Космонавту Ю. Гагарину
Я первый смерил жизнь обратным счётом, Я буду беспристрастен и правдив: Сначала кожа выстрелила потом И задымилась, поры разрядив. Я затаился и затих. И замер. Мне показалось – я вернулся вдруг В бездушье безвоздушных барокамер И в замкнутые петли центрифуг.Сейчас я стану недвижим и грузен, И погружён в молчанье. А пока Меха и горны всех газетных кузен Раздуют это дело на века.Хлестнула память, как кнутом, по нервам, В ней каждый образ был неповторим: Вот мой дублёр, который мог быть первым, Который смог впервые стать вторым.Пока что на него не тратят шрифта: Запас заглавных букв – на одного. Мы вместе с ним прошли весь путь до лифта, Но дальше я поднялся без него.Вот тот, который прочертил орбиту, При мне его в лицо не знал никто. Всё мыслимое было им открыто И брошено горстями в решето.И словно из-за дымовой завесы, Друзей явились лица и семьи. Они все скоро на страницах прессы Расскажут биографии свои.Их всех, с кем вёл я доброе соседство, Свидетелями выведут на суд. Обычное моё босое детство Обуют и в скрижали занесут.Чудное слово «Пуск!» – подобье вопля – Возникло и нависло надо мной. Недобро, глухо заворчали сопла И сплюнули расплавленной слюной.И пламя мыслей вихрем чувств задуло, И я не смел или забыл дышать. Планета напоследок притянула, Прижала, не желая отпускать.И килограммы превратились в тонны, Глаза, казалось, вышли из орбит, И правый глаз впервые удивлённо Взглянул на левый, веком не прикрыт.Мне рот заткнул – не помню – крик ли? Кляп ли? Я рос из кресла, как с корнями пень. Вот сожрала всё топливо до капли И отвалилась первая ступень.Там надо мной сирены голосили Не знаю – хороня или храня. А здесь надсадно двигатели взвыли И из объятий вырвали меня.Приборы на земле угомонились, Вновь чередом своим пошла весна. Глаза мои на место возвратились, Исчезли перегрузки. Тишина.Эксперимент вошёл в другую фазу, – Пульс начал реже в датчики стучать. Я в ночь влетел, минуя вечер, сразу – И получил команду отдыхать.Я шлем скафандра положил на локоть, Изрек про самочувствие своё. Пришла такая приторная лёгкость, Что даже затошнило от неё.Шнур микрофона словно в петли свился, Стучались в рёбра лёгкие, звеня. Я на мгновенье сердцем подавился, – Оно застряло в горле у меня.Я отдал рапорт весело, на совесть, Разборчиво и очень делово. Я думал: вот она и невесомость, Я вешу нуль – так мало, ничего!..И стало тесно голосам в эфире, Но Левитан ворвался, как в спортзал, И я узнал, что я впервые в мире В Историю «поехали!» сказал.
