Детская поэма
II.
Прочитайте снова про Витьку Кораблева и друга закадычного — Ваню Дыховичного.
У кого одни колы Двойки догоняют, Для того каникулы Мало что меняют.
Погулять нельзя пойти, На каток тем паче, Можно только взаперти Чахнуть над задачей.
И обидно, и завидно, Ведь в окно прекрасно видно, Как ватага детворы Кувыркается с горы.
Бац! — в окно летит снежок, И затворник знает: Там, внизу, его дружок Знаком вызывает.
Но навряд ли убежит: Он в трусах и в тапках, Да к тому же сторожит Бдительная бабка.
И несчастный неудачник Утыкается в задачник: Там в бассейны А и Б Что-то льётся по трубе,
А потом ему во сне Снятся водовозы, Что в бассейны А и Б Наливают слёзы.
…Ну а кто был с головой, У кого всё ясно, Тот каникулы зимой Проведёт прекрасно.
Вот и Ваня Дыховичный Кончил четверть не отлично, Не как первый ученик, Но без двоек был дневник.
Да и Витька, друг его, Хоть бывал он болен, Кончил четверть ничего — Даже дед доволен.
И имели мальчуганы Интереснейшие планы: Сделать к сроку… Или нет, Это всё пока секрет.
Был сарай в углу двора, Только — вот в чём горе — Старый дедовский сарай Вечно на запоре.
Раньше дед в нём проводил Просто дни и ночи И, бывало, приходил Чем-то озабочен.
Не курил и не обедал, Почему — никто не ведал, Но, конечно, каждый знал: Что-то он изобретал.
В своём деле дед — артист, Знали Витька с Ваней: Он большой специалист По окраске тканей.
Правда, деда, говорят, Кто-то там обидел, — А почти пять лет назад Витька в щёлку видел:
Как колдун из детской сказки, Над ведром пахучей краски Наклонился его дед… И она меняла цвет!
Но обижен дед, видать, Не на шутку: сразу Бросил всё — в сарай лет пять Не ходил ни разу.
Витька спрашивал пять лет, Где ключи к сараю, Но превредный Витькин дед Отвечал: «Не знаю».
Только в первый день каникул Дед ключи отдал — и крикнул: «Краску тронете мою — Я вас, дьяволы, прибью!»
Это был счастливый день — День занятий вольных: Ни звонков, ни перемен, Никаких контрольных!
Ключ к загадке! Вот сейчас Распадутся своды… Это был великий час В первый день свободы!
Час великих начинаний! — Лучший час для Витьки с Ваней. Стёрли дедовский запрет «Посторонним входа нет».
И вошли… Вот это да! Инструментов сколько! Рельсы, трубки, провода — Просто клад, и только!
Вон привязан за ремень Старый мотоцикл… В общем — что там! — славный день! Первый день каникул!
Витька взял в руки электропилу, Он здесь освоился быстро. Ну а Иван в самом дальнем углу Видит — большая канистра!
Вспомнили тотчас ужасный запрет, Переглянулись с опаской: В этой канистре — сомнения нет — Дедова волшебная краска.
Не удержались, конечно, друзья — Ведь любопытно! Известно: Им запретили… А то, что нельзя, — Это всегда интересно.
Горло канистры с натугой открылось, Капнули чуть на осколок стекла — Краска на миг голубым засветилась, Красным и жёлтым на землю стекла!
Ясно, ребята разинули рты, Как языки проглотили, — И, обомлев от такой красоты, Витька и Ванька решили,
Чтобы пока не болтать никому И не показывать виду. Ваня поклялся, и Витька ему Всё рассказал про обиду.
…Дед как-то отзыв в письме получил: «Остепениться пора вам!» Кто-то там где-то там взял и решил — Детская это забава.
И объявили затею опасной, Вредной: не место алхимикам здесь! Цвет должен быть если красный — так красный, Жёлтый — так жёлтый, без всяких чудес!
Деда жалели: мол, с тем-то свяжитесь — Вдруг повезёт в этот раз!.. Но Дед разозлился: «Выходит, всю жизнь Время я тратил напрасно!»
Что бы сказал он, услышав ребят?.. Ваня воскликнул с волненьем: «Витька, мы выкрасим свой аппарат Дедовым изобретеньем!
Всяких людей посмотреть позовём, — Что унывать втихомолку! — Гневный протест в «Пионерку» пошлём Или вообще — в «Комсомолку»!
Так, мол, и так — гениального деда Странные люди понять не хотят! Это не только, мол, деда победа! Вы, мол, взгляните на наш аппарат!..»
Так разошёлся, что только держи. «Ну тебя, Ваня, в болото! — Витька сказал. — Разложи чертежи На верстаке для работы!»
Люди, запомните этот момент: Здесь, в этом старом сарае, Осуществляется эксперимент — Вбиты начальные сваи!
Витька и Ваня мудрят над листом, Полным значков и парабол, Этот чертёж превратится потом В первый межзвёздный корабль!
Ну а пока, проявляя смекалку, Витька Ивану сказал: «Не зевай!..» Прямо со стройки бетономешалку Еле вкатили ребята в сарай.
Нет, не сворована — унесена, Не беспокойтесь, всё цело: Кончилась стройка, валялась она Года четыре без дела!
Там просто кладбище согнутых рельс, И никому их не жалко, Ну а ребятам нужна позарез Эта бетономешалка.
«Тем, что мешалку мы уволокли, — Ваня сказал, — этим, право, Пользу огромную мы принесли Нашему домоуправу!»
Лозунг у школ вы, конечно, читали: «Металлолом, пионер, собирай!» — Вот Витька с Ваней два дня и таскали Водопроводные трубы в сарай.
Витька маневрами руководил, Ваня кричал по привычке, Им целый класс две недели носил Обыкновенные спички.
Витька головки у них отдирал, Складывал в ящик отдельно, Череп на ящике нарисовал С надписью: «Очень смертельно!»
Видели все, но не ведал никто, Что же друзья затевали, Знали — они что-то строят, но что — Этого не понимали.
Боб Голубятник (с ним Витька был в ссоре) — Тот, что в соседнем дворе проживал, — Целые сутки висел на заборе, Семечки лузгал и всё наблюдал.
Но не понять ничего, хоть убей, В щели сарая не видно! Вдруг они будут гонять голубей? Это же жутко обидно!
Если у Борьки возьми отними То, что один он гоняет, — Рухнет вся Борькина власть над людьми, Слава его полиняет.
Вот и послал он Володьку Сайко С братом и Жилину Светку, Чтобы они незаметно, тайком Осуществили разведку.
Как-то под вечер вся троица тихо Через забор перелезла, дрожит, Жилина Светка, большая трусиха, Вдруг закричала: «Там что-то горит!»
Правда, у страха глаза велики, Вмиг разлетелись, как перья, Борькины верные эти дружки, Не оправдали доверья.
Паника ложной, конечно, была. Что же их так испугало? Просто пятно на осколке стекла Всеми цветами сверкало.
Борька сказал им секретную речь: «Надо обдумать, всё взвесить, Взрослым сказать — они хочут поджечь Дом восемнадцать дробь десять!»
Борькин отец ничему не поверил — Он в поликлинике фельдшером был, — Температуру зачем-то померил И… всю неделю гулять запретил.
Борьку не жалко — ему поделом, Вот у Ивана — задача: Ваня гонялся за круглым стеклом, Но что ни день — неудача.
Витька сказал: «Хоть костьми всеми ляг! Лишь за окном проволочка, Иллюминатор на всех кораблях Должен быть круглым, и точка!»
Ваня всё бегал, а время всё шло Быстрым, уверенным курсом… Вдруг обнаружилось это стекло, Но… в туалете на Курском!
Запрещено его вытащить, но В Ване сидел комбинатор: Утром стояло в сарае окно — Будущий иллюминатор.
Все переборки в бетономешалке Впаяны крепко, навек, И установлены кресла-качалки В верхний, командный отсек.
Эта мешалка — для многих людей Только железка. Поэту И Витьке с Ваней по форме своей Напоминала ракету.
Раньше в отверстие сверху лилось Месиво щебня с цементом, Ну а стекло прямо впору пришлось, Стало стекло элементом.
К люкам — стремянка от самой земли, А для приборной панели Девять будильников в дело пошли — В них циферблаты горели.
Все элементы один к одному Были подогнаны плотно, Даже замки из оконных фрамуг Ввинчены в люки добротно.
Будет ракета без всяких кавычек, Водопроводные трубы под ней Были заправлены серой от спичек: Сопла — не трубы для наших парней.
Правда чуть было не рухнул весь план: Вдруг, не спросивши совета, Витька покрасить хотел космоплан Краскою серого цвета.
«Чтобы ракета была не видна — Мало ли что там! А вдруг там Встретят нас плохо?!» Был твёрд, как стена, Витька — пилот и конструктор…
Словом, возник грандиозный скандал В дружном у них коллективе. Дедову краску Иван защищал: «Дедова краска — красивей!
Мы прилетим, а нам скажут: «Земляне — На некрасивом таком корабле? Вот те и на!» И решат венеряне, Будто бы серость одна на Земле…
А возвратимся — директор всех школ, Может, встречать нас прикатит, Мы ему скажем, кто что изобрел, — Премию дед твой отхватит!»
Доводом этим тотчас убедил Витьку Иван Дыховичный: Витька ведь деда, конечно, любил — Дед был и вправду отличный.
…Всё! Дело в шляпе! Сверкал аппарат, Радугой переливался. Витька хоть вслух не хвалил, но был рад Тем, что Ивану поддался.
Даже решили труднейший вопрос: как Крышу поднять — им строительный кран Здесь пригодился. Но вот в чём загвоздка. Дело такое. Однажды Иван
Как-то щенка в мастерскую принёс И, привязав на верёвку, Веско сказал: «Для науки сей пёс С нами пройдёт подготовку.
Всё же до цели недели пути — Чтоб быть готовым к сюрпризам, Выясним, как себя будет вести Этот живой организм!»
Но организм начал лаять, мешать — Что ему замыслы эти! Так что пришлось ему мясо давать, Чтобы сидел он в ракете.
С ним они вынесли страшные муки: Завтра лететь, ну а пса не прогнать, Он хоть задачу свою для науки Выполнил, но не хотел вылезать.
Ваня его и конфетой манил. Пёс был своею судьбою Очень доволен… Тогда предложил Витька взять псину с собою.
Ваня ответил: «Хотелось бы взять — Пёс там, конечно, забава, Но его жизнью нельзя рисковать!» — Нет, мол, морального права.
Доброго дворника дядьку Силая Уговорили за псом присмотреть, Пёс от обиды их даже облаял! Но… что поделаешь — завтра лететь!
«Слушай, Ваня, хватит спать! Договаривались в пять, А корабль межпланетный Никого не может ждать!
Всё готово: два лимона, Длинный шнур от телефона, Компас, спички, много хлеба И большая карта неба…»
Ваня тут же слез с балкона И спокойно доложил: «Видишь, леска из нейлона — Не порвёт и крокодил.
Не забудь о катастрофе, Предстоит нелёгкий путь: Йод, бинты и чёрный кофе — Чтоб в полёте не уснуть…»
Витьку разве кто осудит, Скажет он — как гвоздь вобьёт: «Катастроф в пути не будет — Лишнего не брать в полёт!
И к тому же заметят родители, Что лекарство и кофе похитили. А при старте каждый грамм будет десять весить там — И откажут ракетоносители». —
«Так! За дело, не зевай! Что ты тянешь? Отпирай!..» Вот бесшумно отворили Старый дедовский сарай.
Ни секунды проволочки — Всё проверено до точки, Всё по плану: третье марта, Пять пятнадцать — время старта.
Им известно — после пуска Будет двигатель реветь И наступит перегрузка, Это надо потерпеть.
Перед стартом не до шуток. Витька первым в люк залез, Он не ел почти пять суток: Пища тоже лишний вес!
Ну а Ваня Дыховичный Еле втиснулся, весь взмок, Хоть ему свой опыт личный Витька передал как смог.
Ощущенье у них непривычное, Но и дело у них необычное! Витька взял тут бортжурнал и красиво записал: «Настроение, в общем, отличное!»
Пристегнулись, а затем: Десять… Девять… Восемь… Семь… Ждёт корабль, конец проверке Бортовых его систем.
