Городской романс
Я однажды гулял по столице и Двух прохожих случайно зашиб. И попавши за это в милицию, Я увидел её — и погиб. Я не знаю, что там она делала — Видно, паспорт пришла получать. Молодая, красивая, белая… И решил я её разыскать. Шёл за ней — и запомнил парадное. Что сказать ей? — ведь я ж хулиган… Выпил я — и позвал ненаглядную В привокзальный один ресторан. Ну а ей улыбались прохожие — Мне хоть просто кричи «Караул!» — Одному человеку по роже я Дал за то, что он ей подморгнул. Я икрою ей булки намазывал, Деньги просто рекою текли. Я ж такие ей песни заказывал!.. А в конце заказал «Журавли». Обещанья я ей до утра давал, Повторял что-то вновь ей и вновь. Я ж пять дней никого не обкрадывал, Моя с первого взгляда любовь! Говорил я, что жизнь потеряна, Я сморкался и плакал в кашне. А она мне сказала: «Я верю вам — И отдамся по сходной цене». Я ударил её, птицу белую, — Закипела горячая кровь: Понял я, что в милиции делала Моя с первого взгляда любовь…
Похожие по настроению
Городской романс
Александр Аркадьевич Галич
…Она вещи собрала, сказала тоненько: «А что ты Тоньку полюбил, так Бог с ней, с Тонькою! Тебя ж не Тонька завлекла губами мокрыми, А что у папы у её топтун под окнами. А что у папы у её холуи с секретаршами, А что у папы у её пайки цековские И по праздникам кино с Целиковскою! А что Тонька-то твоя сильно страшная — Ты не слушай меня, я вчерашняя! И с доскою будешь спать со стиральною За машину его персональную… Вот чего ты захотел, и знаешь сам, Знаешь сам, да стесняешься, Про любовь твердишь, про доверие, Про высокие про материи… А в глазах-то у тебя дача в Павшине, Холуи до топтуны с секретаршами, И как вы смотрите кино всей семейкою, И как счастье на губах — карамелькою!..» Я живу теперь в дому — чаша полная, Даже брюки у меня — и те на «молнии», А вино у нас в дому — как из кладезя, А сортир у нас в дому — восемь на десять… А папаша приезжает сам к полуночи, Топтуны да холуи тут все по струночке! Я папаше подношу двести граммчиков, Сообщаю анекдот про абрамчиков! А как спать ложусь в кровать с дурой с Тонькою, Вспоминаю той, другой, голос тоненький. Ух, характер у нее — прямо бешеный, Я звоню ей, а она трубку вешает… Отвези ж ты меня, шеф, в Останкино, В Останкино, где «Титан» кино, Там работает она билетершею, На дверях стоит вся замерзшая. Вся замерзшая, вся продрогшая, Но любовь свою превозмогшая! Вся иззябшая, вся простывшая, Но не предавшая и не простившая!
Арбатский романс
Булат Шалвович Окуджава
Арбатского романса знакомое шитье, к прогулкам в одиночестве пристрастье, из чашки запотевшей счастливое питье и женщины рассеянное «здрасьте»… Не мучьтесь понапрасну: она ко мне добра. Светло иль грустно — век почти что прожит. Поверьте, эта дама из моего ребра, и без меня она уже не может. Бывали дни такие — гулял я молодой, глаза глядели в небо голубое, еще был не разменян мой первый золотой, пылали розы, гордые собою. Еще моя походка мне не была смешна, еще подошвы не поотрывались, за каждым поворотом, где музыка слышна, какие мне удачи открывались! Любовь такая штука: в ней так легко пропасть, зарыться, закружиться, затеряться… Нам всем знакома эта мучительная страсть, поэтому нет смысла повторяться. Не мучьтесь понапрасну: всему своя пора. Траву взрастите — к осени сомнется. Вы начали прогулку с арбатского двора, к нему-то все, как видно, и вернется. Была бы нам удача всегда из первых рун, и как бы там ни холило, ни било, в один прекрасный полдень оглянетесь вокруг, и все при вас, целехонько, как было: арбатского романса знакомое шитье, к прогулкам в одиночестве пристрастье, из чашки запотевшей счастливое питье и женщины рассеянное «здрасьте»…
