытия, На полдороге к бездне, И вся история моя — История болезни. Очнулся я — на теле швы, Медбрат меня кормил, И все врачи со мной на вы, И я с врачами мил. Нельзя вставать, нельзя ходить — Молись, что пронесло, Я здесь баклуш могу набить Несчётное число. Мне здесь пролёживать бока Без всяческих общений — Моя кишка пока тонка Для острых ощущений. Сам первый человек хандрил — Он только это скрыл, Да и Создатель болен был, Когда наш мир творил. У человечества всего — То колики, то рези, И вся история его — История болезни. Всё человечество давно Хронически больно — Со дня творения оно Болеть обречено. «Вы огорчаться не должны, — Врач стал ещё любезней, — Ведь вся история страны — История болезни. Живёт больное всё быстрей, Всё злей и бесполезней — И наслаждается своей Историей болезни».
Общаюсь с тишиной я…
Владимир Семенович Высоцкий
Общаюсь с тишиной я, Боюсь глаза поднять, Про самое смешное Стараюсь вспоминать. Врачи чуть-чуть поахали: "Как? Залпом? Восемьсот?.." От смеха ли, от страха ли Всего меня трясет. Теперь я - капля в море, Я - кадр в немом кино, И двери - на запоре, А все-таки смешно. Воспоминанья кружатся Как комариный рой, А мне смешно до ужаса: Мой ужас - геморрой. Виденья все теснее, Страшат величиной: То с нею я - то с нею,- Смешно, иначе - ной! Не сплю - здоровье бычее, Витаю там и тут, Смеюсь до неприличия И жду - сейчас войдут... Халат закончил опись И взвился - бел, крылат. "Да что же вы смеетесь?" - Спросил меня халат. Но ухмыляюсь грязно я И - с маху на кровать. Природа смеха - разная,- Мою вам не понять. Жизнь - алфавит: я где-то Уже в "це-че-ша-ще",- Уйду я в это лето В малиновом плаще. Но придержусь рукою я Чуть-чуть за букву "я" - побеспокою я!- Сжимаю руку я. Со мной смеются складки В малиновом плаще. С покойных взятки гладки,- Смеялся я - вообще. Смешно мне в голом виде лить На голого ушат, А если вы обиделись - То я не виноват. Палата - не помеха, Похмелье - ерунда,- И было мне до смеха - Везде, на все, всегда! Часы тихонько тикали - Сюсюкали: сю-сю... Вы - втихаря хихикали, А я - давно вовсю!
Я уверен, как ни разу в жизни…
Владимир Семенович Высоцкий
Я уверен, как ни разу в жизни — Это точно,— Что в моем здоровом организме — Червоточина. Может, мой никчемный орган — плевра, Может — многие, Но лежу я в отделенье невро- паталогии. Выдам то, что держится в секрете, Но, наверное, Наше населенье на две трети — Люди нервные. Эврика! Нашел — вот признак первый, Мной замеченный: Те, кто пьют — у них сплошные нервы Вместо печени. Высох ты и бесподобно жилист, Словно мумия,— Знай, что твои нервы обнажились До безумия. Если ты ругаешь даже тихих Или ссоришься — Знай, что эти люди — тоже психи, Ох, напорешься!
Другие стихи этого автора
Всего: 759Гимн школе
Владимир Семенович Высоцкий
Из класса в класс мы вверх пойдем, как по ступеням, И самым главным будет здесь рабочий класс, И первым долгом мы, естественно, отменим Эксплуатацию учителями нас!Да здравствует новая школа! Учитель уронит, а ты подними! Здесь дети обоего пола Огромными станут людьми!Мы строим школу, чтобы грызть науку дерзко, Мы все разрушим изнутри и оживим, Мы серость выбелим и выскоблим до блеска, Все теневое мы перекроем световым! Так взрасти же нам школу, строитель,- Для душ наших детских теплицу, парник,- Где учатся — все, где учитель — Сам в чем-то еще ученик!
Я не люблю
Владимир Семенович Высоцкий
Я не люблю фатального исхода. От жизни никогда не устаю. Я не люблю любое время года, Когда веселых песен не пою. Я не люблю открытого цинизма, В восторженность не верю, и еще, Когда чужой мои читает письма, Заглядывая мне через плечо. Я не люблю, когда наполовину Или когда прервали разговор. Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор. Я ненавижу сплетни в виде версий, Червей сомненья, почестей иглу, Или, когда все время против шерсти, Или, когда железом по стеклу. Я не люблю уверенности сытой, Уж лучше пусть откажут тормоза! Досадно мне, что слово «честь» забыто, И что в чести наветы за глаза. Когда я вижу сломанные крылья, Нет жалости во мне и неспроста — Я не люблю насилье и бессилье, Вот только жаль распятого Христа. Я не люблю себя, когда я трушу, Досадно мне, когда невинных бьют, Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более, когда в нее плюют. Я не люблю манежи и арены, На них мильон меняют по рублю, Пусть впереди большие перемены, Я это никогда не полюблю.