Время! Вздрогнули антенны, Задрожали в доме стены, Что-то вспыхнуло во мраке, И залаяли собаки.
Ванин папа спал прекрасно — Вдруг вскочил, протёр глаза: Что такое — в небе ясно, А как будто бы гроза!
Дом от грома содрогнулся, Стёкла в окнах дребезжат, Витькин дед и тот проснулся, Хоть и был он глуховат.
«Управдома — где б он ни был — Отыскать! Спросить его!..» Весь квартал глазел на небо, Но — не видел ничего.
Ванин папа — он страха не чувствует, Мама Ванина — что-то предчувствует… Вдруг — о ужас! — Вани нет! Тут же видит Витькин дед, Что и Витька в постели отсутствует.
Слышно только «ах!» и «ох!» — Поднялся переполох, Витькин дед от этих «охов» Окончательно оглох.
…А тем временем в ракете Их отчаянные дети, Продырявив атмосферу, Вышли курсом на Венеру.
И мечтали: если выйдет — Привенерятся на ней, Сколько там они увидят Удивительных вещей!..
Например, хотелось Ване, Если точно прилетят, Чтобы Ване венеряне Подарили аппарат —
Небольшой красивый, модный, Вроде солнечных очков, — Чтобы с ним читать свободно На любом из языков!
Он за это расскажет про море им, И как лазили в сад в Евпатории, И как Витька там чихнул, и как сторож их спугнул, — И другие смешные истории.
Ну а Витька, сжав штурвал, Тоже время не терял, Но с закрытыми глазами Он другое представлял.
…Путь окончен, всё в порядке. После мягкой их посадки Вдруг со всех сторон несутся К ним летающие блюдца.
И оттуда, словно белки, — Венеряне! А потом — На летающей тарелке Их катают с ветерком.
А в тарелке кто-то ранен — Витька сразу всё решил: Самый главный венерянин Витьке место уступил…
Управлять ему не ново: Надо? Всё, натянут трос! И мгновенно он больного К поликлинике подвез.
И ему в конце полёта С благодарностью вручён Веломотокинофото- Видеомагнитофон.
Скоро будут смотреть телезрители, Как на Землю спешат победители. А когда те прилетят, их, конечно же, простят Витькин дед и Ивана родители.
…Но что это, как понять? — Кто-то начал к ним стучать, И мечтатели в кабине Разом кончили мечтать.
Быть не может! Неужели — До Венеры долетели? Ну а может быть, забылись — И случайно прилунились?..
Хорошо, что всё закрыто. А снаружи так стучат!.. «Витька, вычисли орбиту По шкале координат!
Что же это за планета, Мы летели полчаса? Слышишь, Витька, я ведь где-то Слышал эти голоса…»
Надо было на что-то решиться им: Или ждать, или выйти открыться им!.. Вот друзья открыли люк — и увидели вокруг Всех жильцов и сержанта милиции.
Тот сказал: «Какой скандал! Я такого не видал — В пять пятнадцать два мальчишки Разбудили весь квартал!»
И чужие папы, мамы — Все качали головами. Ванин папа извинялся, Витькин дед не появлялся…
Витька думал: в чём же дело? Что с ракетой — где секрет? Почему же не взлетела?.. Тут примчался Витькин дед.
Как же Витькин дед ругался! «Не умеешь — так не сметь! Коли уж лететь собрался — Надо было улететь!
Как же так, — а голос зычный, — Почему ты оплошал?..» Только Ваня Дыховичный Знал причину, но молчал.
Ну а дня через два, после ужина, Та причина была обнаружена: Просто Ваня не сказал, что с собою книгу взял — И ракета была перегружена.
Вот друзья давай решать — Можно ль Ваню осуждать: Он ведь взял «Трёх мушкетеров» — Чтоб дорогой дочитать.
Можно спорить, но решить — как? Благородный парень Витька После долгих ссор и споров Стал читать «Трёх мушкетеров».
Их девиз «Назад ни шага!» Сразу Витьку покорил. Д'Артаньян своею шпагой В пользу Вани спор решил!
Призадумались мальчишки, Новый сделали расчёт — Чтобы брать такие книжки Каждый будущий полёт.
Разногласия земные Удалось преодолеть, Им теперь в места любые Можно запросто лететь!
Одолеют они — без сомнения — Лишний вес и Земли притяжение. Остается только ждать… Мы желаем им удач И счастливого возвращения!
Похожие по настроению
Дорогу, космос
Илья Сельвинский
Юрию Гагарину Чтоб осознать всё богатство события, Надо в пилоте представить с е б я: Это ты, читатель, из ритма обычая Вырвался, пламенем всех ослепя; Это ты, экономя в скафандре дыхание, Звёзды вокруг ощущаешь, как вещи, Это ты, это ты раздвинул заранее Грани психики человечьей; Ты – утратив чувство весомости, Ангелом над телефоном паришь, Ты – в состоянии нервной весёлости Рядом приметил Гжатск и Париж… И хоть бинокль высокого качества Видит Землю во все люнеты, Это тебе Земля уже кажется Эллипсоидом дальней планеты, А ты во Вселенной – один- единственный, Ты уже не Юрий – комета сама, И пред тобой раскрываются истины Такие, что можно сойти с ума! Но ты не искринкой махнул во Вселенную, Тебя не осколком несло сквозь небо, Луну ты можешь назвать Селеною – И это совсем не будет нелепо: От древнего Стикса до нашей Москвы-реки, Вся устремившись в этот полёт, Культура всей человеческой лирики В дикости космоса гордо плывёт. И сколько бы звёзды тебя не мытарили, Земляк ты наш перед целым светом, «З е м л я» — твоя марка на инструментарии, Но не ищи ты абстракции в этом: С собою ты взял аппаратурою Не только приборы своей страны, Но и в мешочке землицу бурую – Русскую пашню, весенние сны… Высоко над радугой полушария Ты в черноте изучаешь Солнце, Ты отмечаешь линию бария, Цифру вносишь в рубрику – «стронций». Но милый светец избы на Смоленщине, Но этажерка любимых книг, Но брови той удивительной женщины, Что пальцы ломает в этот миг, Но дочки твоей шоколадная родинка, Мать, породившая чудо-сынища – Это родная земля, это Родина, Этого ты и на Солнце не сыщешь! Что может значить мирок этот маленький, В стихиях стихий лилипутный уют? Сквозь хладный Хаос теплинки-проталинки В ладонях душу твою берегут. А в этой душе – города и селения, Мир и любовь, Октябрь и семья, Чего и во сне не видит Вселенная… Дорогу, космос: летит Земля!
Новый Жюль Верн
Иосиф Александрович Бродский
Л. и Н. Лифшиц I Безупречная линия горизонта, без какого-либо изъяна. Корвет разрезает волны профилем Франца Листа. Поскрипывают канаты. Голая обезьяна с криком выскакивает из кабины натуралиста. Рядом плывут дельфины. Как однажды заметил кто-то, только бутылки в баре хорошо переносят качку. Ветер относит в сторону окончание анекдота, и капитан бросается с кулаками на мачту. Порой из кают-компании раздаются аккорды последней вещицы Брамса. Штурман играет циркулем, задумавшись над прямою линией курса. И в подзорной трубе пространство впереди быстро смешивается с оставшимся за кормою. II Пассажир отличается от матроса шорохом шелкового белья, условиями питания и жилья, повтореньем какого-нибудь бессмысленного вопроса. Матрос отличается от лейтенанта отсутствием эполет, количеством лент, нервами, перекрученными на манер каната. Лейтенант отличается от капитана нашивками, выраженьем глаз, фотокарточкой Бланш или Франсуаз, чтением «Критики чистого разума», Мопассана и «Капитала». Капитан отличается от Адмиралтейства одинокими мыслями о себе, отвращением к синеве, воспоминаньем о длинном уик-энде, проведенном в именьи тестя. И только корабль не отличается от корабля. Переваливаясь на волнах, корабль выглядит одновременно как дерево и журавль, из-под ног у которых ушла земля. III Разговор в кают-компании «Конечно, эрцгерцог монстр! но как следует разобраться — нельзя не признать за ним некоторых заслуг…» «Рабы обсуждают господ. Господа обсуждают рабство. Какой-то порочный круг!» «Нет, спасательный круг!» «Восхитительный херес!» «Я всю ночь не могла уснуть. Это жуткое солнце: я сожгла себе плечи». «…а если открылась течь? я читал, что бывают течи. Представьте себе, что открылась течь, и мы стали тонуть! Вам случалось тонуть, лейтенант?» «Никогда. Но акула меня кусала». «Да? любопытно… Но, представьте, что — течь… И представьте себе…» «Что ж, может, это заставит подняться на палубу даму в 12-б». «Кто она?» «Это дочь генерал-губернатора, плывущая в Кюрасао». IV Разговоры на палубе «Я, профессор, тоже в молодости мечтал открыть какой-нибудь остров, зверушку или бациллу». И что же вам помешало? «Наука мне не под силу. И потом — тити-мити». «Простите?» «Э-э… презренный металл». «Человек, он есть кто?! Он — вообще — комар!» «А скажите, месье, в России у вас, что — тоже есть резина?» «Вольдемар, перестаньте! Вы кусаетесь, Вольдемар! Не забывайте, что я…» «Простите меня, кузина». «Слышишь, кореш?» «Чего? Чего это там вдали?» «Где?» «Да справа по борту». «Не вижу». «Вон там». «Ах, это… Вроде бы кит. Завернуть не найдется?» «Не-а, одна газета… Но оно увеличивается! Смотри!… Оно увели…» V Море гораздо разнообразнее суши. Интереснее, чем что-либо. Изнутри, как и снаружи. Рыба интереснее груши. На земле существуют четыре стены и крыша. Мы боимся волка или медведя. Медведя, однако, меньше и зовем его «Миша». А если хватит воображенья — «Федя». Ничего подобного не происходит в море. Кита в его первозданном, диком виде не трогает имя Бори. Лучше звать его Диком. Море полно сюрпризов, некоторые неприятны. Многим из них не отыскать причины; ни свалить на Луну, перечисляя пятна, ни на злую волю женщины или мужчины. Кровь у жителей моря холодней, чем у нас; их жуткий вид леденит нашу кровь даже в рыбной лавке. Если б Дарвин туда нырнул, мы б не знали «закона джунглей» либо — внесли бы в оный свои поправки. VI «Капитан, в этих местах затонул «Черный принц» при невыясненных обстоятельствах». «Штурман Бенц! ступайте в свою каюту и хорошенько проспитесь». «В этих местах затонул также русский «Витязь». «Штурман Бенц! Вы думаете, что я шучу?» «При невыясненных обстоя…» Неукоснительно надвигается корвет. За кормою — Европа, Азия, Африка, Старый и Новый свет. Каждый парус выглядит в профиль, как знак вопроса. И пространство хранит ответ. VII «Ирина!» «Я слушаю». «Взгляни-ка сюда, Ирина». «Я же сплю». «Все равно. Посмотри-ка, что это там?» «Да где?» «В иллюминаторе». «Это… это, по-моему, субмарина». «Но оно извивается!» «Ну и что из того? В воде все извивается». «Ирина!» «Куда ты тащишь меня?! Я раздета!» «Да ты только взгляни!» «О боже, не напирай! Ну, гляжу. Извивается… но ведь это… Это… Это гигантский спрут!.. И он лезет к нам! Николай!..» VIII Море внешне безжизненно, но оно полно чудовищной жизни, которую не дано постичь, пока не пойдешь на дно. Что подтверждается сетью, тралом. Либо — пляской волн, отражающих как бы в вялом зеркале творящееся под одеялом. Находясь на поверхности, человек может быстро плыть. Под водою, однако, он умеряет прыть. Внезапно он хочет пить. Там, под водой, с пересохшей глоткой, жизнь представляется вдруг короткой. Под водой человек может быть лишь подводной лодкой. Изо рта вырываются пузыри. В глазах возникает эквивалент зари. В ушах раздается бесстрастный голос, считающий: раз, два, три. IX «Дорогая Бланш, пишу тебе, сидя внутри гигантского осьминога. Чудо, что письменные принадлежности и твоя фотокарточка уцелели. Сыро и душно. Тем не менее, не одиноко: рядом два дикаря, и оба играют на укалеле. Главное, что темно. Когда напрягаю зрение, различаю какие-то арки и своды. Сильно звенит в ушах. Постараюсь исследовать систему пищеваренья. Это — единственный путь к свободе. Целую. Твой верный Жак». «Вероятно, так было в утробе… Но спасибо и за осьминога. Ибо мог бы просто пойти на дно, либо — попасть к акуле. Все еще в поисках. Дикари, увы, не подмога: о чем я их не спрошу, слышу странное «хули-хули». Вокруг бесконечные, скользкие, вьющиеся туннели. Какая-то загадочная, переплетающаяся система. Вероятно, я брежу, но вчера на панели мне попался некто, назвавшийся капитаном Немо.» «Снова Немо. Пригласил меня в гости. Я пошел. Говорит, что он вырастил этого осьминога. Как протест против общества. Раньше была семья, но жена и т. д. И ему ничего иного не осталось. Говорит, что мир потонул во зле. Осьминог (сокращенно — Ося) карает жесткосердье и гордыню, воцарившиеся на Земле. Обещал, что если останусь, то обрету бессмертье». Вторник. Ужинали у Немо. Было вино, икра (с «Принца» и «Витязя»). Дикари подавали, скаля зубы. Обсуждали начатую вчера тему бессмертья, «Мысли» Паскаля, последнюю вещь в «Ля Скала». Представь себе вечер, свечи. Со всех сторон — осьминог. Немо с его бородой и с глазами голубыми, как у младенца. Сердце сжимается, как подумаешь, как он тут одинок… (Здесь обрываются письма к Бланш Деларю от лейтенанта Бенца). X Когда корабль не приходит в определенный порт ни в назначенный срок, ни позже, Директор Компании произносит: «Черт!», Адмиралтейство: «Боже». Оба неправы. Но откуда им знать о том, что приключилось. Ведь не допросишь чайку, ни акулу с ее набитым ртом, не направишь овчарку по следу. И какие вообще следы в океане? Все это сущий бред. Еще одно торжество воды в состязании с сушей. В океане все происходит вдруг. Но потом еще долго волна теребит скитальцев: доски, обломки мачты и спасательный круг; все — без отпечатка пальцев. И потом наступает осень, за ней — зима. Сильно дует сирокко. Лучшего адвоката молчаливые волны могут свести с ума красотою заката. И становится ясно, что нечего вопрошать ни посредством горла, ни с помощью радиозонда синюю рябь, продолжающую улучшать линию горизонта. Что-то мелькает в газетах, толкующих так и сяк факты, которых, собственно, кот наплакал. Женщина в чем-то коричневом хватается за косяк и оседает на пол. Горизонт улучшается. В воздухе соль и йод. Вдалеке на волне покачивается какой-то безымянный предмет. И колокол глухо бьет в помещении Ллойда.
