Хрущёву
Жил-был добрый дурачина-простофиля. Куда только его черти не носили! И однажды, как назло, повезло — И совсем в чужое царство занесло.Слёзы градом — так и надо простофиле: Не усаживайся задом на кобыле. Ду-ра-чи-на!Посреди большого поля — глядь — три стула, Дурачину в область печени кольнуло. Сверху — надпись: «Для гостей», «Для князей», А на третьем — «Стул для царских кровей».Вот на первый стул уселся простофиля, Потому что он от горя обессилел, Ду-ра-чи-на!Только к стулу примостился дурачина — Сразу слуги принесли хмельные вина, Дурачина ощутил много сил — Элегантно ел, кутил и шутил.Ощутив себя в такой бурной силе, Взлез на стул для князей простофиля. Ду-ра-чи-на!И сейчас же бывший добрый дурачина Ощутил, что он ответственный мужчина, Стал советы отдавать, крикнул рать И почти уже решил воевать.Ощутив себя в такой буйной силе, Взлез на стул для королей простофиля. Ду-ра-чи-на!Сразу руки потянулися к печати, Сразу топать стал ногами и кричати: «Будь ты князь, будь ты хоть сам Господь — Вот возьму и прикажу запороть!»Если б люди в сей момент рядом были — Не сказали б комплимент простофиле, Ду-ра-чи-не!Но был добрый этот самый простофиля — Захотел издать Указ про изобилье… Только стул подобных дел не терпел: Как тряхнёт — и, ясно, тот не усидел…И очнулся добрый малый простофиля У себя на сеновале, в чём родили. Ду-ра-чи-на!
Похожие по настроению
Баллада о большой печати
Евгений Александрович Евтушенко
На берегах дремучих ленских во власти глаз певучих женских, от приключений деревенских подприустав в конце концов, амура баловень везучий, я изучил на всякий случай терминологию скопцов. Когда от вашего хозяйства отхватят вам лишь только что-то, то это, как ни убивайся, всего лишь малая печать. Засим имеется большая, когда, ничем вам не мешая, и плоть и душу воскрешая, в штанах простор и благодать. Итак, начну свою балладку. Скажу вначале для порядку, что жил один лентяй — Самсон. В мышленье — общая отсталость, в работе — полная усталость, но кое-что в штанах болталось, и этим был доволен он. Диапазон его был мощен. Любил в хлевах, канавах, рощах, в соломе, сене, тракторах. Срывался сев, срывалась дойка. Рыдала Лизка, выла Зойка, а наш Самсон бессонный бойко работал, словно маслобойка, на спиртоводочных парах. Но рядом с нищим тем колхозом сверхисторическим курьёзом трудились впрок трудом тверёзым единоличники-скопцы. Сплошные старческие рожи, они нуждались не в одёже, а в перспективной молодёжи, из коей вырастут надёжи — за дело правое борцы. И пропищал скопец верховный: «Забудь, Самсон, свой мир греховный, наш мир безгрешный возлюбя. Я эту штучку враз оттяпну, и столько времени внезапно свободным станет у тебя. Дадим тебе, мой друг болезный, избу под крышею железной, коня, коров, курей, крольчих и тыщу новыми — довольно? Лишь эту малость я безбольно стерильным ножичком чик-чик!» Самсон ума ещё не пропил. Был у него знакомый опер, и, как советский человек, Самсон к нему: «Товарищ орган, я сектой вражеской издёрган, разоблачить их надо всех!» Встал опер, свой наган сжимая: «Что доказать скопцы желают? Что плох устройством белый свет? А может, — мысль пришла тревожно, — что жить без органов возможно?» И был суров его ответ: «У нас, в стране