Разлад
Николай Михайлович Рубцов
Мы встретились У мельничной запруды. И я ей сразу Прямо все сказал! — Кому,— сказал,— Нужны твои причуды? Зачем,— сказал — Ходила на вокзал?Она сказала: — Я не виновата. — Ответь,— сказал я,— Кто же виноват?— Она сказала: — Я встречала брата. — Ха-ха,— сказал я,— Разве это брат?В моих мозгах чего-то не хватало: Махнув на все, Я начал хохотать. Я хохотал, И эхо хохотало, И грохотала Мельничная гать.Она сказала: — Ты чего хохочешь? — Хочу,— сказал я,— Вот и хохочу!— Она сказала: — Мало ли что хочешь! Я это слушать больше не хочу.Конечно, я ничуть Не напугался, Как всякий, Кто ни в чем не виноват, И зря в ту ночь Пылал и трепыхался В конце безлюдной улицы Закат…
Романс
Ольга Берггольц
Брожу по городу и ною безвестной песенки напев… Вот здесь простились мы с тобою, здесь оглянулись, не стерпев. Здесь оглянулись, оступились, почуяв веянье беды. А город полн цветочной пыли, и нежных листьев, и воды. Я всё отдам — пускай смеются, пускай расплата нелегка — за то, чтоб снова оглянуться на уходящего дружка!
Мой роман
Саша Чёрный
Кто любит прачку, кто любит маркизу, У каждого свой дурман,— А я люблю консьержкину Лизу, У нас — осенний роман. Пусть Лиза в квартале слывет недотрогой,— Смешна любовь напоказ! Но все ж тайком от матери строгой Она прибегает не раз. Свою мандолину снимаю со стенки, Кручу залихватски ус… Я отдал ей все: портрет Короленки И нитку зеленых бус. Тихонько-тихонько, прижавшись друг к другу, Грызем соленый миндаль. Нам ветер играет ноябрьскую фугу, Нас греет русская шаль. А Лизин кот, прокравшись за нею, Обходит и нюхает пол. И вдруг, насмешливо выгнувши шею, Садится пред нами на стол. Каминный кактус к нам тянет колючки, И чайник ворчит, как шмель… У Лизы чудесные теплые ручки И в каждом глазу — газель. Для нас уже нет двадцатого века, И прошлого нам не жаль: Мы два Робинзона, мы два человека, Грызущие тихо миндаль. Но вот в передней скрипят половицы, Раскрылась створка дверей… И Лиза уходит, потупив ресницы, За матерью строгой своей. На старом столе перевернуты книги, Платочек лежит на полу. На шляпе валяются липкие фиги, И стул опрокинут в углу. Для ясности, после ее ухода, Я все-таки должен сказать, Что Лизе — три с половиною года… Зачем нам правду скрывать?
Романс (Она была чиста, как снег зимой)
Владимир Семенович Высоцкий
Она была чиста, как снег зимой. В грязь соболя! Иди по ним — по праву… Но вот мне руки жжёт ея письмо — Я узнаю мучительную правду… Не ведал я: смиренье — только маска, И маскарад закончится сейчас. Да, в этот раз я потерпел фиаско — Надеюсь, это был последний раз. Подумал я: дни сочтены мои. Дурная кровь в мои проникла вены: Я сжал письмо, как голову змеи, — Сквозь пальцы просочился яд измены. Не ведать мне страданий и агоний, Мне встречный ветер слёзы оботрёт, Моих коней обида не нагонит, Моих следов метель не заметёт. Итак, я оставляю позади Под этим серым, неприятным небом Дурман фиалок, наготу гвоздик И слёзы вперемешку с талым снегом. Москва слезам не верит и слезинкам — И не намерен больше я рыдать. Спешу навстречу новым поединкам И, как всегда, намерен побеждать!