Огонь
Константин Бальмонт
Не устану тебя восхвалять, О, внезапный о страшный, о вкрадчивый, На тебе расплавляют металлы, Близ тебя создают и куют. Будем как Солнце 1 Огнепоклонником я прежде был когда-то, Огнепоклонником останусь я всегда Мое индийское мышление богато Разнообразием рассвета и заката, Я между смертными — падучая звезда. Средь человеческих бесцветных привидений, Меж этих будничных безжизненных теней, Я вспышка яркая, блаженство исступлении, Игрою красочной светло венчанный гений, Я праздник радости, расцвета, и огней. Как обольстительна в провалах тьмы комета! Она пугает мысль и радует мечту. На всем моем пути есть светлая примета, Мой взор — блестящий круг, за мною — вихри света, Из тьмы и пламени узоры я плету. При разрешенности стихийного мечтанья, В начальном Хаосе, еще не знавшем дня, Не гномом роющим я был средь Мирозданья, И не ундиною морского трепетанья, А саламандрою творящего Огня. Под Гималаями, чьи выси — в блесках Рая, Я понял яркость дум, среди долинной мглы, Горела в темноте моя душа живая, И людям я светил, костры им зажигая, И Агни светлому слагал свои хвалы. С тех пор, как миг один, прошли тысячелетья, Смешались языки, содвинулись моря Но все еще на Свет не в силах не глядеть я, И знаю явственно, пройдут еще столетья, Я буду все светить, сжигая и горя. О, да, мне нравится, что бело так и ало Горенье вечное земных и горних стран Молиться Пламени сознанье не устало, И для блестящего мне служат ритуала Уста горячие, и Солнце, и вулкан. Как убедительна лучей растущих чара, Когда нам Солнце вновь бросает жаркий взгляд, Неисчерпаемость блистательного дара! И в красном зареве победного пожара Как убедителен, в оправе тьмы, закат! И в страшных кратерах — молитвенные взрывы: Качаясь в пропастях, рождаются на дне Колосья пламени, чудовищно-красивы, И вдруг взметаются пылающие нивы, Устав скрывать свой блеск в могучей глубине. Бегут колосья ввысь из творческого горна, И шелестенья их слагаются в напев, И стебли жгучие сплетаются узорно, И с свистом падают пурпуровые зерна, Для сна отдельности в той слитности созрев. Не то же ль творчество, не то же ли горенье, Не те же ль ужасы, и та же красота Кидают любящих в безумные сплетенья, И заставляют их кричать от наслажденья, И замыкают им безмолвием уста В порыве бешенства в себя принявши Вечность, В блаженстве сладостном истомной слепоты, Они вдруг чувствуют, как дышит Бесконечность, И в их сокрытостях, сквозь ласковую млечность, Молниеносные рождаются цветы. Огнепоклонником Судьба мне быгь велела, Мечте молитвенной ни в чем преграды нет. Единым пламенем горят душа и тело, Глядим в бездонность мы в узорностях предела, На вечный праздник снов зовет безбрежный Свет. 2 Огонь в своем рожденьи мал, Бесформен, скуден, хром, Но ты взгляни, когда он, ал, Красивым исполином встал, Когда он стал Огнем! Огонь обманчив, словно дух: — Тот может встать как тень, Но вдруг заполнит взор и слух, И ночь изменит в день. Вот, был в углу он, на полу, Кривился, дымно-сер, Но вдруг блестящей сделал мглу, Удвоил свой размер Размер меняя, опьянил Все числа, в сон их слив, И в блеске смеха, полон сил, Внезапно стал красив. Ты слышишь? слышишь? Он поет, Он славит Красоту, Вот — вот, до Неба достает, И вьется налету! 3 Я закрываю глаза, и в мечтании Вижу повсюду сияющий Свет, Вижу Огонь я во всем Мироздании, В травках, в росинках, в спиралях планет. Вижу я Землю — сестрой меж планетами, Землю опять ощущаю Землей, Горы, долины, сады с их расцветами, Ценные камни с подземною мглой. Медное небо, отяжелелое, Грозно нависло над знойной пустыней, В нем Электричество белое, С роскошью желтых изломанных линий, Желтых, и красных, лазурно-зеленых, В безднах эфирностей синих, Тучи как горы, там замки на склонах, Кони из пламени в вышних пустынях. Снова я в Индии. Да, но не в той, Где побывал соглядатаи ничтожный, — В Индии древней, в отчизне святой, Данной для всех, опьяненных мечтой, В цельной, навек непреложной. И меж светлоликих, меж дважды рожденных, Открывши на миг в Запредельное дверь, При свете огней, благовонно-зажженных, Я слушаю Бурю теперь. 4 Рудра, красный вепрь Небес, Ниспосылатель алых жгутов, Отец стремительных Марутов, В вихре огненных завес, Гений Бури, Враг Лазури, Пробежал и вдруг исчез. Где он почву Неба роет? Образ пламенных чудес, Вон, он там рычит и воет, Между облачных зыбей Тучи молнией своей Беспокоит. Рудра шлет блестящесть вод, Льет их током плодородным, Но, порвавши небосвод, Вдруг пожар в домах зажжет, Быть он добрым устает, Хочет быть свободным. Рудра-Сива, Смерть-Любовь, Губит Жизнь, и любит вновь, Равнодушен к звукам стона, Вепря красного клыки Ранят тело, рвут в куски, Но в траве у склона, Где убит был Адонис, Лепестки цветов зажглись, Дышит анемона. Рудра-Сипа, Смерть-Любовь, Смерть-Бессмертье, Пламя-Кровь, Радуга над Морем, Змеи молний, ток дождей, Вечность зыбкая страстей, Здесь мы Грому вторим! 5 Огонь приходит с высоты, Из темных туч, достигших грани Своей растущей темноты, И порождающей черты Молниеносных содроганий. Огонь приходит с высоты, И, если он в земле таится, Он лавой вырваться стремится, Из подземельной тесноты, Когда ж с высот лучом струится, Он в хоровод зовет цветы. Вон лотос, любимец стихии тройной, На свет и на воздух, над зыбкой волной, Поднялся, покинувши ил, Он Рай обещает нам с вечной Весной, И с блеском победных Светил. Вот пышная роза, Персидский цветок, Душистая греза Ирана, Пред розой исполнен влюбленных я строк, Волнует уста лепестков ветерок, И сердце от радости пьяно. Вон чампак, цветущий в столетие раз, Но грезу лелеющий век, Он тоже оттуда примета для нас, Куда убегают, в волненьи светясь, Все воды нам ведомых рек. Но что это? Дрогнув, меняются чары, Как будто бы смех Соблазнителя-Мары, Сорвавшись к долинам с вершин, Мне шепчет, что жадны, как звери, растенья, И сдавленность воплей я слышу сквозь пенье, И если мечте драгоценны каменья, Кровавы гвоздики и страшен рубин. Мне страшен угар ароматов и блесков расцвета, Все смешалось во мне, Я горю как в Огне, Душное Лето, Цветочный кошмар овладел распаленной мечтой, Синие пляшут огни, пляшет Огонь золотой, Страшною стала мне даже трава, Вижу, как в мареве, стебли немые, Пляшут и мысли кругом и слова. Мысли — мои? Или, может, чужие? Закатное Небо. Костры отдаленные. Гвоздики, и маки, в своих сновиденьях бессонные. Волчцы под Луной, привиденья они, Обманные бродят огни Пустырями унылыми. Георгины тупые, с цветами застылыми, Точно их создала не Природа живая, А измыслил в безжизненный миг человек. Одуванчиков стая седая Миллионы раздавленных красных цветов, Клокотанье кроваво-окрашенных рек. Гнет Пустыни над выжженой ширью песков. Кактусы, цепкие, хищные, сочные, Странно-яркие, тяжкие, жаркие, Не по-цветочному прочные, Что-то паучье есть в кактусе злом, Этот ликующий цвет, Смотришь — растенье, а может быть — нет, Алою кровью напившийся гад? И много, и много отвратностей разных, Красивых цветов, и цветов безобразных, Нахлынули, тянутся, в мыслях — прибой, Рожденный самою Судьбой. Болиголов, наркоз, с противным духом, — Воронковидный венчик белены, Затерто-желтый, с сетью синих жилок, — С оттенком Буро-красным заразиха, С покатой шлемовидною губой, — Подобный пауку, офрис, с губою Широкой, желто-бурою, и красной, — Колючее создание, татарник, Как бы в броне крылоподобных листьев, Зубчатых, паутинисто-шерстистых, — Дурман вонючий, мертвенный морозник, — Цветы отравы, хищности и тьмы, — Мыльнянка, с корневищем ядовитым, Взлюбившая края дорог, опушки Лесные и речные берега, Места, что в самой сущности предельны, Цветок любимый бабочек ночных, — Вороний глаз, с приманкою из ягод Отливно-цветных, синевато-черных, — Пятнадцатилучистый сложный зонтик Из ядовитых беленьких цветков, Зовущихся — так памятно — цикутой, — И липкие исчадия Земли, Ужасные растенья-полузвери, — В ленивых водах, медленно-текущих, В затонах, где стоячая вода, Вся полная сосудцев, пузырчатка, Капкан для водной мелочи животной, Пред жертвой открывает тонкий клапан, Замкнет его в тюремном пузырьке, И уморит, и лакомится гнилью, — Росянка ждет, как вор, своей добычи, Орудием уродливых железок И красных волосков, так липко-клейких, Улавливает мух, их убивает, Удавливает медленным сжиманьем — О, краб-цветок! — и сок из них сосет, Болотная причудливость, растенье, Которое цветком не хочет быть, И хоть имеет гроздь расцветов белых, На гада больше хочет походить. Еще, еще, косматые, седые, Мохнатые, жестокие виденья, Измышленные дьявольской мечтой, Чтоб сердце в достовернейшем, в последнем Убежище, среди цветов и листьев, Убить. Кошмар! уходи, я рожден, чтоб ласкать и любить! Для чар беспредельных раскрыта душа, И все, что живет, расцветая, спеша, Приветствую, каждому — хочется быть, Кем хочешь, тем будешь, будь вольным, собой, Ты черный? будь черным мой цвет голубой, Мой цвет будет белым на вышних горах, В вертепах я весел, я страшен впотьмах, Все, все я приемлю, чтоб сделаться Всем, Я слеп был я вижу, я глух был и нем, Но как говорю я — вы знаете, люди, А что я услышал, застывши в безжалостном Чуде, Скажу, но не все, не теперь, Hei слов, нет размеров, ни знаков, Чтоб таинство блесков и мраков Явить в полноте, только миг — и закроется дверь, Песчинок блестящих я несколько брошу, Желанен мне лик Человека, и боги, растенье, и птица, и зверь, Но светлую ношу, Что в сердце храню, Я должен пока сохранять, я поклялся, я клялся — Огню. 6 Буря промчалась, Кончен кошмар. Солнце есть вечный пожар, В сердце горячая радость осталась. Ждите. Я жду. Если хотите, Темными будьте, живите в бреду, Только не лгите, Сам я в вертепы вас всех поведу. Если хотите, Мысли сплетайте в лучистые нити, Светлая ткань хороша, хороша, Только не лгите, К Солнцу идите, коль Солнца воистину хочет душа. Все совершится, Круг неизбежен, Люди, я нежен, Сладко забыться. Пытки я ведал. О, ждите. Я жду. Речь от Огня я и Духа веду! 7 Лучи и кровь, цветы и краски, И искры в пляске вкруг костров — Слова одной и той же сказки Рассветов, полдней, вечеров. Я с вами был, я с вами буду, О, многоликости Огня, Я ум зажег, отдался Чуду, Возможно счастье для меня. В темнице кузниц неустанных, Где горн, и молот, жар и чад, Слова напевов звездотканных Неумолкаемо звучат. С Огнем неразлучимы дымы, Но горицветный блеск углей Поет, что светлы Серафимы Над тесной здешностью моей. Есть Духи Пламени в Незримом, Как здесь цветы есть из Огня, И пусть я сам развеюсь дымом, Но пусть Огонь войдет в меня, Гореть хотя одно мгновенье, Светить хоть краткий час звездой — В том радость верного забвенья, В том праздник ярко-молодой. И если в Небе Солнце властно, И светлы звездные пути, Все ж искра малая прекрасна, И может алый цвет цвести.