Советской, нет!» В избе, укрытой тёмным бором, скопцы, сойдясь на тайный форум, колоратурно пели хором, когда для блага всей страны Самсон — доносчик простодушный — при чьей-то помощи радушной сымал торжественно штаны. И повели Самсона нежно под хор, поющий безмятежно, туда, где в ладане густом стоял нестрашный скромный стульчик, простым-простой, без всяких штучек, и без сидения притом (оставим это на потом). И появился старикашка, усохший, будто бы какашка, Самсону выдав полстакашка, он прогнусил: «Мужайсь, родной!», поставил на пол брус точильный и ну точить свой нож стерильный с такой улыбочкой умильной, как будто детский врач зубной. Самсон решил, момент почуя: «Когда шагнет ко мне, вскочу я и завоплю что было сил!» — но кто-то, вкрадчивей китайца, открыв подполье, с криком: «Кайся!» вдруг отхватил ему и что-то, и вообще всё отхватил. И наш Самсон, как полусонный, рукой нащупал, потрясённый, там, где когда-то было то, чем он, как орденом, гордился и чем так творчески трудился, сплошное ровное ничто. И возопил Самсон ужасно, но было всё теперь напрасно. На нём лежала безучастно печать большая — знак судьбы, и по плечу его похлопал разоблачивший секту опер: «Без жертв, товарищ, нет борьбы». Так справедливость, как Далила, Самсону нечто удалила. Балладка вас не утомила? Чтоб эти строки, как намёк, здесь никого не оскорбили, скажите — вас не оскопили? А может, вам и невдомёк?
Меняю славу на бесславье…
Евгений Александрович Евтушенко
Меняю славу на бесславье, ну, а в президиуме стул на место теплое в канаве, где хорошенько бы заснул. Уж я бы выложил всю душу, всю мою смертную тоску вам, лопухи, в седые уши, пока бы ерзал на боку. И я проснулся бы, небритый, средь вас, букашки-мураши, ах, до чего ж незнаменитый — ну хоть «Цыганочку» пляши. Вдали бы кто-то рвался к власти, держался кто-нибудь за власть, и мне-то что до той напасти,— мне из канавы не упасть. И там в обнимку с псом лишайным в такой приятельской пыли я все лежал бы и лежал бы на высшем уровне — земли. И рядом плыли бы негрешно босые девичьи ступни, возы роняли бы небрежно травинки бледные свои. ...Швырнет курильщик со скамейки в канаву смятый коробок, и мне углами губ с наклейки печально улыбнется Блок.
Чиновник и курица
Козьма Прутков
Чиновник толстенький, не очень молодой, По Невскому, с бумагами под мышкой, Потея и пыхтя и мучимый одышкой, Бежал рысцой. На встречных он глядел заботливо и странно, Хотя не видел никого,— И колыхалася на шее у него, Как маятник, с короной Анна. На службу он спешил, твердя себе: «беги! Из прежних опытов давно уже ты знаешь, Как экзекутор наш с той и другой ноги Старается в чулан упрятать сапоги, Коли хотя немножко опоздаешь!..» Он все бежал, но вот — Вдруг слышит голос из ворот: — Чиновник, окажи мне дружбу: Скажи, куда несешься ты?— «На службу!» — Но из сего какой же выйдет плод? «Так надобно».— Признайся напоследок: Мечтал ли ты когда об участи наседок? «А что?» — Последуй-ка примеру моему!.. Чиновник, курицу узревши, эдак Сидящую в лукошке, как в дому, Ей отвечал: «Тебя увидя, Завидовать тебе не стану я никак! Несусь я,— точно так! Но двигаюсь вперед; а ты — несешься, сидя!Разумный человек, коль баснь сию прочтет, То, верно, и мораль из оной извлечет.