Романс
Владимир Семенович Высоцкий
Было так — я любил и страдал. Было так — я о ней лишь мечтал. Я её видел тайно во сне Амазонкой на белом коне. Что мне была вся мудрость скучных книг, Когда к следам её губами мог припасть я! Что с вами было, королева грёз моих? Что с вами стало, моё призрачное счастье? Наши души купались в весне, Плыли головы наши в вине. И печаль, с ней и боль — далеки, И казалось — не будет тоски. Ну а теперь — хоть саван ей готовь, — Смеюсь сквозь слёзы я и плачу без причины. Ей вечным холодом и льдом сковало кровь От страха жить и от предчувствия кончины. Понял я — больше песен не петь, Понял я — больше снов не смотреть. Дни тянулись с ней нитями лжи, С нею были одни миражи. Я жгу остатки праздничных одежд, Я струны рву, освобождаясь от дурмана, — Мне не служить рабом у призрачных надежд, Не поклоняться больше идолам обмана!
Она на двор, он со двора
Владимир Семенович Высоцкий
Она на двор — он со двора: Такая уж любовь у них. А он работает с утра, Всегда с утра работает. Её и знать никто не знал, А он считал пропащею, А он носился и страдал Идеею навязчивой, Что, мол, у ней отец — полковником, А у него — пожарником, Он, в общем, ей не ровня был, Но вёл себя охальником. Роман случился просто так, Роман так странно начался: Он предложил ей четвертак — Она давай артачиться… А чёрный дым всё шёл и шёл, А чёрный дым взвивался вверх… И так им было хорошо — Любить её он клялся век. А клёны длинные росли — Считались колокольнями, А люди шли, а люди шли, Путями шли окольными… Какие странные дела У нас в России лепятся! А как она ему дала, Расскажут — не поверится… А после дела тёмного, А после дела крупного Искал места укромные, Искал места уютные. И если б наша власть была Для нас для всех понятная, То счастие б она нашла. А нынче жизнь — проклятая!..
Другие стихи этого автора
Всего: 759Гимн школе
Владимир Семенович Высоцкий
Из класса в класс мы вверх пойдем, как по ступеням, И самым главным будет здесь рабочий класс, И первым долгом мы, естественно, отменим Эксплуатацию учителями нас!Да здравствует новая школа! Учитель уронит, а ты подними! Здесь дети обоего пола Огромными станут людьми!Мы строим школу, чтобы грызть науку дерзко, Мы все разрушим изнутри и оживим, Мы серость выбелим и выскоблим до блеска, Все теневое мы перекроем световым! Так взрасти же нам школу, строитель,- Для душ наших детских теплицу, парник,- Где учатся — все, где учитель — Сам в чем-то еще ученик!
Я не люблю
Владимир Семенович Высоцкий
Я не люблю фатального исхода. От жизни никогда не устаю. Я не люблю любое время года, Когда веселых песен не пою. Я не люблю открытого цинизма, В восторженность не верю, и еще, Когда чужой мои читает письма, Заглядывая мне через плечо. Я не люблю, когда наполовину Или когда прервали разговор. Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор. Я ненавижу сплетни в виде версий, Червей сомненья, почестей иглу, Или, когда все время против шерсти, Или, когда железом по стеклу. Я не люблю уверенности сытой, Уж лучше пусть откажут тормоза! Досадно мне, что слово «честь» забыто, И что в чести наветы за глаза. Когда я вижу сломанные крылья, Нет жалости во мне и неспроста — Я не люблю насилье и бессилье, Вот только жаль распятого Христа. Я не люблю себя, когда я трушу, Досадно мне, когда невинных бьют, Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более, когда в нее плюют. Я не люблю манежи и арены, На них мильон меняют по рублю, Пусть впереди большие перемены, Я это никогда не полюблю.