Крокодил
Корней Чуковский
Часть первая 1 Жил да был Крокодил. Он по улицам ходил, Папиросы курил. По-турецки говорил,- Крокодил, Крокодил Крокодилович! 2 А за ним-то народ И поёт и орёт: — Вот урод так урод! Что за нос, что за рот! И откуда такое чудовище? 3 Гимназисты за ним, Трубочисты за ним, И толкают его. Обижают его; И какой-то малыш Показал ему шиш, И какой-то барбос Укусил его в нос.- Нехороший барбос, невоспитанный. 4 Оглянулся Крокодил И барбоса проглотил. Проглотил его вместе с ошейником. 5 Рассердился народ, И зовёт, и орёт: — Эй, держите его, Да вяжите его, Да ведите скорее в полицию! 6 Он вбегает в трамвай, Все кричат:- Ай-ай-ай!- И бегом, Кувырком, По домам, По углам: — Помогите! Спасите! Помилуйте! 7 Подбежал городовой: — Что за шум? Что за вой? Как ты смеешь тут ходить, По-турецки говорить? Крокодилам тут гулять воспрещается. 8 Усмехнулся Крокодил И беднягу проглотил, Проглотил с сапогами и шашкою. 9 Все от страха дрожат. Все от страха визжат. Лишь один Гражданин Не визжал, Не дрожал — Это доблестный Ваня Васильчиков. 10 Он боец, Молодец, Он герой Удалой: Он без няни гуляет по улицам. 11 Он сказал: — Ты злодей. Пожираешь людей, Так за это мой меч — Твою голову с плеч!- И взмахнул своей саблей игрушечной. 12 И сказал Крокодил: — Ты меня победил! Не губи меня, Ваня Васильчиков! Пожалей ты моих крокодильчиков! Крокодильчики в Ниле плескаются, Со слезами меня дожидаются, Отпусти меня к деточкам, Ванечка, Я за то подарю тебе пряничка. 13 Отвечал ему Ваня Васильчиков: — Хоть и жаль мне твоих крокодильчиков, Но тебя, кровожадную гадину, Я сейчас изрублю, как говядину. Мне, обжора, жалеть тебя нечего: Много мяса ты съел человечьего. 14 И сказал крокодил: — Всё, что я проглотил, Я обратно отдам тебе с радостью! 15 И вот живой Городовой Явился вмиг перед толпой: Утроба Крокодила Ему не повредила. 16 И Дружок В один прыжок Из пасти Крокодила Скок! Ну от радости плясать, Щеки Ванины лизать. 17 Трубы затрубили, Пушки запалили! Очень рад Петроград — Все ликуют и танцуют, Ваню милого целуют, И из каждого двора Слышно громкое «ура». Вся столица украсилась флагами. 18 Спаситель Петрограда От яростного гада, Да здравствует Ваня Васильчиков! 19 И дать ему в награду Сто фунтов винограду, Сто фунтов мармеладу, Сто фунтов шоколаду И тысячу порций мороженого! 20 А яростного гада Долой из Петрограда: Пусть едет к своим крокодильчикам! 21 Он вскочил в аэроплан, Полетел, как ураган, И ни разу назад не оглядывался, И домчался стрелой До сторонки родной, На которой написано: «Африка». 22 Прыгнул в Нил Крокодил, Прямо в ил Угодил, Где жила его жена Крокодилица, Его детушек кормилица-поилица. Часть вторая 1 Говорит ему печальная жена: — Я с детишками намучилась одна: То Кокошенька Лелёшеньку разит, То Лелёшенька Кокошеньку тузит. А Тотошенька сегодня нашалил: Выпил целую бутылочку чернил. На колени я поставила его И без сладкого оставила его. У Кокошеньки всю ночь был сильный жар: Проглотил он по ошибке самовар,- Да, спасибо, наш аптекарь Бегемот Положил ему лягушку на живот.- Опечалился несчастный Крокодил И слезу себе на брюхо уронил: — Как же мы без самовара будем жить? Как же чай без самовара будем пить? 2 Но тут распахнулися двери, В дверях показалися звери: Гиены, удавы, слоны, И страусы, и кабаны, И Слониха- Щеголиха, Стопудовая купчиха, И Жираф — Важный граф, Вышиною с телеграф,- Всё приятели-друзья, Всё родня и кумовья. Ну соседа обнимать, Ну соседа целовать: — Подавай-ка нам подарочки заморские! 3 Отвечает Крокодил: — Никого я не забыл, И для каждого из вас Я подарочки припас! Льву — Халву, Мартышке — Коврижки, Орлу — Пастилу, Бегемотику — Книжки, Буйволу — удочку, Страусу — дудочку, Слонихе — конфет, А слону — пистолет… 4 Только Тотошеньке, Только Кокошеньке Не подарил Крокодил Ничегошеньки. Плачут Тотоша с Кокошей: — Папочка, ты нехороший: Даже для глупой Овцы Есть у тебя леденцы. Мы же тебе не чужие, Мы твои дети родные, Так отчего, отчего Ты нам не привёз ничего? 5 Улыбнулся, засмеялся Крокодил: — Нет, проказники, я вас не позабыл: Вот вам ёлочка душистая, зелёная, Из далёкой из России привезённая, Вся чудесными увешана игрушками, Золочёными орешками, хлопушками. То-то свечки мы на ёлочке зажжём. То-то песенки мы елочке споём: «Человечьим ты служила малышам. Послужи теперь и нам, и нам, и нам!» 6 Как услышали про ёлочку слоны, Ягуары, павианы, кабаны, Тотчас за руки На радостях взялись И вкруг ёлочки Вприсядку понеслись. Не беда, что, расплясавшись, Бегемот Повалил на Крокодилицу комод, И с разбегу круторогий Носорог Рогом, рогом зацепился за порог. Ах, как весело, как весело Шакал На гитаре плясовую заиграл! Даже бабочки упёрлися в бока, С комарами заплясали трепака. Пляшут чижики и зайчики в лесах, Пляшут раки, пляшут окуни в морях, Пляшут в поле червячки и паучки, Пляшут божии коровки и жучки. 7 Вдруг забили барабаны, Прибежали обезьяны: — Трам-там-там! Трам-там-там! Едет к нам Гиппопотам. — К нам — Гиппопотам?! — Сам — Гиппопотам?! — Там — Гиппопотам?!* Ах, какое поднялось рычанье, Верещанье, и блеянье, и мычанье: — Шутка ли, ведь сам Гиппопотам Жаловать сюда изволит к нам! Крокодилица скорее убежала И Кокошу и Тотошу причесала. А взволнованный, дрожащий Крокодил От волнения салфетку проглотил. [I]* Некоторые думают, будто Гиппопотам и Бегемот — одно и то же. Это неверно. Бегемот — аптекарь, а Гиппопотам — царь.[/I] 8 А Жираф, Хоть и граф, Взгромоздился на шкаф. И оттуда На верблюда Вся посыпалась посуда! А змеи Лакеи Надели ливреи, Шуршат по аллее, Спешат поскорее Встречать молодого царя! 8 И Крокодил на пороге Целует у гостя ноги: — Скажи, повелитель, какая звезда Тебе указала дорогу сюда? И говорит ему царь: — Мне вчера донесли обезьяны. Что ты ездил в далёкие страны, Где растут на деревьях игрушки И сыплются с неба ватрушки, Вот и пришёл я сюда о чудесных игрушках послушать И небесных ватрушек покушать. И говорит Крокодил: — Пожалуйте, ваше величество! Кокоша, поставь самовар! Тотоша, зажги электричество! 9 И говорит Гиппопотам: — О Крокодил, поведай нам, Что видел ты в чужом краю, А я покуда подремлю. И встал печальный Крокодил И медленно заговорил: — Узнайте, милые друзья, Потрясена душа моя, Я столько горя видел там, Что даже ты, Гиппопотам, И то завыл бы, как щенок, Когда б его увидеть мог. Там наши братья, как в аду — В Зоологическом саду. О, этот сад, ужасный сад! Его забыть я был бы рад. Там под бичами сторожей Немало мучится зверей, Они стенают, и зовут, И цепи тяжкие грызут, Но им не вырваться сюда Из тесных клеток никогда. Там слон — забава для детей, Игрушка глупых малышей. Там человечья мелюзга Оленю теребит рога И буйволу щекочет нос, Как будто буйвол — это пёс. Вы помните, меж нами жил Один весёлый крокодил… Он мой племянник. Я его Любил, как сына своего. Он был проказник, и плясун, И озорник, и хохотун, А ныне там передо мной, Измученный, полуживой, В лохани грязной он лежал И, умирая, мне сказал: «Не проклинаю палачей, Ни их цепей, ни их бичей, Но вам, предатели друзья, Проклятье посылаю я. Вы так могучи, так сильны, Удавы, буйволы, слоны, Мы каждый день и каждый час Из наших тюрем звали вас И ждали, верили, что вот Освобождение придёт, Что вы нахлынете сюда, Чтобы разрушить навсегда Людские, злые города, Где ваши братья и сыны В неволе жить обречены!» — Сказал и умер. Я стоял И клятвы страшные давал Злодеям людям отомстить И всех зверей освободить. Вставай же, сонное зверьё! Покинь же логово своё! Вонзи в жестокого врага Клыки, и когти, и рога! Там есть один среди людей — Сильнее всех богатырей! Он страшно грозен, страшно лют, Его Васильчиков зовут. И я за голову его Не пожалел бы ничего! 