Осёл в обойме
Сергей Владимирович Михалков
Ослу доверили однажды пост завидный. Лесным дельцам сказать не в похвалу, Какой-то важный зверь, где надо, очевидно, По дружбе оказал протекцию Ослу… Осел на должности что было сил старался: Одним указывал, других учить пытался; Но как бы он себя с достоинством ни вел,- Каким он был, таким он и остался: Ушами поведет — все видят, что Осел!.. По лесу поползли невыгодные слухи. В порядке критики пришлось при всех признать: «Не оправдал надежд товарищ Лопоухий! Не справился. С поста придется снять». И вот на пост Вола, ушедшего в отставку, Зачислили Осла. Опять на ту же ставку!.. И снова слухи по лесу ползут: «Он, говорят, проштрафился и тут!» Одни смеются, а другие плачут: «Что, если к нам теперь его назначат?!» Вопрос с ослами ясен, но не прост; Ты можешь снять с Осла, коль это нужно, шкуру И накрутить ему за все ошибки хвост, Но если уж Осел попал в номенклатуру, Вынь да подай ему руководящий пост!
Мертвый хватает живого
Владимир Луговской
Розовый суслик глядит на тебя, Моргая от сладкой щекотки, Он в гости зовет, домоседство любя, Он просит отведать водки.И водка, действительно, очень вкусна, Уютен рабочий столик, Размечены папки, сияет жена, И платье на ней — простое.Он долго твердит, что доволен собой, Что метит и лезет повыше, Что главное — это кивать головой. А принцип из моды вышел.Он слышал: Развал!.. Голодовка!.. Факт!.. Секретно… Ответственный… Кто-то… Как буря, взбухает паршивый факт, И роем летят анекдоты.Был суслик как суслик,— добряк, ничего, Но, в тихом предательстве винном, Совиным становится нос у него И глаз округлел по-совиному.Его разбирает ехидный бес, Чиновничья, хилая похоть, Эпоха лежит как полуночный лес, И он, как сова, над эпохой.Ты поздно уходишь. Приходит заря. Ты думаешь зло и устало: Как много патронов потрачено зря, Каких бескорыстных прикончил заряд, А этому псу — не досталось.
Жил-был Иван, вот такой дурак… (РОСТА №504)
Владимир Владимирович Маяковский
Жил-был Иван, вот такой дурак. Жила-была жена его Марья, вот такая дура. Говорят они раз: «Уйдем к Врангелю. Не по душе нам эта пролетарская диктатура». Пришли к Врангелю. Барон — рад. Говорит: «Милости просим, всех приму. А вот моя власть, будете довольны ею». И понасела дуракам эта самая власть на шею. «Ай, ой, ой, — завопили поумневшие, — оказывается, и у Врангеля диктатура тоже, только диктатор не пролетарий, а буржуй толсторожий». Рассказывать мне ли, что сделали дураки, когда поумнели? Сказочки венец — такой конец: диктатуры бывают разные, не хочешь пролетарской — получай буржуазные.
Уж, и весело!
Владимир Владимирович Маяковский
О скуке на этом свете Гоголь говаривал много. Много он понимает — этот самый ваш Гоголь! В СССР от веселости стонут целые губернии и волости. Например, со смеха слёзы потопом на крохотном перегоне от Киева до Конотопа. Свечи кажут язычьи кончики. 11 ночи. Сидим в вагончике. Разговор перекидывается сам от бандитов к Брынским лесам. Остановят поезд — минута паники. И мчи в Москву, укутавшись в подштанники. Осоловели; поезд темный и душный, и легли, попрятав червонцы в отдушины. 4 утра. Скок со всех ног. Стук со всех рук: «Вставай! Открывай двери! Чай, не зимняя спячка. Не медведи-звери!» Где-то с перепугу загрохотал наган, у кого-то в плевательнице застряла нога. В двери новый стук раздраженный. Заплакали разбуженные дети и жены. Будь что будет… Жизнь — на ниточке! Снимаю цепочку, и вот… Ласковый голос: «Купите открыточки, пожертвуйте на воздушный флот!» Сон еще не сошел с сонных, ищут радостно карманы в кальсонах. Черта вытащишь из голой ляжки. Наконец, разыскали копеечные бумажки. Утро, вдали петухи пропели… — Через сколько лет соберет он на пропеллер? Спрашиваю, под плед засовывая руки: — Товарищ сборщик, есть у вас внуки? — Есть, — говорит. — Так скажите внучке, чтоб с тех собирала, — на ком брючки. А этаким способом — через тысячную ночку — соберете разве что на очки летчику. — Наконец, задыхаясь от смеха, поезд взял и дальше поехал. К чему спать? Позевывает пассажир. Сны эти только нагоняют жир. Человеческим происхождением гордятся простофили. А я сожалею, что я не филин. Как филинам полагается, не предаваясь сну, ждал бы сборщиков, взлезши на сосну.