Похожие по настроению
Памяти Гагарина
Александр Твардовский
Ах, этот день двенадцатый апреля, Как он пронёсся по людским сердцам. Казалось, мир невольно стал добрее, Своей победой потрясённый сам. Какой гремел он музыкой вселенской, Тот праздник, в пёстром пламени знамён, Когда безвестный сын земли смоленской Землёй-планетой был усыновлён. Жилец Земли, геройский этот малый В космической посудине своей По круговой, вовеки небывалой, В пучинах неба вымахнул над ней… В тот день она как будто меньше стала, Но стала людям, может быть, родней. Ах, этот день, невольно или вольно Рождавший мысль, что за чертой такой – На маленькой Земле – зачем же войны, Зачем же всё, что терпит род людской? Ты знал ли сам, из той глухой Вселенной Земных своих достигнув берегов, Какую весть, какой залог бесценный Доставил нам из будущих веков? Почуял ли в том праздничном угаре, Что, сын земли, ты у неё в гостях, Что ты тот самый, но другой Гагарин, Чьё имя у потомков на устах? Нет, не родня российской громкой знати, При княжеской фамилии своей, Родился он в простой крестьянской хате И, может, не слыхал про тех князей. Фамилия – ни в честь она, ни в почесть, И при любой – обычная судьба: Подрос в семье, отбегал хлеботочец, А там и время на свои хлеба. А там и самому ходить в кормильцах, И не гадали ни отец, и мать, Что те князья у них в однофамильцах За честь почтут хотя бы состоять; Что сын родной, безгласных зон разведчик, Там, на переднем космоса краю, Всемирной славой, первенством навечным Сам озаглавит молодость свою. И неизменен жребий величавый, На нём горит печать грядущих дней, Что может смерть с такой поделать славой? – Такая даже неподсудна ей. Она не блекнет за последней гранью, Та слава, что на жизненном пути Не меньшее, чем подвиг, испытанье, – Дай бог ещё его перенести. Всё так, всё так. Но где во мгле забвенной Вдруг канул ты, нам не подав вестей, Не тот, венчанный славою нетленной, А просто человек среди людей; Тот свойский парень, озорной и милый, Лихой и дельный, с сердцем нескупым, Кого ещё до всякой славы было За что любить, – недаром был любим. Ни полуслова, ни рукопожатья, Ни глаз его с бедовым огоньком Под сдвинутым чуть набок козырьком… Ах этот день с апрельской благодатью! Цветёт ветла в кустах над речкой Гжатью, Где он мальчонкой лазал босиком.
Юрий Гагарин
Андрей Дементьев
Хочу постичь характер космонавта. Сегодня он почти недосягаем, Но, может быть, обычным станет завтра. Хочу постичь все — Вплоть до пустяка я. Весь мир его улыбкой очарован. И все сомненья сведены к нулю. В его лицо я вглядываюсь снова И сверстников по взгляду узнаю. Как просто все и как же все не просто, Когда приходит в сердце торжество. И родина, умчавшаяся в космос, Чтоб не оставить сына одного. Он ни на миг не разлучался с нею. И близостью ее он был силен. Мы тоже стали на земле сильнее, Когда на Землю возвратился он. О, как бы мне все объяснить хотелось — И твердость, и застенчивость его… Хочу понять, где начиналась смелость, А где ее сменило мастерство. Хочу постичь характер космонавта, На мир взглянуть хочу его глазами. Что было первым – сказка или правда? И где объединило их дерзанье. Что в сердце от природы, Что от жизни? Какая капля начинала море? И как они любили и дружили? И он – и те, уже известных трое. Смотрю, смотрю в его лицо простое И обрываю рассуждений нить. Вот так, как он, Лишь только так и стоит Всю жизнь прожить — Как космос покорить.
Дорогу, космос
Илья Сельвинский
Юрию Гагарину Чтоб осознать всё богатство события, Надо в пилоте представить с е б я: Это ты, читатель, из ритма обычая Вырвался, пламенем всех ослепя; Это ты, экономя в скафандре дыхание, Звёзды вокруг ощущаешь, как вещи, Это ты, это ты раздвинул заранее Грани психики человечьей; Ты – утратив чувство весомости, Ангелом над телефоном паришь, Ты – в состоянии нервной весёлости Рядом приметил Гжатск и Париж… И хоть бинокль высокого качества Видит Землю во все люнеты, Это тебе Земля уже кажется Эллипсоидом дальней планеты, А ты во Вселенной – один- единственный, Ты уже не Юрий – комета сама, И пред тобой раскрываются истины Такие, что можно сойти с ума! Но ты не искринкой махнул во Вселенную, Тебя не осколком несло сквозь небо, Луну ты можешь назвать Селеною – И это совсем не будет нелепо: От древнего Стикса до нашей Москвы-реки, Вся устремившись в этот полёт, Культура всей человеческой лирики В дикости космоса гордо плывёт. И сколько бы звёзды тебя не мытарили, Земляк ты наш перед целым светом, «З е м л я» — твоя марка на инструментарии, Но не ищи ты абстракции в этом: С собою ты взял аппаратурою Не только приборы своей страны, Но и в мешочке землицу бурую – Русскую пашню, весенние сны… Высоко над радугой полушария Ты в черноте изучаешь Солнце, Ты отмечаешь линию бария, Цифру вносишь в рубрику – «стронций». Но милый светец избы на Смоленщине, Но этажерка любимых книг, Но брови той удивительной женщины, Что пальцы ломает в этот миг, Но дочки твоей шоколадная родинка, Мать, породившая чудо-сынища – Это родная земля, это Родина, Этого ты и на Солнце не сыщешь! Что может значить мирок этот маленький, В стихиях стихий лилипутный уют? Сквозь хладный Хаос теплинки-проталинки В ладонях душу твою берегут. А в этой душе – города и селения, Мир и любовь, Октябрь и семья, Чего и во сне не видит Вселенная… Дорогу, космос: летит Земля!