10 Ощетинились зверюги и, оскалившись, кричат: — Так веди нас за собою на проклятый Зоосад, Где в неволе наши братья за решётками сидят! Мы решётки поломаем, мы оковы разобьём, И несчастных наших братьев из неволи мы спасём. А злодеев забодаем, искусаем, загрызём! Через болота и пески Идут звериные полки, Их воевода впереди, Скрестивши руки на груди. Они идут на Петроград, Они сожрать его хотят, И всех людей, И всех детей Они без жалости съедят. О бедный, бедный Петроград! Часть третья 1 Милая девочка Лялечка! С куклой гуляла она И на Таврической улице Вдруг увидала Слона. Боже, какое страшилище! Ляля бежит и кричит. Глядь, перед ней из-под мостика Высунул голову Кит. Лялечка плачет и пятится, Лялечка маму зовёт… А в подворотне на лавочке Страшный сидит Бегемот. Змеи, шакалы и буйволы Всюду шипят и рычат. Бедная, бедная Лялечка! Беги без оглядки назад! Лялечка лезет на дерево, Куклу прижала к груди. Бедная, бедная Лялечка! Что это там впереди? Гадкое чучело-чудище Скалит клыкастую пасть, Тянется, тянется к Лялечке, Лялечку хочет украсть. Лялечка прыгнула с дерева, Чудище прыгнуло к ней. Сцапало бедную Лялечку И убежало скорей. А на Таврической улице Мамочка Лялечку ждёт: — Где моя милая Лялечка? Что же она не идёт? 2 Дикая Горилла Лялю утащила И по тротуару Побежала вскачь. Выше, выше, выше, Вот она на крыше. На седьмом этаже Прыгает, как мяч. На трубу вспорхнула, Сажи зачерпнула, Вымазала Лялю, Села на карниз. Села, задремала, Лялю покачала И с ужасным криком Кинулася вниз. 3 Закрывайте окна, закрывайте двери, Полезайте поскорее под кровать, Потому что злые, яростные звери Вас хотят на части, на части разорвать! Кто, дрожа от страха, спрятался в чулане, Кто в собачьей будке, кто на чердаке… Папа схоронился в старом чемодане, Дядя под диваном, тётя в сундуке. 4 Где найдётся такой Богатырь удалой, Что побьёт крокодилово полчище? Кто из лютых когтей Разъярённых зверей Нашу бедную Лялечку вызволит? Где же вы, удальцы, Молодцы-храбрецы? Что же вы, словно трусы, попрятались? Выходите скорей, Прогоните зверей, Защитите несчастную Лялечку! Все сидят, и молчат, И, как зайцы, дрожат, И на улицу носа не высунут! Лишь один гражданин Не бежит, не дрожит — Это доблестный Ваня Васильчиков. Он ни львов, ни слонов, Ни лихих кабанов Не боится, конечно, ни капельки! 5 Они рычат, они визжат, Они сгубить его хотят, Но Ваня смело к ним идёт И пистолетик достаёт. Пиф-паф!- и яростный Шакал Быстрее лани ускакал. Пиф-паф!- и Буйвол наутёк. За ним в испуге Носорог. Пиф-паф!- и сам Гиппопотам Бежит за ними по пятам. И скоро дикая орда Вдали исчезла без следа. И счастлив Ваня, что пред ним Враги рассеялись как дым. Он победитель! Он герой! Он снова спас свой край родной. И вновь из каждого двора К нему доносится «ура». И вновь весёлый Петроград Ему подносит шоколад. Но где же Ляля? Ляли нет! От девочки пропал и след! Что, если жадный Крокодил Её схватил и проглотил? 6 Кинулся Ваня за злыми зверями: — Звери, отдайте мне Лялю назад!- Бешено звери сверкают глазами, Лялю отдать не хотят. — Как же ты смеешь,- вскричала Тигрица, К нам приходить за сестрою твоей, Если моя дорогая сестрица В клетке томится у вас, у людей! Нет, ты разбей эти гадкие клетки, Где на потеху двуногих ребят Наши родные мохнатые детки, Словно в тюрьме, за решёткой сидят! В каждом зверинце железные двери Ты распахни для пленённых зверей, Чтобы оттуда несчастные звери Выйти на волю могли поскорей! Если любимые наши ребята К нам возвратятся в родную семью, Если из плена вернутся тигрята, Львята с лисятами и медвежата — Мы отдадим тебе Лялю твою. 7 Но тут из каждого двора Сбежалась к Ване детвора: — Веди нас, Ваня, на врага. Нам не страшны его рога! И грянул бой! Война! Война! И вот уж Ляля спасена. 8 И вскричал Ванюша: — Радуйтеся, звери! Вашему народу Я даю свободу. Свободу я даю! Я клетки поломаю, Я цепи разбросаю. Железные решётки Навеки разобью! Живите в Петрограде, В уюте и прохладе. Но только, Бога ради, Не ешьте никого: Ни пташки, ни котёнка, Ни малого ребёнка, Ни Лялечкиной мамы, Ни папы моего! Да будет пища ваша — Лишь чай, да простокваша, Да гречневая каша И больше ничего. (Тут голос раздался Кокоши: — А можно мне кушать калоши? Но Ваня ответил:- Ни-ни, Боже тебя сохрани.) — Ходите по бульварам, По лавкам и базарам, Гуляйте где хотите, Никто вам не мешай! Живите вместе с нами, И будемте друзьями: Довольно мы сражались И крови пролили! Мы ружья поломаем, Мы пули закопаем, А вы себе спилите Копыта и рога! Быки и носороги, Слоны и осьминоги, Обнимемте друг друга, Пойдёмте танцевать! 9 И наступила тогда благодать: Некого больше лягать и бодать. Смело навстречу иди Носорогу — Он и букашке уступит дорогу. Вежлив и кроток теперь Носорог: Где его прежний пугающий рог? Вон по бульвару гуляет Тигрица Ляля ни капли её не боится: Что же бояться, когда у зверей Нету теперь ни рогов, ни когтей! Ваня верхом на Пантеру садится И, торжествуя, по улице мчится. Или возьмёт оседлает Орла И в поднебесье летит, как стрела. Звери Ванюшу так ласково любят, Звери балуют его и голубят. Волки Ванюше пекут пироги, Кролики чистят ему сапоги. По вечерам быстроглазая Серна Ване и Ляле читает Жюль Верна, А по ночам молодой Бегемот Им колыбельные песни поёт. Вон вкруг Медведя столпилися детки Каждому Мишка даёт по конфетке. Вон, погляди, по Неве по реке Волк и Ягнёнок плывут в челноке. Счастливы люди, и звери, и гады, Рады верблюды, и буйволы рады. Нынче с визитом ко мне приходил — Кто бы вы думали?- сам Крокодил. Я усадил старика на диванчик, Дал ему сладкого чаю стаканчик. Вдруг неожиданно Ваня вбежал И, как родного, его целовал. Вот и каникулы! Славная ёлка Будет сегодня у серого Волка. Много там будет весёлых гостей. Едемте, дети, туда поскорей!
На полет Гагарина
Наум Коржавин
Шалеем от радостных слёз мы. А я не шалею — каюсь. Земля — это тоже космос. И жизнь на ней — тоже хаос. Тот хаос — он был и будет. Всегда — на земле и в небе. Ведь он не вовне — он в людях. Хоть он им всегда враждебен. Хоть он им всегда мешает, Любить и дышать мешает… Они его защищают, Когда себя защищают. И сами следят пристрастно, Чтоб был он во всем на свете…… Идти сквозь него опасней, Чем в космос взлетать в ракете. Пускай там тарелки, блюдца, Но здесь — пострашней несчастья: Из космоса — можно вернуться, А здесь — куда возвращаться.… Но всё же с ним не смыкаясь И ясным чувством согреты, Идут через этот хаос Художники и поэты. Печально идут и бодро. Прямо идут — и блуждают. Они человеческий образ Над ним в себе утверждают. А жизнь их встречает круто, А хаос их давит — массой. …И нет на земле институтов Чтоб им вычерчивать трассы. Кустарность!.. Обидно даже: Такие открытья… вехи… А быть человеком так же Кустарно — как в пятом веке. Их часто встречают недобро, Но после всегда благодарны За свой сохраненный образ, За тот героизм — кустарный. Средь шума гремящих буден, Где нет минуты покоя, Он всё-таки нужен людям, Как нужно им быть собою. Как важно им быть собою, А не пожимать плечами…… Москва встречает героя, А я его — не встречаю. Хоть вновь для меня невольно Остановилось время, Хоть вновь мне горько и больно Чувствовать не со всеми. Но так я чувствую всё же, Скучаю в праздники эти… Хоть, в общем, не каждый может Над миром взлететь в ракете. Нелёгкая это работа, И нервы нужны тут стальные… Всё правда… Но я полёты, Признаться, люблю другие. Где всё уж не так фабрично: Расчёты, трассы, задачи… Где люди летят от личной Любви — и нельзя иначе. Где попросту дышат ею, Где даже не нужен отдых… Мне эта любовь важнее, Чем ею внушённый подвиг. Мне жаль вас, майор Гагарин, Исполнивший долг майора. Мне жаль… Вы хороший парень, Но вы испортитесь скоро. От этого лишнего шума, От этой сыгранной встречи, Вы сами начнете думать, Что вы совершили нечто,- Такое, что люди просят У неба давно и страстно. Такое, что всем приносит На унцию больше счастья. А людям не нужно шума. И всё на земле иначе. И каждому вредно думать, Что больше он есть, чем он значит. Всё в радости: — сон ли, явь ли,- Такие взяты высоты. Мне ж ясно — опять поставлен Рекорд высоты полёта. Рекорд! …Их эпоха нижет На нитку, хоть судит строго: Летали намного ниже, А будут и выше намного… А впрочем, глядите: дружно Бурлит человечья плазма. Как будто всем космос нужен, Когда у планеты — астма. Гремите ж вовсю, орудья! Радость сия — велика есть: В Космос выносят люди Их победивший Хаос.