Иноходец
Владимир Семенович Высоцкий
Я скачу, но я скачу иначе, По полям, по лужам, по росе… Говорят: он иноходью скачет. Это значит иначе, чем все.Но наездник мой всегда на мне,- Стременами лупит мне под дых. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Если не свободен нож от ножен, Он опасен меньше, чем игла. Вот и я оседлан и стреножен. Рот мой разрывают удила.Мне набили раны на спине, Я дрожу боками у воды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Мне сегодня предстоит бороться. Скачки! Я сегодня — фаворит. Знаю — ставят все на иноходца, Но не я — жокей на мне хрипит!Он вонзает шпоры в ребра мне, Зубоскалят первые ряды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды. Пляшут, пляшут скакуны на старте, Друг на друга злобу затая, В исступленьи, в бешенстве, в азарте, И роняют пену, как и я. Мой наездник у трибун в цене,- Крупный мастер верховой езды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды. Нет! Не будут золотыми горы! Я последним цель пересеку. Я ему припомню эти шпоры, Засбою, отстану на скаку. Колокол! Жокей мой на коне, Он смеется в предвкушеньи мзды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды! Что со мной, что делаю, как смею — Потакаю своему врагу! Я собою просто не владею, Я придти не первым не могу! Что же делать? Остается мне Вышвырнуть жокея моего И скакать, как будто в табуне, Под седлом, в узде, но без него! Я пришел, а он в хвосте плетется, По камням, по лужам, по росе. Я впервые не был иноходцем, Я стремился выиграть, как все!
Люблю тебя
Владимир Семенович Высоцкий
Люблю тебя сейчас Не тайно — напоказ. Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю. Навзрыд или смеясь, Но я люблю сейчас, А в прошлом — не хочу, а в будущем — не знаю. В прошедшем «я любил» — Печальнее могил, — Все нежное во мне бескрылит и стреножит, Хотя поэт поэтов говорил: «Я вас любил, любовь еще, быть может…» Так говорят о брошенном, отцветшем — И в этом жалость есть и снисходительность, Как к свергнутому с трона королю. Есть в этом сожаленье об ушедшем Стремленьи, где утеряна стремительность, И как бы недоверье к «я люблю». Люблю тебя теперь Без мер и без потерь, Мой век стоит сейчас — Я вен не перережу! Во время, в продолжение, теперь Я прошлым не дышу и будущим не брежу. Приду и вброд, и вплавь К тебе — хоть обезглавь! — С цепями на ногах и с гирями по пуду. Ты только по ошибке не заставь, Чтоб после «я люблю» добавил я, что «буду». Есть горечь в этом «буду», как ни странно, Подделанная подпись, червоточина И лаз для отступленья, про запас, Бесцветный яд на самом дне стакана. И словно настоящему пощечина — Сомненье в том, что «я люблю» — сейчас. Смотрю французский сон С обилием времен, Где в будущем — не так, и в прошлом — по-другому. К позорному столбу я пригвожден, К барьеру вызван я языковому. Ах, разность в языках! Не положенье — крах. Но выход мы вдвоем поищем и обрящем. Люблю тебя и в сложных временах — И в будущем, и в прошлом настоящем!..
Эй, шофёр, вези
Владимир Семенович Высоцкий
— Эй, шофёр, вези — Бутырский хутор, Где тюрьма, — да поскорее мчи! — А ты, товарищ, опоздал, ты на два года перепутал — Разбирают уж тюрьму на кирпичи. — Очень жаль, а я сегодня спозаранку По родным решил проехаться местам… Ну да ладно, что ж, шофёр, тогда вези меня в «Таганку» — Погляжу, ведь я бывал и там. — Разломали старую «Таганку» — Подчистую, всю, ко всем чертям! — Что ж, шофёр, давай назад, крути-верти свою баранку — Так ни с чем поедем по домам. Или нет, сперва давай закурим, Или лучше выпьем поскорей! Пьём за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, Чтоб не стало по России лагерей!
Эврика! Ура! Известно точно
Владимир Семенович Высоцкий
Эврика! Ура! Известно точно То, что мы потомки марсиан. Правда это Дарвину пощёчина: Он большой сторонник обезьян. По теории его выходило, Что прямой наш потомок — горилла! В школе по программам обязательным Я схватил за Дарвина пять «пар», Хохотал в лицо преподавателям И ходить стеснялся в зоопарк. В толстой клетке там, без ласки и мыла, Жил прямой наш потомок — горилла. Право, люди все обыкновенные, Но меня преследовал дурман: У своих знакомых непременно я Находил черты от обезьян. И в затылок, и в фас выходило, Что прямой наш потомок — горилла! Мне соседка Мария Исаковна, У которой с дворником роман, Говорила: «Все мы одинаковы! Все произошли от обезьян». И приятно ей, и радостно было, Что у всех у нас потомок — горилла! Мстила мне за что-то эта склочница: Выключала свет, ломала кран… Ради бога, пусть, коль ей так хочется, Думает, что все — от обезьян. Правда! Взглянёшь на неё — выходило, Что прямой наш потомок — горилла!