На полет Гагарина
Наум Коржавин
Шалеем от радостных слёз мы. А я не шалею — каюсь. Земля — это тоже космос. И жизнь на ней — тоже хаос. Тот хаос — он был и будет. Всегда — на земле и в небе. Ведь он не вовне — он в людях. Хоть он им всегда враждебен. Хоть он им всегда мешает, Любить и дышать мешает… Они его защищают, Когда себя защищают. И сами следят пристрастно, Чтоб был он во всем на свете…… Идти сквозь него опасней, Чем в космос взлетать в ракете. Пускай там тарелки, блюдца, Но здесь — пострашней несчастья: Из космоса — можно вернуться, А здесь — куда возвращаться.… Но всё же с ним не смыкаясь И ясным чувством согреты, Идут через этот хаос Художники и поэты. Печально идут и бодро. Прямо идут — и блуждают. Они человеческий образ Над ним в себе утверждают. А жизнь их встречает круто, А хаос их давит — массой. …И нет на земле институтов Чтоб им вычерчивать трассы. Кустарность!.. Обидно даже: Такие открытья… вехи… А быть человеком так же Кустарно — как в пятом веке. Их часто встречают недобро, Но после всегда благодарны За свой сохраненный образ, За тот героизм — кустарный. Средь шума гремящих буден, Где нет минуты покоя, Он всё-таки нужен людям, Как нужно им быть собою. Как важно им быть собою, А не пожимать плечами…… Москва встречает героя, А я его — не встречаю. Хоть вновь для меня невольно Остановилось время, Хоть вновь мне горько и больно Чувствовать не со всеми. Но так я чувствую всё же, Скучаю в праздники эти… Хоть, в общем, не каждый может Над миром взлететь в ракете. Нелёгкая это работа, И нервы нужны тут стальные… Всё правда… Но я полёты, Признаться, люблю другие. Где всё уж не так фабрично: Расчёты, трассы, задачи… Где люди летят от личной Любви — и нельзя иначе. Где попросту дышат ею, Где даже не нужен отдых… Мне эта любовь важнее, Чем ею внушённый подвиг. Мне жаль вас, майор Гагарин, Исполнивший долг майора. Мне жаль… Вы хороший парень, Но вы испортитесь скоро. От этого лишнего шума, От этой сыгранной встречи, Вы сами начнете думать, Что вы совершили нечто,- Такое, что люди просят У неба давно и страстно. Такое, что всем приносит На унцию больше счастья. А людям не нужно шума. И всё на земле иначе. И каждому вредно думать, Что больше он есть, чем он значит. Всё в радости: — сон ли, явь ли,- Такие взяты высоты. Мне ж ясно — опять поставлен Рекорд высоты полёта. Рекорд! …Их эпоха нижет На нитку, хоть судит строго: Летали намного ниже, А будут и выше намного… А впрочем, глядите: дружно Бурлит человечья плазма. Как будто всем космос нужен, Когда у планеты — астма. Гремите ж вовсю, орудья! Радость сия — велика есть: В Космос выносят люди Их победивший Хаос.