Отрок Вячко
Николай Языков
Действующие лица:Руальд — старый воин Вячко и Бермята — отроки Действие в 968 году, в Киеве, на городской стенеI Вечер Руальд и БермятаРуальдТы прав, Бермята, больно худо нам: Есть нечего, пить нечего, и голод И жажда долго и жестоко нас Томят и мучат, и, вдобавок к ним, Еще и та невзгода, что Изок Стоит у нас необычайно жарок, И тих, и сух, и душен невтерпеж. Из края в край, небесный свод над нами Безветрен и безоблачен, и блещет, Как золотой, и солнце так и жжет Луга и нивы. С раннего утра До поздней ночи бродишь, сам не свой; И ночью нет тебе отрады: ночь Не освежит тебя, не успокоит И спать тебе не даст, вертись и бейся Ты хоть до слез… такие ж точно дни, Такие ж ночи, помню я, бывали В земле Сиканской. Уф! какой там жар, И вспомнишь, так едва не задохнешься, — Нет, мне мороз сноснее: от него Уйдешь к огню и спрячешься в одежду, Не осовеешь; если ж летний жар Проймет тебя, так от него и в воду Ты не уйдешь: и в ней прохлады мало. И весь ты слаб и вял! Да, худо нам И больно худо.БермятаИ реку у нас Отрезали злодеи печенеги.РуальдВсе — ничего, лишь уповай на бога, Да не плошай, да не робей и сам.БермятаОттерпимся, либо дождемся князя К себе домой из дальнего похода.РуальдДосадно мне, что Претич за Днепром Стоит и ждет того же. Что б ему Решиться и ударить, всею силой, На ратный стан поганых печенегов, И к ним пробиться б. Что тут долго думать? Бог весть, когда дождемся Святослава?БермятаПоди, ему и невдомек про то, Как мы сидим в осаде, еле живы…РуальдА князь далеко, и не может знать О нашем горе.БермятаКнязю что до нас; Он Киева не любит, он его Забыл совсем, он променял свой Киев На чужеземный город, и живет Там весело — и хорошо ему! Ох, не люблю я князя Святослава.РуальдЗа что это?БермятаЗа то и не люблю, Что он живет не в Киеве.РуальдТы молод, И многого нельзя тебе понять Своим умом; а я старик, я вижу Подалее, чем ты, молокосос! Что Святослав не нравится тебе, Так это, брат, печаль не велика, А я его любить не перестану: Он молодец!БермятаМне что, что молодец! У нас их вдоволь: всякой рус — не трус! Ни ты, ни я нигде мы не уроним, Не выдадим отцовской славы… Солнце Давно за лес зашло, а нам на смену Никто нейдет…РуальдЗнать, сходка задержала, Чья очередь?БермятаДа Вячки.РуальдЭто он, Что приходил вчера сюда на стену? Он мне не полюбился: больно горд он, Его не тронь, — вишь, он новогородец, Так и спесив, и с ним не сговоришь; А парень бойкий!БермятаЭто был не Вячко, А Спиря. Вячко тоже парень бойкий; Его ты верно знаешь: он тот самый Кудрявый, белокурый, быстроглазый, Что у Ильи Пророка, в расписной Избе, живет у тетки. Вячко мне Друг и названный брат; он родом Из-за Мещеры, из села Рязани.РуальдТак, помню, знаю, как его не знать? Я сам учил его стрелять из лука, Метать копьем; он малый хоть куда, Рязанец. Я всегда любил рязанцев, У нас в походе пятеро их было, И живо я их помню и теперь: Народ высокорослый, здоровенный, Народ мачтовый, строевой, люблю их.БермятаВот Вячко! Ты, брат, легок на помине. Здорово!ВячкоЯ замешкался, я был На сходке. Слушай-ко, Бермята, Ведь ты мне брат, так сделай мне услугу.БермятаИзволь, готов и рад я хоть на смерть За своего.ВячкоОстанься на стороже Ты за меня, покуда я опять Сюда приду; я к утру ворочусь.БермятаКуда ж ты это?ВячкоВот куда! На сходке Судили и рядили старики О том, что-де нельзя ли как-нибудь За печенежский стан, к Днепру, а там Уж и за Днепр — и Претичу словцо Сказать, что нам давно уж силы нет Терпеть беду: я вызвался; отец Висарион благословил меня На славный подвиг. Я иду — прощай…РуальдАх ты мой милый, ах ты удалец, Мой ученик! Дай мне тебя обнять; Храни тебя господь! (Обнимает Вячко)БермятаИди, мой Вячко! Смотри же ты…ВячкоНе бойся! Я, брат, знаю, Что делаю, прощай! (Уходит)Руальд (кричит вслед Вячке)Прощай, ты встретишь Фрелафа, так скажи ему, что мне Не надо смены.БермятаЧто? каков мой брат?РуальдНадежный парень! и поверь ты мне, Ему удастся… Все они такие…БермятаДобрыня тоже родом из Рязани. (Помолчав) Ты говорил про князя Святослава…РуальдИ говорю, что люб мне Святослав, Он молодец; он со своей дружиной За панибрата; ест, что мы едим, Пьет, что мы пьем, спит под открытым небом, Как мы: под головой седло, постеля — Седельный войлок. Ветер, дождь и снег Ему ничто. Ты сам, я чаю, слышал, Как он, — тогда он был еще моложе, — Когда ходили наши на древлян, Бросался первый в битву. Ты увидишь: В нем будет прок; он будет государь Великий — и прославит свой народ. Да, Святослав совсем не то, что Игорь, Отец его, — будь он не тем помянут, — Князь Игорь был не добрый человек: Был непомерно падок на корысть! Ведь люди терпят, терпят, — наконец Терпенье лопнет…БермятаМне княгиня Ольга Тем по сердцу, что бискупа Лаберта Из Киева прогнала…РуальдСлава ей, Что приняла она святую веру От греков.БермятаПочему же Святослав Не принял той же веры?РуальдОн бы рад, Да как ему? Нельзя ж ему перечить Своей дружине! Праведно и верно Ему дружина служит; за него Она в огонь и воду; крепко Стоит она за князя, так еще б он С ней ссорился… Бермята, я пойду На угловую башню: ты останься здесь! И сторожи: не спи и не зевай. Давно уж ночь. Какая ночь, как день!II РассветРуальд и БермятаРуальдПрекрасный остров, дивная земля, Всем хороша. Не слушаешь, товарищ? Кажись, тебя осиливает сон.БермятаНет, я не сплю, я слушаю тебя; Я никогда не пророню и слова Из твоего рассказа: сладко мне, Мне весело душой переноситься С тобой в твои отважные походы: В толпы бойцов, в тревоги боевые, В разгульный стаи и братский шум и пир В прохладные, воинские ночлеги; В чужих полях, при блеске новых звезд, Летать с тобой, в ладьях ветрокрылатых, По скачущим, сверкающим волнам Безбрежного лазоревого моря, Или, в виду красивых берегов И городов невиданной земли, Причаливать — и тут же прямо в бой… Я слушаю.РуальдСиканская земля Всем хороша: кругом ее шумит И блещет море, чисто и светло, Как синий свод безоблачного неба; На ней оливы, лавры, виноград, И яблоки с плодами золотыми! И города из тесаного камня Обведены высокими стенами, Богатые и людные, — и села, И села, все из тесаного камня, Богатые, и краше, крепче наших Родимых деревянных городов И сел. — Одним она не хороша: Стоит на ней, на самой середине, Огромная, престрашная гора, Высокая, высокая, такая, Что верх ее до самого до неба Достал, и облака не залетают На верх ее, и в той горе огонь, — И есть жерло, и черный дым выходит Из той горы, и с той горой бывает Трясение — и молнию и жупел Она бросает из себя. В ту пору Находит страшный мрак на землю; ужас И трепет обнимает человека И зверя; — люди вон из городов И сел бегут и, словно как шальные, Шатаются, и падают, и вопят! А из горы огонь столбом встает, Горячий пепел сыплется, и камень Растопленный течет, и потопляет Он целые долины и леса, И города и села; вся земля дрожит И воет; и подземный гром и гул Ревет; и нет спасенья человеку Ни зверю…БермятаКак же там живут?РуальдЖивут себе…БермятаНе весело ж там жить!РуальдНе весело там — ах ты голова! Ведь не всегда ж бывает там такое Трясение. Беды, брат, есть везде, И нет от них пощады никаким Странам: одно от всяких бед спасенье, Одно, везде, для всех людей одно Спасение: святая наша вера! Вот и на нас нашла теперь невзгода! Как быть, терпи…БермятаА Вячки нет, как нет! Давно уж рассветало — где ж он?..РуальдТы, чай, слыхал, как на Царьград ходили Аскольд и Дир?БермятаКак не слыхать! А что?..РуальдСвирепая, неслыханная буря Рассеяла и в море потопила Почти что всю ладейную их рать.БермятаИ это знаю.РуальдОтчего ж та буря Взялась?БермятаНе знаю, не могу и знать.РуальдА я так знаю! — Вот как было дело: В то время был у греков царь негодный… Как бишь его? Василий? не Василий… Лев? нет, не Лев — какой он лев! Никифор? И не Никифор, — так вот и вертится На языке, а нет, не вспомню; царь У греков был негодный, и такой Беспутный и смертельный лошадинник, И был он так безумен, что, бывало, Война уже под самые под стены Пришла к его столице, а ему И горя мало; он о том и слышать Не хочет; знай себе на скачке: у него Там день-денской потеха: тьма народу, И шум и пыль, и гром от колесниц — Бесперестанно…БермятаПосмотри: бежит! Ведь это Вячко! Точно, это он, Мой друг и брат мой… (Входит Вячко)ВячкоЗнай же наших! Конец беде, уходят печенеги!РуальдРассказывай!БермятаРассказывай скорее!ВячкоЯ запыхался, я бежал сюда, Что стало силы, — дайте мне вздохнуть… Ну, отдышался — вот и хорошо… Вчера я в руки взял узду… и вышел Из города; тихонько я пробрался В стан печенегов, и давай по стану Ходить; хожу, встречаю печенегов, Кричу им их собачьим языком: «Не видел ли кто моего коня?» А сам к Днепру, — и к берегу, и скоро Долой с себя одежду! — Бух и поплыл. Злодеи догадались, побежали К Днепру толпами, и кричат, и стрелы В меня пускают. Наши увидали! И лодку мне навстречу, я в нее Прыгнул, да был таков! И вышел Я на берег здоров и цел. Господь Спас и сберег меня. Сегодня, Как только что забрезжилась заря На небе, Претич поднял стан свой, И трубы затрубили; печенеги Встревожились, встревожился их князь И Претича встречает: что такое? «Веду домой передовой отряд, А вслед за мной, со всей своею ратью Сам Святослав!» сказал наш воевода. Перепугался печенежский князь, И прочь идет от Киева со всею Своей ордой. Чу! трубы! Это наши! Идем встречать их.БермятаСлавно, славно, брат!РуальдСпасибо, Вячко! Ты спасенье наше, Счастливый отрок, честь родной земли!
Мистер Твистер
Самуил Яковлевич Маршак
[B]1[/B] Есть За границей Контора Кука. Если Вас Одолеет Скука И вы захотите Увидеть мир — Остров Таити, Париж и Памир, —Кук Для вас В одну минуту На корабле Приготовит каюту, Или прикажет Подать самолет, Или верблюда За вами Пришлет, Даст вам Комнату В лучшем отеле, Теплую ванну И завтрак в постели. Горы и недра, Север и юг, Пальмы и кедры Покажет вам Кук. [B]2[/B] Мистер Твистер, Бывший министр, Мистер Твистер, Делец и банкир, Владелец заводов, Газет, пароходов, Решил на досуге Объехать мир. — Отлично!— Воскликнула Дочь его Сюзи.— Давай побываем В Советском Союзе! Я буду питаться Зернистой икрой, Живую ловить осетрину, Кататься на тройке Над Волгой-рекой И бегать в колхоз По малину! — Мой друг, у тебя удивительный вкус! Сказал ей отец за обедом.— Зачем тебе ехать в Советский Союз? Поедем к датчанам и шведам. Поедем в Неаполь, поедем в Багдад!— Но дочка сказала: — Хочу в Ленинград! А то, чего требует дочка, Должно быть исполнено. Точка. [B]3[/B] В ту же минуту Трещит аппарат: — Четыре каюты Нью-Йорк — Ленинград, С ванной, Гостиной, Фонтаном И садом. Только смотрите, Чтоб не было Рядом Негров, Малайцев И прочего Сброда. Твистер Не любит Цветного народа! Кук В телефон Отвечает: — Есть! Будет исполнено, Ваша честь. [B]4[/B] Ровно За десять Минут До отхода Твистер Явился На борт парохода. Рядом — Старуха В огромных очках, Рядом — Девица С мартышкой в руках. Следом Четыре Идут Великана, Двадцать четыре Несут чемодана. [B]5[/B] Плывет пароход По зеленым волнам, Плывет пароход Из Америки к нам. Плывет он к востоку Дорогой прямой. Гремит океан За высокой Кормой. Мистер Твистер, Бывший министр, Мистер Твистер, Банкир и богач, Владелец заводов, Газет, пароходов, На океане Играет в мяч. Часть парохода Затянута сеткой. Бегает мистер И машет ракеткой. В полдень, устав от игры и жары, Твистер, набегавшись вволю, Гонит киём костяные шары По биллиардному полю. Пенятся волны, и мчится вперед Многоэтажный дворец-пароход. В белых каютах Дворца-парохода Вы не найдете Цветного народа: Негров, Малайцев И прочий народ В море качает Другой пароход. Неграм, Малайцам Мокро и жарко. Брызжет волна, И чадит кочегарка. [B]6[/B] Мистер Твистер, Миллионер, Едет туристом В СССР. Близится шум Ленинградского Порта. Город встает Из-за правого Борта. Серые воды, Много колонн. Дымом заводы Темнят небосклон. Держится мистер Рукою за шляпу, Быстро На пристань Сбегает По трапу. Вот, оценив Петропавловский Шпиль, Важно Садится В автомобиль. Дамы усажены. Сложены вещи. Автомобиль Огрызнулся зловеще И покатил, По асфальту Шурша, В лица прохожим Бензином Дыша. [B]7[/B] Мистер Твистер, Бывший министр, Мистер Твистер, Миллионер, Владелец заводов, Газет, пароходов, Входит в гостиницу «Англетер». Держит во рту Золотую сигару И говорит По-английски Швейцару: — Есть ли В отеле У вас номера? Вам Телеграмму Послали Вчера. — Есть,— Отвечает Привратник усатый,— Номер Девятый И номер Десятый. Первая лестница, Третий этаж. Следом за вами Доставят багаж! Вот за швейцаром Проходят Цепочкой Твистер С женой, Обезьянкой И дочкой. В клетку зеркальную Входят они. Вспыхнули в клетке Цветные огни, И повезла она плавно и быстро Кверху семью отставного министра. [B]8[/B] Мимо зеркал По узорам ковра Медленным шагом Идут в номера Строгий швейцар В сюртуке С галунами, Следом — Приезжий В широкой панаме, Следом — Старуха В дорожных очках, Следом — Девица С мартышкой в руках. Вдруг иностранец Воскликнул:— О боже! — Боже!