Иноходец
Владимир Семенович Высоцкий
Я скачу, но я скачу иначе, По полям, по лужам, по росе… Говорят: он иноходью скачет. Это значит иначе, чем все.Но наездник мой всегда на мне,- Стременами лупит мне под дых. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Если не свободен нож от ножен, Он опасен меньше, чем игла. Вот и я оседлан и стреножен. Рот мой разрывают удила.Мне набили раны на спине, Я дрожу боками у воды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Мне сегодня предстоит бороться. Скачки! Я сегодня — фаворит. Знаю — ставят все на иноходца, Но не я — жокей на мне хрипит!Он вонзает шпоры в ребра мне, Зубоскалят первые ряды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды. Пляшут, пляшут скакуны на старте, Друг на друга злобу затая, В исступленьи, в бешенстве, в азарте, И роняют пену, как и я. Мой наездник у трибун в цене,- Крупный мастер верховой езды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды. Нет! Не будут золотыми горы! Я последним цель пересеку. Я ему припомню эти шпоры, Засбою, отстану на скаку. Колокол! Жокей мой на коне, Он смеется в предвкушеньи мзды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды! Что со мной, что делаю, как смею — Потакаю своему врагу! Я собою просто не владею, Я придти не первым не могу! Что же делать? Остается мне Вышвырнуть жокея моего И скакать, как будто в табуне, Под седлом, в узде, но без него! Я пришел, а он в хвосте плетется, По камням, по лужам, по росе. Я впервые не был иноходцем, Я стремился выиграть, как все!
Люблю тебя
Владимир Семенович Высоцкий
Люблю тебя сейчас Не тайно — напоказ. Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю. Навзрыд или смеясь, Но я люблю сейчас, А в прошлом — не хочу, а в будущем — не знаю. В прошедшем «я любил» — Печальнее могил, — Все нежное во мне бескрылит и стреножит, Хотя поэт поэтов говорил: «Я вас любил, любовь еще, быть может…» Так говорят о брошенном, отцветшем — И в этом жалость есть и снисходительность, Как к свергнутому с трона королю. Есть в этом сожаленье об ушедшем Стремленьи, где утеряна стремительность, И как бы недоверье к «я люблю». Люблю тебя теперь Без мер и без потерь, Мой век стоит сейчас — Я вен не перережу! Во время, в продолжение, теперь Я прошлым не дышу и будущим не брежу. Приду и вброд, и вплавь К тебе — хоть обезглавь! — С цепями на ногах и с гирями по пуду. Ты только по ошибке не заставь, Чтоб после «я люблю» добавил я, что «буду». Есть горечь в этом «буду», как ни странно, Подделанная подпись, червоточина И лаз для отступленья, про запас, Бесцветный яд на самом дне стакана. И словно настоящему пощечина — Сомненье в том, что «я люблю» — сейчас. Смотрю французский сон С обилием времен, Где в будущем — не так, и в прошлом — по-другому. К позорному столбу я пригвожден, К барьеру вызван я языковому. Ах, разность в языках! Не положенье — крах. Но выход мы вдвоем поищем и обрящем. Люблю тебя и в сложных временах — И в будущем, и в прошлом настоящем!..
Эй, шофёр, вези
Владимир Семенович Высоцкий
— Эй, шофёр, вези — Бутырский хутор, Где тюрьма, — да поскорее мчи! — А ты, товарищ, опоздал, ты на два года перепутал — Разбирают уж тюрьму на кирпичи. — Очень жаль, а я сегодня спозаранку По родным решил проехаться местам… Ну да ладно, что ж, шофёр, тогда вези меня в «Таганку» — Погляжу, ведь я бывал и там. — Разломали старую «Таганку» — Подчистую, всю, ко всем чертям! — Что ж, шофёр, давай назад, крути-верти свою баранку — Так ни с чем поедем по домам. Или нет, сперва давай закурим, Или лучше выпьем поскорей! Пьём за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, Чтоб не стало по России лагерей!