Парад-алле, не видно кресел
Владимир Семенович Высоцкий
Парад-алле, не видно кресел, мест. Оркестр шпарил марш, и вдруг, весь в чёрном, Эффектно появился шпрехшталмейстр И крикнул о сегодняшнем ковёрном. Вот на манеже мощный чёрный слон, Он показал им свой нерусский норов. Я раньше был уверен, будто он — Главою у зверей и у жонглёров. Я был не прав — с ним шёл холуй с кнутом, Кормил его, ласкал, лез целоваться И на ухо шептал ему. О чём? В слоне я сразу начал сомневаться. Потом слон сделал что-то вроде па С презреньем, и уведен был куда-то… И всякая полезла шантрапа В лице людей, певиц и акробатов. Вот выскочили трое молодцов, Одновременно всех подвергли мукам, Но вышел мужичок — из наглецов — И их убрал со сцены ловким трюком. Потом, когда там кто-то выжимал Людей ногами, грудью и руками, — Тот мужичок весь цирк увеселял Какой-то непонятностью с шарами. Он всё за что-то брался, что-то клал, Хватал за всё, я понял: вот работа! Весь трюк был в том, что он не то хватал — Наверное, высмеивал кого-то. Убрав его — он был навеселе, — Арену занял сонм эквилибристов. Ну всё, пора кончать парад-алле Ковёрных! Дайте туш, даёшь артистов!
Дурачина-простофиля
Владимир Семенович Высоцкий
Жил-был добрый дурачина-простофиля. Куда его только черти не носили! Но однажды, как назло, повезло И совсем в чужое царство занесло. Слезы градом - так и надо Простофиле! Не усаживайся задом На кобыле, Ду-ра-чи-на! Посреди большого поля, глядь: три стула! Дурачину в область печени кольнуло. Сверху надпись: "Для гостей", "Для князей", А над третьим - "Стул для царских кровей". Вот на первый стул уселся Простофиля, Потому что от усердья Обессилел, Ду-ра-чи-на... Только к стулу примостился дурачина, Сразу слуги принесли хмельные вина. Дурачина ощутил много сил, Элегантно ел, кутил и шутил. Погляди-ка, поглазей: В буйной силе Влез на стул для князей Простофиля - Ду-ра-чи-на! И сейчас же бывший добрый дурачина Ощутил, что он - ответственный мужчина. Стал советы подавать, крикнул рать И почти уже решил воевать. Больше, больше руки грей, Ежли в силе! Влез на стул для царей Простофиля - Ду-ра-чи-на! Сразу руки потянулися к печати, Сразу топать стал ногами и кричати: Будь ты князь, будь ты хоть сам господь! - Вот возьму и прикажу запороть! Если б люди в сей момент Рядом были, Не сказали б комплимент Простофиле - Ду-ра-чи-не... Но был добрый этот самый простофиля: Захотел издать указ про изобилье. Только стул подобных дел не терпел: Как тряхнет - и, ясно, тот не усидел. И очнулся добрый малый Простофиля, У себя на сеновале - В чем родили... Ду-ра-чи-на!