— сказали Старуха и дочь. Сверху по лестнице Шел чернокожий, Темный, как небо В безлунную ночь. Шел Чернокожий Громадного Роста Сверху Из номера Сто девяносто. Черной Рукою Касаясь Перил, Шел он Спокойно И трубку Курил. А в зеркалах, Друг на друга Похожие, Шли Чернокожие, Шли Чернокожие… Каждый Рукою Касался Перил, Каждый Короткую Трубку Курил. Твистер Не мог Удержаться от гнева. Смотрит Направо И смотрит Налево… — Едем!— Сказали Старуха и дочь.— Едем отсюда Немедленно прочь! Там, где сдают Номера Чернокожим, Мы на мгновенье Остаться Не можем! Вниз По ступеням Большими Прыжками Мчится Приезжий В широкой панаме. Следом — Старуха В дорожных очках, Следом — Девица С мартышкой в руках… Сели в машину Сердитые янки, Хвост прищемили Своей обезьянке. Строгий швейцар Отдает им поклон, В будку идет И басит в телефон: — Двадцать-ноль-двадцать, Добавочный триста. С кем говорю я?.. С конторой «Туриста»? Вам сообщу я Приятную весть: К вашим услугам Два номера есть — С ванной, гостиной, Приемной, столовой. Ждем приезжающих. Будьте здоровы! [B]9[/B] Вьется по улице Легкая пыль. Мчится по улице Автомобиль. Рядом с шофером Сидит полулежа Твистер На мягких Подушках из кожи. Слушает шелест бегущих колес, Туго одетых резиной, Смотрит, как мчится Серебряный пес — Марка на пробке машины. Сзади трясутся старуха и дочь. Ветер им треплет вуали. Солнце заходит, и близится ночь. Дамы ужасно устали. Улица Гоголя, Третий подъезд. — Нет,— отвечают,— В гостинице мест. Улица Пестеля, Первый подъезд. — Нет,— отвечают,— В гостинице мест. Площадь Восстания, Пятый подъезд. — Нет,— отвечают,— В гостинице мест. Прибыло Много Народу На съезд. Нет, к сожаленью, В гостинице Мест! Правая Задняя Лопнула шина. Скоро Мотору Не хватит бензина… [B]10[/B] Мистер Твистер, Бывший министр, Мистер Твистер, Миллионер, Владелец заводов, Газет, пароходов, Вернулся в гостиницу «Англетер». Следом — Старуха В дорожных очках, Следом — Девица С мартышкой в руках. Только они Позвонили У двери,— Вмиг осветился Подъезд в «Англетере». Пробило Сверху Двенадцать Часов. Строгий швейцар Отодвинул засов. — Поздно!— Сказал им Привратник Усатый.— Занят Девятый, И занят Десятый. Международный Готовится Съезд. Нету свободных В гостинице Мест! — Что же мне делать? Я очень устала!— Мистеру Твистеру Дочь прошептала.— Если ночлега Нигде Не найдем, Может быть, Купишь Какой-нибудь Дом? — Купишь!— Отец Отвечает, Вздыхая.— Ты не в Чикаго, Моя дорогая. Дом над Невою Купить бы я рад… Да не захочет Продать Ленинград! Спать нам придется В каком-нибудь сквере!— Твистер сказал И направился к двери. Дочку И мать Поразил бы удар, Но их успокоил Усатый швейцар. Одну Уложил он В швейцарской на койку, Другой Предложил он Буфетную стойку. А Твистер В прихожей Уселся На стул, Воскликнул: — О боже!— И тоже Уснул… Усталый с дороги, Уснул на пороге Советской гостиницы «Англетер» Мистер Твистер, Бывший министр, Мистер Твистер, Миллионер… [B]11[/B] Спит — И во сне Содрогается он: Снится ему Удивительный сон. Снится ему, Что бродягой Бездомным Грустно Он бродит По улицам темным. Вдруг Самолета Доносится стук — С неба на землю Спускается Кук. Твистер Бросается К мистеру Куку, Жмет на лету Энергичную руку, Быстро садится К нему в самолет, Хлопает дверью — И к небу плывет. Вот перед ними Родная Америка — Дом-особняк У зеленого скверика. Старый слуга Отпирает Подъезд. — Нет,— говорит он, В Америке Мест! Плотно Закрылись Дубовые двери. Твистер Проснулся Опять в «Англетере». Проснулся в тревоге На самом пороге Советской гостиницы «Англетер» Мистер Твистер, Бывший министр, Мистер Твистер, Миллионер… Снял он пиджак И повесил на стул. Сел поудобней И снова заснул. [B]12[/B] Утром Тихонько Пришел Паренек, Ящик и щетки С собой приволок. Бодро и весело Занялся делом: Обувь собрал, Обойдя коридор, Белые туфли Выбелил мелом, Черные — Черною мазью натер. Ярко, до блеска, Начистил суконкой… Вдруг на площадку, Играя мячом, Вышли из номера Два негритенка — Девочка Дженни И брат ее Том. Дети На Твистера Молча взглянули: — Бедный старик! Он ночует на стуле… — Даже сапог Он не снял Перед сном!— Тихо промолвил Задумчивый Том. Парень со щеткой Ответил: — Ребята, Это не бедный старик, А богатый. Он наотрез Отказался вчера С вами в соседстве Занять номера. Очень гордится Он белою кожей — Вот и ночует На стуле в прихожей! Так-то, ребята!— Сказал паренек, Вновь принимаясь За чистку сапог — Желтых и красных, Широких и узких, Шведских, Турецких, Немецких, Французских… Вычистил Ровно В назначенный срок Несколько пар Разноцветных сапог. Только навел На последние Глянец — Видит: Со стула Встает Иностранец, Смотрит вокруг, Достает портсигар… Вдруг Из конторы Выходит швейцар. — Есть,— Говорит он,— Две комнаты рядом С ванной, Гостиной, Фонтаном И садом. Если хотите, Я вас проведу, Только при этом Имейте в виду: Комнату справа Снимает китаец, Комнату слева Снимает малаец. Номер над вами Снимает монгол. Номер под вами — Мулат и креол!.. Миллионер Повернулся К швейцару, Прочь отшвырнул Дорогую сигару И закричал По-английски: — О’кэй! Дайте От комнат Ключи Поскорей! Взявши Под мышку Дочь И мартышку, Мчится Вприпрыжку По «Англетер» Мистер Твистер, Бывший министр, Мистер Твистер, Миллионер.
От кареты до ракеты
Сергей Владимирович Михалков
Люди ездили по свету, Усадив себя в карету. Но пришел двадцатый век — Сел в машину человек. Тут пошло такое дело! В городах затарахтело. Шум моторов, шорох шин — Мчатся тысячи машин. В паровые тихоходы Забирались пешеходы. И могли они в пути На ходу легко сойти. А теперь под стук колес Нас везет электровоз. Не успел двух слов сказать — Смотришь: надо вылезать! Корабли такими были — Как игрушечные, плыли. Плыли месяц, плыли год… Появился пароход! А сегодня в океаны Выплывают великаны. Удивляет белый свет Быстрота морских ракет. Лишь одним ветрам послушный, Поднимался шар воздушный. Человек умел мечтать, Человек хотел летать! Миновал за годом год… Появился самолет! В кресло сел, завтрак съел. Что такое? Прилетел! Ну, а это, ну, а это — Кругосветная ракета! От кареты до ракет! Это чудо или нет?
Коперник
Владимир Бенедиктов
По Земле разнодорожной Проходя из века в век, Под собою — непреложный, Неподвижный грунт подножный Видел всюду человек. Люди — всеми их глазами — В небе видеть лишь могли С дном, усыпанным звездами, Чашу, ставшую краями Над тарелкою Земли, С чувством спорить не умея, Долго, в грезах сонных дум, Был узлами Птоломея Связан, спутан смертных ум. Мир, что был одним в творенье, Был другим в воображенье: Там — эфирный океан Был отверст, созданья план Был там зодчего достоин — Беспределен, прост и строен; Здесь — был смутен, сбивчив он, Там — премудр, а здесь — мудрен. Там — Земля, кружась, ходила, Словно мяч, в кругу планет, Вкруг громадного горнила, Изливающего свет; Здесь — пространств при узких мерах — Жалось всё в кристальных сферах, Звезды сплошь с их сводом шли И вдвойне вращалось Солнце, Чтоб метать лучи в оконце Неповертливой Земли. Рим с высот своей гордыни Клял науку — и кругом, Что казалось в веке том Оскорблением святыни, Что могло средь злых потех Возбуждать лишь общий смех И являться бредом въяве И чего, средь звездных дел, Утверждать, при полной славе, Тихо Браге не посмел, — Неба страж ночной, придверник, Смело ‘Да! — сказал Коперник. — Высшей мудрости черты — В планах, полных простоты! Бог — премудр. В твореньях явен Коренной закон родства: С братом — волей божества — Всяк из братии равноправен. Дети Солнца одного, Сестры — зримые планеты — Им сияют, им согреты, — Средоточен лик его! На него все взор возводят, Доля с долей тут сходна, Вкруг него они все ходят, А Земля — из них одна, — Ergo — ходит и она! И, едва лишь зоркий разум В очи истине взглянул, Верной мысли луч сверкнул, Словно молния, — и разом Свод — долой! Весь звездный клир Прянул россыпью в эфир, И — не в области творенья, Но в хаосе разуменья — Воссоздался божий мир. В бесконечных, безначальных, Необъятных небесах — Тех тяжелых сфер кристальных Вдруг не стало — пали в прах! И средь строя мирового, Плоский вид свой округля, Вкруг светила золотого В безднах двинулась Земля! ‘У!’ — кричат невежд мильоны, Те — свернули кулаки, Эти — кажут языки, Там ревут враги-тевтоны, Там — грозит проклятьем Рим, Там — на сцене гистрионы Свищут, — гений — невредим. Где друзья ему ‘Заставим Их умолкнуть!’ — говорят, Он в ответ: ‘К чему? Оставим,! Пусть! — Не ведят, что творят!’
Я первый смерил жизнь обратным счетом…
Владимир Семенович Высоцкий
[I]Ю. А. Гагарину[/I] Я первый смерил жизнь обратным счетом. Я буду беспристрастен и правдив: Сначала кожа выстрелила потом И задымилась, поры разрядив. Я затаился и затих, и замер. Мне показалось, я вернулся вдруг В бездушье безвоздушных барокамер И в замкнутые петли центрифуг. Сейчас я стану недвижим и грузен И погружен в молчанье, а пока Меха и горны всех газетных кузен Раздуют это дело на века. Хлестнула память мне кнутом по нервам, В ней каждый образ был неповторим: Вот мой дублер, который мог быть первым, Который смог впервые стать вторым. Пока что на него не тратят шрифта — Запас заглавных букв на одного. Мы с ним вдвоем прошли весь путь до лифта, Но дальше я поднялся без него. Вот тот, который прочертил орбиту. При мне его в лицо не знал никто. Я знал: сейчас он в бункере закрытом Бросает горсти мыслей в решето. И словно из-за дымовой завесы Друзей явились лица и семьи. Они все скоро на страницах прессы Расскажут биографии свои. Их всех, с кем знал я доброе соседство, Свидетелями выведут на суд. Обычное мое, босое детство Оденут и в скрижали занесут. Чудное слово «Пуск» — подобье вопля — Возникло и нависло надо мной. Недобро, глухо заворчали сопла И сплюнули расплавленной слюной. И вихрем чувств пожар души задуло, И я не смел или забыл дышать. Планета напоследок притянула, Прижала, не желая отпускать. И килограммы превратились в тонны, Глаза, казалось, вышли из орбит, И правый глаз впервые, удивленно Взглянул на левый, веком не прикрыт. Мне рот заткнул — не помню, — крик ли, кляп ли. Я рос из кресла, как с корнями пень. Вот сожрала все топливо до капли И отвалилась первая ступень. Там, подо мной, сирены голосили, Не знаю — хороня или храня. А здесь надсадно двигатели взвыли И из объятий вырвали меня. Приборы на земле угомонились, Вновь чередом своим пошла весна. Глаза мои на место возвратились, Исчезли перегрузки, — тишина. Эксперимент вошел в другую фазу. Пульс начал реже в датчики стучать. Я в ночь влетел, минуя вечер, сразу И получил команду отдыхать. И стало тесно голосам в эфире, Но Левитан ворвался, как в спортзал. Он отчеканил громко: «Первый в мире!» Он про меня хорошее сказал. Я шлем скафандра положил на локоть, Изрек про самочувствие свое... Пришла такая приторная легкость, Что даже затошнило от нее. Шнур микрофона словно в петлю свился, Стучали в ребра легкие, звеня. Я на мгновенье сердцем подавился — Оно застряло в горле у меня. Я отдал рапорт весело, на совесть, Разборчиво и очень делово. Я думал: вот она и невесомость, Я вешу нуль, так мало — ничего! Но я не ведал в этот час полета, Шутя над невесомостью чудной, Что от нее кровавой будет рвота И костный кальций вымоет с мочой... [B]* * *[/B] Все, что сумел запомнить, я сразу перечислил, Надиктовал на ленту и даже записал. Но надо мной парили разрозненные мысли И стукались боками о вахтенный журнал. Весомых, зримых мыслей я насчитал немало, И мелкие сновали меж ними чуть плавней, Но невесомость в весе их как-то уравняла — Там после разберутся, которая важней. А я ловил любую, какая попадалась, Тянул ее за тонкий невидимый канат. Вот первая возникла и сразу оборвалась, Осталось только слово одно: «Не виноват!» Но слово «невиновен» — не значит «непричастен», — Так на Руси ведется уже с давнишних пор. Мы не тянули жребий, — мне подмигнуло счастье, И причастился к звездам член партии, майор. Между «нулем» и «пуском» кому-то показалось, А может — оператор с испугу записал, Что я довольно бодро, красуясь даже малость, Раскованно и браво «Поехали!» сказал.