Эврика! Ура! Известно точно
Владимир Семенович Высоцкий
Эврика! Ура! Известно точно То, что мы потомки марсиан. Правда это Дарвину пощёчина: Он большой сторонник обезьян. По теории его выходило, Что прямой наш потомок — горилла! В школе по программам обязательным Я схватил за Дарвина пять «пар», Хохотал в лицо преподавателям И ходить стеснялся в зоопарк. В толстой клетке там, без ласки и мыла, Жил прямой наш потомок — горилла. Право, люди все обыкновенные, Но меня преследовал дурман: У своих знакомых непременно я Находил черты от обезьян. И в затылок, и в фас выходило, Что прямой наш потомок — горилла! Мне соседка Мария Исаковна, У которой с дворником роман, Говорила: «Все мы одинаковы! Все произошли от обезьян». И приятно ей, и радостно было, Что у всех у нас потомок — горилла! Мстила мне за что-то эта склочница: Выключала свет, ломала кран… Ради бога, пусть, коль ей так хочется, Думает, что все — от обезьян. Правда! Взглянёшь на неё — выходило, Что прямой наш потомок — горилла!
Штрафные батальоны
Владимир Семенович Высоцкий
Всего лишь час дают на артобстрел — Всего лишь час пехоте передышки, Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, ну а кому — до «вышки». За этот час не пишем ни строки — Молись богам войны артиллеристам! Ведь мы ж не просто так — мы штрафники, Нам не писать: «…считайте коммунистом». Перед атакой водку — вот мура! Своё отпили мы ещё в гражданку. Поэтому мы не кричим «ура» — Со смертью мы играемся в молчанку. У штрафников один закон, один конец — Коли-руби фашистского бродягу, И если не поймаешь в грудь свинец — Медаль на грудь поймаешь за отвагу. Ты бей штыком, а лучше бей рукой — Оно надёжней, да оно и тише, И ежели останешься живой — Гуляй, рванина, от рубля и выше! Считает враг: морально мы слабы — За ним и лес, и города сожжёны. Вы лучше лес рубите на гробы — В прорыв идут штрафные батальоны! Вот шесть ноль-ноль — и вот сейчас обстрел… Ну, бог войны, давай без передышки! Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, а большинству — до «вышки»…
Шторм
Владимир Семенович Высоцкий
Мы говорим не «штормы», а «шторма» — Слова выходят коротки и смачны. «Ветра» — не «ветры» — сводят нас с ума, Из палуб выкорчёвывая мачты. Мы на приметы наложили вето — Мы чтим чутьё компасов и носов. Упругие, тугие мышцы ветра Натягивают кожу парусов. На чаше звёздных — подлинных — Весов Седой Нептун судьбу решает нашу, И стая псов, голодных Гончих Псов, Надсадно воя, гонит нас на Чашу. Мы, призрак легендарного корвета, Качаемся в созвездии Весов — И словно заострились струи ветра И вспарывают кожу парусов. По курсу — тень другого корабля, Он шёл, и в штормы хода не снижая. Глядите — вон болтается петля На рее, по повешенным скучая! С ним Провиденье поступило круто: Лишь вечный штиль — и прерван ход часов, Попутный ветер словно бес попутал — Он больше не находит парусов. Нам кажется, мы слышим чей-то зов — Таинственные чёткие сигналы… Не жажда славы, гонок и призов Бросает нас на гребни и на скалы — Изведать то, чего не ведал сроду, Глазами, ртом и кожей пить простор… Кто в океане видит только воду, Тот на земле не замечает гор. Пой, ураган, нам злые песни в уши, Под череп проникай и в мысли лезь; Лей, звёздный дождь, вселяя в наши души Землёй и морем вечную болезнь!
Шофёр самосвала, не очень красив
Владимир Семенович Высоцкий
Шофер самосвала, не очень красив, Показывал стройку и вдруг заодно Он мне рассказал трюковой детектив На чёрную зависть артистам кино:«Сам МАЗ — девятнадцать, и груз — двадцать пять, И всё это — вместе со мною — на дно… Ну что — подождать? Нет, сейчас попытать И лбом выбивать лобовое стекло…»
Шофёр ругал погоду
Владимир Семенович Высоцкий
Шофёр ругал погоду И говорил: «Влияют на неё Ракеты, спутники, заводы, А в основном — жульё».
Шмоток у вечности урвать
Владимир Семенович Высоцкий
Шмоток у вечности урвать, Чтоб наслаждаться и страдать, Чтобы не слышать и неметь, Чтобы вбирать и отдавать, Чтобы иметь и не иметь, Чтоб помнить иль запоминать.
Что-то ничего не пишется
Владимир Семенович Высоцкий
Что-то ничего не пишется, Что-то ничего не ладится — Жду: а вдруг талант отыщется Или нет — какая разница!