Затяжной прыжок
Владимир Семенович Высоцкий
Хорошо, что за ревом не слышалось звука, Что с позором своим был один на один: Я замешкался возле открытого люка — И забыл пристегнуть карабин. Мой инструктор помог — и коленом пинок — Перейти этой слабости грань: За обычное наше: "Смелее, сынок!" Принял я его сонную брань. И оборвали крик мой, И обожгли мне щеки Холодной острой бритвой Восходящие потоки. И звук обратно в печень мне Вогнали вновь на вдохе Веселые, беспечные Воздушные потоки. Я попал к ним в умелые, цепкие руки: Мнут, швыряют меня — что хотят, то творят! И с готовностью я сумасшедшие трюки Выполняю шутя — все подряд. И обрывали крик мой, И выбривали щеки Холодной острой бритвой Восходящие потоки. И кровь вгоняли в печень мне, Упруги и жестоки, Невидимые встречные Воздушные потоки. Но рванул я кольцо на одном вдохновенье, Как рубаху от ворота или чеку. Это было в случайном свободном паденье — Восемнадцать недолгих секунд. А теперь — некрасив я, горбат с двух сторон, В каждом горбе — спасительный шелк. Я на цель устремлен и влюблен, и влюблен В затяжной, неслучайный прыжок! И обрывают крик мой, И выбривают щеки Холодной острой бритвой Восходящие потоки. И проникают в печень мне На выдохе и вдохе Бездушные и вечные Воздушные потоки. Беспримерный прыжок из глубин стратосферы — По сигналу "Пошел!" я шагнул в никуда,— За невидимой тенью безликой химеры, За свободным паденьем — айда! Я пробьюсь сквозь воздушную ватную тьму, Хоть условья паденья не те. Но и падать свободно нельзя — потому, Что мы падаем не в пустоте. И обрывают крик мой, И выбривают щеки Холодной острой бритвой Восходящие потоки. На мне мешки заплечные, Встречаю — руки в боки — Прямые, безупречные Воздушные потоки. Ветер в уши сочится и шепчет скабрезно: "Не тяни за кольцо — скоро легкость придет..." До земли триста метров — сейчас будет поздно! Ветер врет, обязательно врет! Стропы рвут меня вверх, выстрел купола — стоп! И — как не было этих минут. Нет свободных падений с высот, но зато Есть свобода раскрыть парашют! Мне охлаждают щеки И открывают веки — Исполнены потоки Забот о человеке! Глазею ввысь печально я — Там звезды одиноки — И пью горизонтальные Воздушные потоки.
Мы взлетали как утки с раскисших полей…
Владимир Семенович Высоцкий
...Мы взлетали как утки с раскисших полей: Двадцать вылетов в сутки - куда веселей! Мы смеялись, с парилкой туман перепутав. И в простор набивались мы до тесноты,- Облака надрывались, рвались в лоскуты, Пули шили из них купола парашютов. Возвращались тайком - без приборов, впотьмах, И с радистом-стрелком, что повис на ремнях. В фюзеляже пробоины, в плоскости - дырки. И по коже - озноб; и заклинен штурвал,- И дрожал он, и дробь по рукам отбивал - Как во время опасного номера в цирке. До сих пор это нервы щекочет,- Но садились мы, набок кренясь. Нам казалось - машина не хочет И не может работать на нас. Завтра мне и машине в одну дуть дуду В аварийном режиме у всех на виду,- Ты мне нож напоследок не всаживай в шею! Будет взлет - будет пища: придется вдвоем Нам садиться, дружище, на аэродром - Потому что я бросить тебя не посмею. Правда, шит я не лыком и чую чутьем В однокрылом двуликом партнере моем Игрока, что пока все намеренья прячет. Но плевать я хотел на обузу примет: У него есть предел - у меня его нет,- Поглядим, кто из нас запоет - кто заплачет! Если будет полет этот прожит - Нас обоих не спишут в запас. Кто сказал, что машина не может И не хочет работать на нас?!