Жил-был один чудак…
Владимир Семенович Высоцкий
Жил-был один чудак,- Он как-то раз, весной, Сказал чуть-чуть не так - И стал невыездной. А, может, что-то спел не то По молодости лет. А, может, выпил два по сто С кем выпивать не след. Он письма отправлял - Простым и заказным, И не подозревал, Что стал невыездным. Да и не собирался он На выезд никуда - К друзьям лишь ездил на поклон В другие города. На сплетни он махнул Свободною рукой,- Сидел и в ус не дул Чудак невыездной. С ним вежливы, на "вы" везде, Без спущенных забрал, Подписку о невыезде Никто с него не брал. Он в карточной игре Не гнался за игрой - Всегда без козырей И вечно "без одной". И жил он по пословице: Хоть эта мысль не та - Все скоро обеззлобится И встанет на места. И он пером скрипел - То злее, то добрей,- Писал себе и пел Про всяческих зверей: Что, мол, сбежал гиппопотам С Египта в Сомали - Хотел обосноваться там, Да высох на мели. Но строки те прочлись Кому-то поутру - И, видимо, пришлись С утра не по нутру. Должно быть, между строк прочли, Что бегемот - не тот, Что Сомали - не Сомали, Что все наоборот. Прочли, от сих до всех Разрыв и перерыв, Закрыли это в сейф, И все - на перерыв. Чудак пил кофе натощак - Такой же заводной,- Но для кого-то был чудак Уже невыездной. ...Пришла пора - а то Он век бы не узнал, Что он совсем не то, За что себя считал. И после нескольких атак, В июльский летний зной Ему сказали: "Ты, чудак, Давно невыездной!" Другой бы, может, и запил, А он махнул рукой: "Что я,- когда и Пушкин был Всю жизнь невыездной!"
Другие стихи этого автора
Всего: 759Гимн школе
Владимир Семенович Высоцкий
Из класса в класс мы вверх пойдем, как по ступеням, И самым главным будет здесь рабочий класс, И первым долгом мы, естественно, отменим Эксплуатацию учителями нас!Да здравствует новая школа! Учитель уронит, а ты подними! Здесь дети обоего пола Огромными станут людьми!Мы строим школу, чтобы грызть науку дерзко, Мы все разрушим изнутри и оживим, Мы серость выбелим и выскоблим до блеска, Все теневое мы перекроем световым! Так взрасти же нам школу, строитель,- Для душ наших детских теплицу, парник,- Где учатся — все, где учитель — Сам в чем-то еще ученик!
Я не люблю
Владимир Семенович Высоцкий
Я не люблю фатального исхода. От жизни никогда не устаю. Я не люблю любое время года, Когда веселых песен не пою. Я не люблю открытого цинизма, В восторженность не верю, и еще, Когда чужой мои читает письма, Заглядывая мне через плечо. Я не люблю, когда наполовину Или когда прервали разговор. Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор. Я ненавижу сплетни в виде версий, Червей сомненья, почестей иглу, Или, когда все время против шерсти, Или, когда железом по стеклу. Я не люблю уверенности сытой, Уж лучше пусть откажут тормоза! Досадно мне, что слово «честь» забыто, И что в чести наветы за глаза. Когда я вижу сломанные крылья, Нет жалости во мне и неспроста — Я не люблю насилье и бессилье, Вот только жаль распятого Христа. Я не люблю себя, когда я трушу, Досадно мне, когда невинных бьют, Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более, когда в нее плюют. Я не люблю манежи и арены, На них мильон меняют по рублю, Пусть впереди большие перемены, Я это никогда не полюблю.
Иноходец
Владимир Семенович Высоцкий
Я скачу, но я скачу иначе, По полям, по лужам, по росе… Говорят: он иноходью скачет. Это значит иначе, чем все.Но наездник мой всегда на мне,- Стременами лупит мне под дых. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Если не свободен нож от ножен, Он опасен меньше, чем игла. Вот и я оседлан и стреножен. Рот мой разрывают удила.Мне набили раны на спине, Я дрожу боками у воды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Мне сегодня предстоит бороться. Скачки! Я сегодня — фаворит. Знаю — ставят все на иноходца, Но не я — жокей на мне хрипит!Он вонзает шпоры в ребра мне, Зубоскалят первые ряды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды. Пляшут, пляшут скакуны на старте, Друг на друга злобу затая, В исступленьи, в бешенстве, в азарте, И роняют пену, как и я. Мой наездник у трибун в цене,- Крупный мастер верховой езды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды. Нет! Не будут золотыми горы! Я последним цель пересеку. Я ему припомню эти шпоры, Засбою, отстану на скаку. Колокол! Жокей мой на коне, Он смеется в предвкушеньи мзды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды! Что со мной, что делаю, как смею — Потакаю своему врагу! Я собою просто не владею, Я придти не первым не могу! Что же делать? Остается мне Вышвырнуть жокея моего И скакать, как будто в табуне, Под седлом, в узде, но без него! Я пришел, а он в хвосте плетется, По камням, по лужам, по росе. Я впервые не был иноходцем, Я стремился выиграть, как все!