Другие стихи этого автора
Всего: 759Гимн школе
Владимир Семенович Высоцкий
Из класса в класс мы вверх пойдем, как по ступеням, И самым главным будет здесь рабочий класс, И первым долгом мы, естественно, отменим Эксплуатацию учителями нас!Да здравствует новая школа! Учитель уронит, а ты подними! Здесь дети обоего пола Огромными станут людьми!Мы строим школу, чтобы грызть науку дерзко, Мы все разрушим изнутри и оживим, Мы серость выбелим и выскоблим до блеска, Все теневое мы перекроем световым! Так взрасти же нам школу, строитель,- Для душ наших детских теплицу, парник,- Где учатся — все, где учитель — Сам в чем-то еще ученик!
Я не люблю
Владимир Семенович Высоцкий
Я не люблю фатального исхода. От жизни никогда не устаю. Я не люблю любое время года, Когда веселых песен не пою. Я не люблю открытого цинизма, В восторженность не верю, и еще, Когда чужой мои читает письма, Заглядывая мне через плечо. Я не люблю, когда наполовину Или когда прервали разговор. Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор. Я ненавижу сплетни в виде версий, Червей сомненья, почестей иглу, Или, когда все время против шерсти, Или, когда железом по стеклу. Я не люблю уверенности сытой, Уж лучше пусть откажут тормоза! Досадно мне, что слово «честь» забыто, И что в чести наветы за глаза. Когда я вижу сломанные крылья, Нет жалости во мне и неспроста — Я не люблю насилье и бессилье, Вот только жаль распятого Христа. Я не люблю себя, когда я трушу, Досадно мне, когда невинных бьют, Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более, когда в нее плюют. Я не люблю манежи и арены, На них мильон меняют по рублю, Пусть впереди большие перемены, Я это никогда не полюблю.
Иноходец
Владимир Семенович Высоцкий
Я скачу, но я скачу иначе, По полям, по лужам, по росе… Говорят: он иноходью скачет. Это значит иначе, чем все.Но наездник мой всегда на мне,- Стременами лупит мне под дых. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Если не свободен нож от ножен, Он опасен меньше, чем игла. Вот и я оседлан и стреножен. Рот мой разрывают удила.Мне набили раны на спине, Я дрожу боками у воды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Мне сегодня предстоит бороться. Скачки! Я сегодня — фаворит. Знаю — ставят все на иноходца, Но не я — жокей на мне хрипит!Он вонзает шпоры в ребра мне, Зубоскалят первые ряды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды. Пляшут, пляшут скакуны на старте, Друг на друга злобу затая, В исступленьи, в бешенстве, в азарте, И роняют пену, как и я. Мой наездник у трибун в цене,- Крупный мастер верховой езды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды. Нет! Не будут золотыми горы! Я последним цель пересеку. Я ему припомню эти шпоры, Засбою, отстану на скаку. Колокол! Жокей мой на коне, Он смеется в предвкушеньи мзды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды! Что со мной, что делаю, как смею — Потакаю своему врагу! Я собою просто не владею, Я придти не первым не могу! Что же делать? Остается мне Вышвырнуть жокея моего И скакать, как будто в табуне, Под седлом, в узде, но без него! Я пришел, а он в хвосте плетется, По камням, по лужам, по росе. Я впервые не был иноходцем, Я стремился выиграть, как все!
Люблю тебя
Владимир Семенович Высоцкий
Люблю тебя сейчас Не тайно — напоказ. Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю. Навзрыд или смеясь, Но я люблю сейчас, А в прошлом — не хочу, а в будущем — не знаю. В прошедшем «я любил» — Печальнее могил, — Все нежное во мне бескрылит и стреножит, Хотя поэт поэтов говорил: «Я вас любил, любовь еще, быть может…» Так говорят о брошенном, отцветшем — И в этом жалость есть и снисходительность, Как к свергнутому с трона королю. Есть в этом сожаленье об ушедшем Стремленьи, где утеряна стремительность, И как бы недоверье к «я люблю». Люблю тебя теперь Без мер и без потерь, Мой век стоит сейчас — Я вен не перережу! Во время, в продолжение, теперь Я прошлым не дышу и будущим не брежу. Приду и вброд, и вплавь К тебе — хоть обезглавь! — С цепями на ногах и с гирями по пуду. Ты только по ошибке не заставь, Чтоб после «я люблю» добавил я, что «буду». Есть горечь в этом «буду», как ни странно, Подделанная подпись, червоточина И лаз для отступленья, про запас, Бесцветный яд на самом дне стакана. И словно настоящему пощечина — Сомненье в том, что «я люблю» — сейчас. Смотрю французский сон С обилием времен, Где в будущем — не так, и в прошлом — по-другому. К позорному столбу я пригвожден, К барьеру вызван я языковому. Ах, разность в языках! Не положенье — крах. Но выход мы вдвоем поищем и обрящем. Люблю тебя и в сложных временах — И в будущем, и в прошлом настоящем!..
Эй, шофёр, вези
Владимир Семенович Высоцкий
— Эй, шофёр, вези — Бутырский хутор, Где тюрьма, — да поскорее мчи! — А ты, товарищ, опоздал, ты на два года перепутал — Разбирают уж тюрьму на кирпичи. — Очень жаль, а я сегодня спозаранку По родным решил проехаться местам… Ну да ладно, что ж, шофёр, тогда вези меня в «Таганку» — Погляжу, ведь я бывал и там. — Разломали старую «Таганку» — Подчистую, всю, ко всем чертям! — Что ж, шофёр, давай назад, крути-верти свою баранку — Так ни с чем поедем по домам. Или нет, сперва давай закурим, Или лучше выпьем поскорей! Пьём за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, Чтоб не стало по России лагерей!
Эврика! Ура! Известно точно
Владимир Семенович Высоцкий
Эврика! Ура! Известно точно То, что мы потомки марсиан. Правда это Дарвину пощёчина: Он большой сторонник обезьян. По теории его выходило, Что прямой наш потомок — горилла! В школе по программам обязательным Я схватил за Дарвина пять «пар», Хохотал в лицо преподавателям И ходить стеснялся в зоопарк. В толстой клетке там, без ласки и мыла, Жил прямой наш потомок — горилла. Право, люди все обыкновенные, Но меня преследовал дурман: У своих знакомых непременно я Находил черты от обезьян. И в затылок, и в фас выходило, Что прямой наш потомок — горилла! Мне соседка Мария Исаковна, У которой с дворником роман, Говорила: «Все мы одинаковы! Все произошли от обезьян». И приятно ей, и радостно было, Что у всех у нас потомок — горилла! Мстила мне за что-то эта склочница: Выключала свет, ломала кран… Ради бога, пусть, коль ей так хочется, Думает, что все — от обезьян. Правда! Взглянёшь на неё — выходило, Что прямой наш потомок — горилла!
Штрафные батальоны
Владимир Семенович Высоцкий
Всего лишь час дают на артобстрел — Всего лишь час пехоте передышки, Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, ну а кому — до «вышки». За этот час не пишем ни строки — Молись богам войны артиллеристам! Ведь мы ж не просто так — мы штрафники, Нам не писать: «…считайте коммунистом». Перед атакой водку — вот мура! Своё отпили мы ещё в гражданку. Поэтому мы не кричим «ура» — Со смертью мы играемся в молчанку. У штрафников один закон, один конец — Коли-руби фашистского бродягу, И если не поймаешь в грудь свинец — Медаль на грудь поймаешь за отвагу. Ты бей штыком, а лучше бей рукой — Оно надёжней, да оно и тише, И ежели останешься живой — Гуляй, рванина, от рубля и выше! Считает враг: морально мы слабы — За ним и лес, и города сожжёны. Вы лучше лес рубите на гробы — В прорыв идут штрафные батальоны! Вот шесть ноль-ноль — и вот сейчас обстрел… Ну, бог войны, давай без передышки! Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, а большинству — до «вышки»…
Шторм
Владимир Семенович Высоцкий
Мы говорим не «штормы», а «шторма» — Слова выходят коротки и смачны. «Ветра» — не «ветры» — сводят нас с ума, Из палуб выкорчёвывая мачты. Мы на приметы наложили вето — Мы чтим чутьё компасов и носов. Упругие, тугие мышцы ветра Натягивают кожу парусов. На чаше звёздных — подлинных — Весов Седой Нептун судьбу решает нашу, И стая псов, голодных Гончих Псов, Надсадно воя, гонит нас на Чашу. Мы, призрак легендарного корвета, Качаемся в созвездии Весов — И словно заострились струи ветра И вспарывают кожу парусов. По курсу — тень другого корабля, Он шёл, и в штормы хода не снижая. Глядите — вон болтается петля На рее, по повешенным скучая! С ним Провиденье поступило круто: Лишь вечный штиль — и прерван ход часов, Попутный ветер словно бес попутал — Он больше не находит парусов. Нам кажется, мы слышим чей-то зов — Таинственные чёткие сигналы… Не жажда славы, гонок и призов Бросает нас на гребни и на скалы — Изведать то, чего не ведал сроду, Глазами, ртом и кожей пить простор… Кто в океане видит только воду, Тот на земле не замечает гор. Пой, ураган, нам злые песни в уши, Под череп проникай и в мысли лезь; Лей, звёздный дождь, вселяя в наши души Землёй и морем вечную болезнь!
Шофёр самосвала, не очень красив
Владимир Семенович Высоцкий
Шофер самосвала, не очень красив, Показывал стройку и вдруг заодно Он мне рассказал трюковой детектив На чёрную зависть артистам кино:«Сам МАЗ — девятнадцать, и груз — двадцать пять, И всё это — вместе со мною — на дно… Ну что — подождать? Нет, сейчас попытать И лбом выбивать лобовое стекло…»
Шофёр ругал погоду
Владимир Семенович Высоцкий
Шофёр ругал погоду И говорил: «Влияют на неё Ракеты, спутники, заводы, А в основном — жульё».
Шмоток у вечности урвать
Владимир Семенович Высоцкий
Шмоток у вечности урвать, Чтоб наслаждаться и страдать, Чтобы не слышать и неметь, Чтобы вбирать и отдавать, Чтобы иметь и не иметь, Чтоб помнить иль запоминать.
Что-то ничего не пишется
Владимир Семенович Высоцкий
Что-то ничего не пишется, Что-то ничего не ладится — Жду: а вдруг талант отыщется Или нет — какая разница!