Я первый смерил жизнь обратным счетом…
Владимир Семенович Высоцкий
[I]Ю. А. Гагарину[/I] Я первый смерил жизнь обратным счетом. Я буду беспристрастен и правдив: Сначала кожа выстрелила потом И задымилась, поры разрядив. Я затаился и затих, и замер. Мне показалось, я вернулся вдруг В бездушье безвоздушных барокамер И в замкнутые петли центрифуг. Сейчас я стану недвижим и грузен И погружен в молчанье, а пока Меха и горны всех газетных кузен Раздуют это дело на века. Хлестнула память мне кнутом по нервам, В ней каждый образ был неповторим: Вот мой дублер, который мог быть первым, Который смог впервые стать вторым. Пока что на него не тратят шрифта — Запас заглавных букв на одного. Мы с ним вдвоем прошли весь путь до лифта, Но дальше я поднялся без него. Вот тот, который прочертил орбиту. При мне его в лицо не знал никто. Я знал: сейчас он в бункере закрытом Бросает горсти мыслей в решето. И словно из-за дымовой завесы Друзей явились лица и семьи. Они все скоро на страницах прессы Расскажут биографии свои. Их всех, с кем знал я доброе соседство, Свидетелями выведут на суд. Обычное мое, босое детство Оденут и в скрижали занесут. Чудное слово «Пуск» — подобье вопля — Возникло и нависло надо мной. Недобро, глухо заворчали сопла И сплюнули расплавленной слюной. И вихрем чувств пожар души задуло, И я не смел или забыл дышать. Планета напоследок притянула, Прижала, не желая отпускать. И килограммы превратились в тонны, Глаза, казалось, вышли из орбит, И правый глаз впервые, удивленно Взглянул на левый, веком не прикрыт. Мне рот заткнул — не помню, — крик ли, кляп ли. Я рос из кресла, как с корнями пень. Вот сожрала все топливо до капли И отвалилась первая ступень. Там, подо мной, сирены голосили, Не знаю — хороня или храня. А здесь надсадно двигатели взвыли И из объятий вырвали меня. Приборы на земле угомонились, Вновь чередом своим пошла весна. Глаза мои на место возвратились, Исчезли перегрузки, — тишина. Эксперимент вошел в другую фазу. Пульс начал реже в датчики стучать. Я в ночь влетел, минуя вечер, сразу И получил команду отдыхать. И стало тесно голосам в эфире, Но Левитан ворвался, как в спортзал. Он отчеканил громко: «Первый в мире!» Он про меня хорошее сказал. Я шлем скафандра положил на локоть, Изрек про самочувствие свое... Пришла такая приторная легкость, Что даже затошнило от нее. Шнур микрофона словно в петлю свился, Стучали в ребра легкие, звеня. Я на мгновенье сердцем подавился — Оно застряло в горле у меня. Я отдал рапорт весело, на совесть, Разборчиво и очень делово. Я думал: вот она и невесомость, Я вешу нуль, так мало — ничего! Но я не ведал в этот час полета, Шутя над невесомостью чудной, Что от нее кровавой будет рвота И костный кальций вымоет с мочой... [B]* * *[/B] Все, что сумел запомнить, я сразу перечислил, Надиктовал на ленту и даже записал. Но надо мной парили разрозненные мысли И стукались боками о вахтенный журнал. Весомых, зримых мыслей я насчитал немало, И мелкие сновали меж ними чуть плавней, Но невесомость в весе их как-то уравняла — Там после разберутся, которая важней. А я ловил любую, какая попадалась, Тянул ее за тонкий невидимый канат. Вот первая возникла и сразу оборвалась, Осталось только слово одно: «Не виноват!» Но слово «невиновен» — не значит «непричастен», — Так на Руси ведется уже с давнишних пор. Мы не тянули жребий, — мне подмигнуло счастье, И причастился к звездам член партии, майор. Между «нулем» и «пуском» кому-то показалось, А может — оператор с испугу записал, Что я довольно бодро, красуясь даже малость, Раскованно и браво «Поехали!» сказал.