Люблю тебя
Владимир Семенович Высоцкий
Люблю тебя сейчас Не тайно — напоказ. Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю. Навзрыд или смеясь, Но я люблю сейчас, А в прошлом — не хочу, а в будущем — не знаю. В прошедшем «я любил» — Печальнее могил, — Все нежное во мне бескрылит и стреножит, Хотя поэт поэтов говорил: «Я вас любил, любовь еще, быть может…» Так говорят о брошенном, отцветшем — И в этом жалость есть и снисходительность, Как к свергнутому с трона королю. Есть в этом сожаленье об ушедшем Стремленьи, где утеряна стремительность, И как бы недоверье к «я люблю». Люблю тебя теперь Без мер и без потерь, Мой век стоит сейчас — Я вен не перережу! Во время, в продолжение, теперь Я прошлым не дышу и будущим не брежу. Приду и вброд, и вплавь К тебе — хоть обезглавь! — С цепями на ногах и с гирями по пуду. Ты только по ошибке не заставь, Чтоб после «я люблю» добавил я, что «буду». Есть горечь в этом «буду», как ни странно, Подделанная подпись, червоточина И лаз для отступленья, про запас, Бесцветный яд на самом дне стакана. И словно настоящему пощечина — Сомненье в том, что «я люблю» — сейчас. Смотрю французский сон С обилием времен, Где в будущем — не так, и в прошлом — по-другому. К позорному столбу я пригвожден, К барьеру вызван я языковому. Ах, разность в языках! Не положенье — крах. Но выход мы вдвоем поищем и обрящем. Люблю тебя и в сложных временах — И в будущем, и в прошлом настоящем!..
Эй, шофёр, вези
Владимир Семенович Высоцкий
— Эй, шофёр, вези — Бутырский хутор, Где тюрьма, — да поскорее мчи! — А ты, товарищ, опоздал, ты на два года перепутал — Разбирают уж тюрьму на кирпичи. — Очень жаль, а я сегодня спозаранку По родным решил проехаться местам… Ну да ладно, что ж, шофёр, тогда вези меня в «Таганку» — Погляжу, ведь я бывал и там. — Разломали старую «Таганку» — Подчистую, всю, ко всем чертям! — Что ж, шофёр, давай назад, крути-верти свою баранку — Так ни с чем поедем по домам. Или нет, сперва давай закурим, Или лучше выпьем поскорей! Пьём за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, Чтоб не стало по России лагерей!
Эврика! Ура! Известно точно
Владимир Семенович Высоцкий
Эврика! Ура! Известно точно То, что мы потомки марсиан. Правда это Дарвину пощёчина: Он большой сторонник обезьян. По теории его выходило, Что прямой наш потомок — горилла! В школе по программам обязательным Я схватил за Дарвина пять «пар», Хохотал в лицо преподавателям И ходить стеснялся в зоопарк. В толстой клетке там, без ласки и мыла, Жил прямой наш потомок — горилла. Право, люди все обыкновенные, Но меня преследовал дурман: У своих знакомых непременно я Находил черты от обезьян. И в затылок, и в фас выходило, Что прямой наш потомок — горилла! Мне соседка Мария Исаковна, У которой с дворником роман, Говорила: «Все мы одинаковы! Все произошли от обезьян». И приятно ей, и радостно было, Что у всех у нас потомок — горилла! Мстила мне за что-то эта склочница: Выключала свет, ломала кран… Ради бога, пусть, коль ей так хочется, Думает, что все — от обезьян. Правда! Взглянёшь на неё — выходило, Что прямой наш потомок — горилла!