Штрафные батальоны
Владимир Семенович Высоцкий
Всего лишь час дают на артобстрел — Всего лишь час пехоте передышки, Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, ну а кому — до «вышки». За этот час не пишем ни строки — Молись богам войны артиллеристам! Ведь мы ж не просто так — мы штрафники, Нам не писать: «…считайте коммунистом». Перед атакой водку — вот мура! Своё отпили мы ещё в гражданку. Поэтому мы не кричим «ура» — Со смертью мы играемся в молчанку. У штрафников один закон, один конец — Коли-руби фашистского бродягу, И если не поймаешь в грудь свинец — Медаль на грудь поймаешь за отвагу. Ты бей штыком, а лучше бей рукой — Оно надёжней, да оно и тише, И ежели останешься живой — Гуляй, рванина, от рубля и выше! Считает враг: морально мы слабы — За ним и лес, и города сожжёны. Вы лучше лес рубите на гробы — В прорыв идут штрафные батальоны! Вот шесть ноль-ноль — и вот сейчас обстрел… Ну, бог войны, давай без передышки! Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, а большинству — до «вышки»…
Шторм
Владимир Семенович Высоцкий
Мы говорим не «штормы», а «шторма» — Слова выходят коротки и смачны. «Ветра» — не «ветры» — сводят нас с ума, Из палуб выкорчёвывая мачты. Мы на приметы наложили вето — Мы чтим чутьё компасов и носов. Упругие, тугие мышцы ветра Натягивают кожу парусов. На чаше звёздных — подлинных — Весов Седой Нептун судьбу решает нашу, И стая псов, голодных Гончих Псов, Надсадно воя, гонит нас на Чашу. Мы, призрак легендарного корвета, Качаемся в созвездии Весов — И словно заострились струи ветра И вспарывают кожу парусов. По курсу — тень другого корабля, Он шёл, и в штормы хода не снижая. Глядите — вон болтается петля На рее, по повешенным скучая! С ним Провиденье поступило круто: Лишь вечный штиль — и прерван ход часов, Попутный ветер словно бес попутал — Он больше не находит парусов. Нам кажется, мы слышим чей-то зов — Таинственные чёткие сигналы… Не жажда славы, гонок и призов Бросает нас на гребни и на скалы — Изведать то, чего не ведал сроду, Глазами, ртом и кожей пить простор… Кто в океане видит только воду, Тот на земле не замечает гор. Пой, ураган, нам злые песни в уши, Под череп проникай и в мысли лезь; Лей, звёздный дождь, вселяя в наши души Землёй и морем вечную болезнь!
Шофёр самосвала, не очень красив
Владимир Семенович Высоцкий
Шофер самосвала, не очень красив, Показывал стройку и вдруг заодно Он мне рассказал трюковой детектив На чёрную зависть артистам кино:«Сам МАЗ — девятнадцать, и груз — двадцать пять, И всё это — вместе со мною — на дно… Ну что — подождать? Нет, сейчас попытать И лбом выбивать лобовое стекло…»
Шофёр ругал погоду
Владимир Семенович Высоцкий
Шофёр ругал погоду И говорил: «Влияют на неё Ракеты, спутники, заводы, А в основном — жульё».
Шмоток у вечности урвать
Владимир Семенович Высоцкий
Шмоток у вечности урвать, Чтоб наслаждаться и страдать, Чтобы не слышать и неметь, Чтобы вбирать и отдавать, Чтобы иметь и не иметь, Чтоб помнить иль запоминать.
Что-то ничего не пишется
Владимир Семенович Высоцкий
Что-то ничего не пишется, Что-то ничего не ладится — Жду: а вдруг талант отыщется Или нет — какая разница!