Юрий Гагарин
Ярослав Смеляков
В одном театре, в тёмном зале, неподалёку под Москвой тебя я видел вместе с Валей, ещё женой, уже вдовой. И я запечатлел незыбко, как озаренье и судьбу, и эту детскую улыбку, и чуть заметный шрам на лбу.Включив приёмник наудачу, средь волн эфира мировых вчера я слушал передачу кружка товарищей твоих.Они, пробившись к нам сквозь дали, не причитали тяжело, а только медленно вздыхали, как будто горло им свело.И эти сдержанные вздохи твоих подтянутых друзей – как общий вздох одной эпохи, как вздох морей и вздох полей.Я видел сквозь туман московский как раз тридцатого числа, как тяжкий прах к стене Кремлёвской печально Родина несла.Ты нам оставил благородно, уйдя из собственной среды, большие дни торжеств народных и день одной большой беды.
Другие стихи этого автора
Всего: 759Гимн школе
Владимир Семенович Высоцкий
Из класса в класс мы вверх пойдем, как по ступеням, И самым главным будет здесь рабочий класс, И первым долгом мы, естественно, отменим Эксплуатацию учителями нас!Да здравствует новая школа! Учитель уронит, а ты подними! Здесь дети обоего пола Огромными станут людьми!Мы строим школу, чтобы грызть науку дерзко, Мы все разрушим изнутри и оживим, Мы серость выбелим и выскоблим до блеска, Все теневое мы перекроем световым! Так взрасти же нам школу, строитель,- Для душ наших детских теплицу, парник,- Где учатся — все, где учитель — Сам в чем-то еще ученик!
Я не люблю
Владимир Семенович Высоцкий
Я не люблю фатального исхода. От жизни никогда не устаю. Я не люблю любое время года, Когда веселых песен не пою. Я не люблю открытого цинизма, В восторженность не верю, и еще, Когда чужой мои читает письма, Заглядывая мне через плечо. Я не люблю, когда наполовину Или когда прервали разговор. Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор. Я ненавижу сплетни в виде версий, Червей сомненья, почестей иглу, Или, когда все время против шерсти, Или, когда железом по стеклу. Я не люблю уверенности сытой, Уж лучше пусть откажут тормоза! Досадно мне, что слово «честь» забыто, И что в чести наветы за глаза. Когда я вижу сломанные крылья, Нет жалости во мне и неспроста — Я не люблю насилье и бессилье, Вот только жаль распятого Христа. Я не люблю себя, когда я трушу, Досадно мне, когда невинных бьют, Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более, когда в нее плюют. Я не люблю манежи и арены, На них мильон меняют по рублю, Пусть впереди большие перемены, Я это никогда не полюблю.
Иноходец
Владимир Семенович Высоцкий
Я скачу, но я скачу иначе, По полям, по лужам, по росе… Говорят: он иноходью скачет. Это значит иначе, чем все.Но наездник мой всегда на мне,- Стременами лупит мне под дых. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Если не свободен нож от ножен, Он опасен меньше, чем игла. Вот и я оседлан и стреножен. Рот мой разрывают удила.Мне набили раны на спине, Я дрожу боками у воды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Мне сегодня предстоит бороться. Скачки! Я сегодня — фаворит. Знаю — ставят все на иноходца, Но не я — жокей на мне хрипит!Он вонзает шпоры в ребра мне, Зубоскалят первые ряды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды. Пляшут, пляшут скакуны на старте, Друг на друга злобу затая, В исступленьи, в бешенстве, в азарте, И роняют пену, как и я. Мой наездник у трибун в цене,- Крупный мастер верховой езды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды. Нет! Не будут золотыми горы! Я последним цель пересеку. Я ему припомню эти шпоры, Засбою, отстану на скаку. Колокол! Жокей мой на коне, Он смеется в предвкушеньи мзды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды! Что со мной, что делаю, как смею — Потакаю своему врагу! Я собою просто не владею, Я придти не первым не могу! Что же делать? Остается мне Вышвырнуть жокея моего И скакать, как будто в табуне, Под седлом, в узде, но без него! Я пришел, а он в хвосте плетется, По камням, по лужам, по росе. Я впервые не был иноходцем, Я стремился выиграть, как все!