Штрафные батальоны
Владимир Семенович Высоцкий
Всего лишь час дают на артобстрел — Всего лишь час пехоте передышки, Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, ну а кому — до «вышки». За этот час не пишем ни строки — Молись богам войны артиллеристам! Ведь мы ж не просто так — мы штрафники, Нам не писать: «…считайте коммунистом». Перед атакой водку — вот мура! Своё отпили мы ещё в гражданку. Поэтому мы не кричим «ура» — Со смертью мы играемся в молчанку. У штрафников один закон, один конец — Коли-руби фашистского бродягу, И если не поймаешь в грудь свинец — Медаль на грудь поймаешь за отвагу. Ты бей штыком, а лучше бей рукой — Оно надёжней, да оно и тише, И ежели останешься живой — Гуляй, рванина, от рубля и выше! Считает враг: морально мы слабы — За ним и лес, и города сожжёны. Вы лучше лес рубите на гробы — В прорыв идут штрафные батальоны! Вот шесть ноль-ноль — и вот сейчас обстрел… Ну, бог войны, давай без передышки! Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, а большинству — до «вышки»…
Шторм
Владимир Семенович Высоцкий
Мы говорим не «штормы», а «шторма» — Слова выходят коротки и смачны. «Ветра» — не «ветры» — сводят нас с ума, Из палуб выкорчёвывая мачты. Мы на приметы наложили вето — Мы чтим чутьё компасов и носов. Упругие, тугие мышцы ветра Натягивают кожу парусов. На чаше звёздных — подлинных — Весов Седой Нептун судьбу решает нашу, И стая псов, голодных Гончих Псов, Надсадно воя, гонит нас на Чашу. Мы, призрак легендарного корвета, Качаемся в созвездии Весов — И словно заострились струи ветра И вспарывают кожу парусов. По курсу — тень другого корабля, Он шёл, и в штормы хода не снижая. Глядите — вон болтается петля На рее, по повешенным скучая! С ним Провиденье поступило круто: Лишь вечный штиль — и прерван ход часов, Попутный ветер словно бес попутал — Он больше не находит парусов. Нам кажется, мы слышим чей-то зов — Таинственные чёткие сигналы… Не жажда славы, гонок и призов Бросает нас на гребни и на скалы — Изведать то, чего не ведал сроду, Глазами, ртом и кожей пить простор… Кто в океане видит только воду, Тот на земле не замечает гор. Пой, ураган, нам злые песни в уши, Под череп проникай и в мысли лезь; Лей, звёздный дождь, вселяя в наши души Землёй и морем вечную болезнь!
Шофёр самосвала, не очень красив
Владимир Семенович Высоцкий
Шофер самосвала, не очень красив, Показывал стройку и вдруг заодно Он мне рассказал трюковой детектив На чёрную зависть артистам кино:«Сам МАЗ — девятнадцать, и груз — двадцать пять, И всё это — вместе со мною — на дно… Ну что — подождать? Нет, сейчас попытать И лбом выбивать лобовое стекло…»
Шофёр ругал погоду
Владимир Семенович Высоцкий
Шофёр ругал погоду И говорил: «Влияют на неё Ракеты, спутники, заводы, А в основном — жульё».
Шмоток у вечности урвать
Владимир Семенович Высоцкий
Шмоток у вечности урвать, Чтоб наслаждаться и страдать, Чтобы не слышать и неметь, Чтобы вбирать и отдавать, Чтобы иметь и не иметь, Чтоб помнить иль запоминать.
Что-то ничего не пишется
Владимир Семенович Высоцкий
Что-то ничего не пишется, Что-то ничего не ладится — Жду: а вдруг талант отыщется Или нет — какая разница!