Люблю тебя
Владимир Семенович Высоцкий
Люблю тебя сейчас Не тайно — напоказ. Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю. Навзрыд или смеясь, Но я люблю сейчас, А в прошлом — не хочу, а в будущем — не знаю. В прошедшем «я любил» — Печальнее могил, — Все нежное во мне бескрылит и стреножит, Хотя поэт поэтов говорил: «Я вас любил, любовь еще, быть может…» Так говорят о брошенном, отцветшем — И в этом жалость есть и снисходительность, Как к свергнутому с трона королю. Есть в этом сожаленье об ушедшем Стремленьи, где утеряна стремительность, И как бы недоверье к «я люблю». Люблю тебя теперь Без мер и без потерь, Мой век стоит сейчас — Я вен не перережу! Во время, в продолжение, теперь Я прошлым не дышу и будущим не брежу. Приду и вброд, и вплавь К тебе — хоть обезглавь! — С цепями на ногах и с гирями по пуду. Ты только по ошибке не заставь, Чтоб после «я люблю» добавил я, что «буду». Есть горечь в этом «буду», как ни странно, Подделанная подпись, червоточина И лаз для отступленья, про запас, Бесцветный яд на самом дне стакана. И словно настоящему пощечина — Сомненье в том, что «я люблю» — сейчас. Смотрю французский сон С обилием времен, Где в будущем — не так, и в прошлом — по-другому. К позорному столбу я пригвожден, К барьеру вызван я языковому. Ах, разность в языках! Не положенье — крах. Но выход мы вдвоем поищем и обрящем. Люблю тебя и в сложных временах — И в будущем, и в прошлом настоящем!..
Эй, шофёр, вези
Владимир Семенович Высоцкий
— Эй, шофёр, вези — Бутырский хутор, Где тюрьма, — да поскорее мчи! — А ты, товарищ, опоздал, ты на два года перепутал — Разбирают уж тюрьму на кирпичи. — Очень жаль, а я сегодня спозаранку По родным решил проехаться местам… Ну да ладно, что ж, шофёр, тогда вези меня в «Таганку» — Погляжу, ведь я бывал и там. — Разломали старую «Таганку» — Подчистую, всю, ко всем чертям! — Что ж, шофёр, давай назад, крути-верти свою баранку — Так ни с чем поедем по домам. Или нет, сперва давай закурим, Или лучше выпьем поскорей! Пьём за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, Чтоб не стало по России лагерей!
Эврика! Ура! Известно точно
Владимир Семенович Высоцкий
Эврика! Ура! Известно точно То, что мы потомки марсиан. Правда это Дарвину пощёчина: Он большой сторонник обезьян. По теории его выходило, Что прямой наш потомок — горилла! В школе по программам обязательным Я схватил за Дарвина пять «пар», Хохотал в лицо преподавателям И ходить стеснялся в зоопарк. В толстой клетке там, без ласки и мыла, Жил прямой наш потомок — горилла. Право, люди все обыкновенные, Но меня преследовал дурман: У своих знакомых непременно я Находил черты от обезьян. И в затылок, и в фас выходило, Что прямой наш потомок — горилла! Мне соседка Мария Исаковна, У которой с дворником роман, Говорила: «Все мы одинаковы! Все произошли от обезьян». И приятно ей, и радостно было, Что у всех у нас потомок — горилла! Мстила мне за что-то эта склочница: Выключала свет, ломала кран… Ради бога, пусть, коль ей так хочется, Думает, что все — от обезьян. Правда! Взглянёшь на неё — выходило, Что прямой наш потомок — горилла!
Штрафные батальоны
Владимир Семенович Высоцкий
Всего лишь час дают на артобстрел — Всего лишь час пехоте передышки, Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, ну а кому — до «вышки». За этот час не пишем ни строки — Молись богам войны артиллеристам! Ведь мы ж не просто так — мы штрафники, Нам не писать: «…считайте коммунистом». Перед атакой водку — вот мура! Своё отпили мы ещё в гражданку. Поэтому мы не кричим «ура» — Со смертью мы играемся в молчанку. У штрафников один закон, один конец — Коли-руби фашистского бродягу, И если не поймаешь в грудь свинец — Медаль на грудь поймаешь за отвагу. Ты бей штыком, а лучше бей рукой — Оно надёжней, да оно и тише, И ежели останешься живой — Гуляй, рванина, от рубля и выше! Считает враг: морально мы слабы — За ним и лес, и города сожжёны. Вы лучше лес рубите на гробы — В прорыв идут штрафные батальоны! Вот шесть ноль-ноль — и вот сейчас обстрел… Ну, бог войны, давай без передышки! Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, а большинству — до «вышки»…
Шторм
Владимир Семенович Высоцкий
Мы говорим не «штормы», а «шторма» — Слова выходят коротки и смачны. «Ветра» — не «ветры» — сводят нас с ума, Из палуб выкорчёвывая мачты. Мы на приметы наложили вето — Мы чтим чутьё компасов и носов. Упругие, тугие мышцы ветра Натягивают кожу парусов. На чаше звёздных — подлинных — Весов Седой Нептун судьбу решает нашу, И стая псов, голодных Гончих Псов, Надсадно воя, гонит нас на Чашу. Мы, призрак легендарного корвета, Качаемся в созвездии Весов — И словно заострились струи ветра И вспарывают кожу парусов. По курсу — тень другого корабля, Он шёл, и в штормы хода не снижая. Глядите — вон болтается петля На рее, по повешенным скучая! С ним Провиденье поступило круто: Лишь вечный штиль — и прерван ход часов, Попутный ветер словно бес попутал — Он больше не находит парусов. Нам кажется, мы слышим чей-то зов — Таинственные чёткие сигналы… Не жажда славы, гонок и призов Бросает нас на гребни и на скалы — Изведать то, чего не ведал сроду, Глазами, ртом и кожей пить простор… Кто в океане видит только воду, Тот на земле не замечает гор. Пой, ураган, нам злые песни в уши, Под череп проникай и в мысли лезь; Лей, звёздный дождь, вселяя в наши души Землёй и морем вечную болезнь!
Шофёр самосвала, не очень красив
Владимир Семенович Высоцкий
Шофер самосвала, не очень красив, Показывал стройку и вдруг заодно Он мне рассказал трюковой детектив На чёрную зависть артистам кино:«Сам МАЗ — девятнадцать, и груз — двадцать пять, И всё это — вместе со мною — на дно… Ну что — подождать? Нет, сейчас попытать И лбом выбивать лобовое стекло…»
Шофёр ругал погоду
Владимир Семенович Высоцкий
Шофёр ругал погоду И говорил: «Влияют на неё Ракеты, спутники, заводы, А в основном — жульё».
Шмоток у вечности урвать
Владимир Семенович Высоцкий
Шмоток у вечности урвать, Чтоб наслаждаться и страдать, Чтобы не слышать и неметь, Чтобы вбирать и отдавать, Чтобы иметь и не иметь, Чтоб помнить иль запоминать.
Что-то ничего не пишется
Владимир Семенович Высоцкий
Что-то ничего не пишется, Что-то ничего не ладится — Жду: а вдруг талант отыщется Или нет — какая разница!