День на редкость — тепло и не тает
День на редкость — тепло и не тает, Видно, есть у природы ресурс, Ну… и, как это часто бывает, Я ложусь на лирический курс.
Сердце бьётся, как будто мертвецки Пьян я, будто по горло налит: Просто выпил я шесть по-турецки Чёрных кофе — оно и стучит!
Пить таких не советую доз, но — Не советую даже любить! Есть знакомый один — виртуозно Он докажет, что можно не жить.
Нет, жить можно, жить нужно и — много: Пить, страдать, ревновать и любить, Не тащиться по жизни убого — А дышать ею, петь её, пить!
А не то и моргнуть не успеешь — И пора уже в ящик играть. Загрустишь, захандришь, пожалеешь — Но… пора уж на ладан дышать!
Надо так, чтоб когда подытожил Всё, что пройдено, — чтобы сказал: «Ну, а всё же не плохо я прожил — Пил, любил, ревновал и страдал!»
Нет, а всё же природа богаче! День какой! Что — поэзия? — бред! …Впрочем, я написал-то иначе, Чем хотел. Что ж, ведь я — не поэт.
Похожие по настроению
Снег скрипел подо мной
Владимир Семенович Высоцкий
Снег скрипел подо мной, Поскрипев, затихал, А сугробы прилечь завлекали. Я дышал синевой, Белый пар выдыхал — Он летел, становясь облаками!И звенела тоска, Что в безрадостной песне поётся, Как ямщик замерзал В той глухой незнакомой степи: Усыпив, ямщика Заморозило жёлтое солнце, И никто не сказал: «Шевелись, подымайся, не спи!»…Всё стоит на Руси До макушек в снегу — Полз, катился, чтоб не провалиться: Сохрани и спаси, Дай веселья в пургу, Дай не лечь, не уснуть, не забыться!Тот ямщик-чудодей Бросил кнут и — куда ему деться: Помянул о Христе, Ошалев от заснеженных вёрст, — Он, хлеща лошадей, Мог движеньем и злостью согреться, Ну а он в доброте Их жалел и не бил — и замёрз.…Отраженье своё Увидал в полынье, И взяла меня оторопь: в пору б Оборвать житиё — Я по грудь во вранье, Да и сам-то я кто?! Надо в прорубь.Хоть душа пропита — Ей там голой не вытерпеть стужу. В прорубь надо да в омут, Но — сам, а не руки сложа! Пар валит изо рта: Эк душа моя рвётся наружу, Выйдет вся — схороните, Зарежусь — снимите с ножа.Снег кружит над землёй, Над страною моей, — Мягко стелет, в запой зазывает… Ах, ямщик удалой Пьёт и хлещет коней, А непьяный ямщик — замерзает.
При всякой погоде, раз надо, так надо
Владимир Семенович Высоцкий
При всякой погоде — Раз надо, так надо — Мы в море уходим Не на день, не на два. А на суше — ромашка и клевер, А на суше — поля залило, Но и птицы летят на Север, Если им надоест тепло. Не заходим мы в порты — Раз надо, так надо — Не увидишь Босфор ты, Не увидишь Канады. Море бурное режет наш сейнер, И подчас без земли тяжело, Но и птицы летят на Север, Если им надоест тепло. По дому скучаешь — Не надо, не надо. Зачем уплываешь Не на день, не на два! Ведь на суше — ромашка и клевер, Ведь на суше — поля залило… Но и птицы летят на Север, Если им надоест тепло. Если им надоест тепло.
День без единой смерти
Владимир Семенович Высоцкий
I.Секунд, минут, часов — нули. Сердца с часами сверьте! Объявлен праздник всей земли — День без единой смерти! Вход в рай забили впопыхах, Ворота ада — на засове, — Без оговорок и условий Всё согласовано в верхах. Старухе Смерти взятку дали И погрузили в забытьё, И напоили вдрызг её, И даже косу отобрали. Никто от родов не умрёт, От старости, болезней, от Успеха, страха, срама, оскорблений. Ну а за кем недоглядят, Тех беспощадно оживят — Спокойно, без особых угрызений. И если где резня теперь — Ножи держать тупыми! А если — бой, то — без потерь, Расстрел — так холостыми. Указ гласит без всяких «но»: «Свинцу отвешивать поклоны, Чтоб лучше жили миллионы, На этот день запрещено. И вы, убийцы, пыл умерьте, Забудьте мстить и ревновать! Бить можно, но — не убивать, Душить, но только не до смерти. Конкретно, просто, делово: Во имя чёрта самого Никто нигде не обнажит кинжалов. И злой палач на эшафот Ни капли крови не прольёт За торжество добра и идеалов. Оставьте, висельники, тли, Дурацкие затеи! Вы, вынутые из петли, Не станете святее. Вы нам противны и смешны, Слюнтяи, трусы, самоеды, — У нас несчастия и беды На этот день отменены! Не смейте вспарывать запястья, И яд глотать, и в рот стрелять, На подоконники вставать, Нам яркий свет из окон застя! Мы будем вас снимать с петли И напоказ валять в пыли, Ещё дышащих, тёпленьких, в исподнем… Жить, хоть насильно, — вот приказ! Куда вы денетесь от нас: Приёма нынче нет в раю Господнем. И запылают сто костров — Не жечь, а греть нам спины, И будет много катастроф, А смерти — ни единой! И, отвалившись от стола, Никто не лопнет от обжорства, И падать будут из притворства От выстрелов из-за угла. И заползут в сырую келью И вечный мрак, и страшный рак, Уступят место боль и страх Невероятному веселью! Ничто не в силах помешать Нам жить, смеяться и дышать. Мы ждём событья в радостной истоме. Для тёмных личностей в Столбах Полно смирительных рубах: Особый праздник в Сумасшедшем доме… II. И пробил час — и день возник, Как взрыв, как ослепленье! То тут, то там взвивался крик: «Остановись, мгновенье!» И лился с неба нежный свет, И хоры ангельские пели, — И люди быстро обнаглели: Твори что хочешь — смерти нет! Иной — до смерти выпивал, Но жил, подлец, не умирал, Другой — в пролёты прыгал всяко-разно, А третьего душил сосед, А тот — его… Ну, словом, все Добро и зло творили безнаказно. Тихоня-паинька не знал Ни драки, ни раздоров — Теперь он голос поднимал, Как колья от заборов. Он торопливо вынимал Из мокрых мостовых булыжник, А прежде он был тихий книжник И зло с насильем презирал. Кругом никто не умирал, И тот, кто раньше понимал Смерть как награду или избавленье, — Тот бить стремился наповал, А сам при этом напевал, Что, дескать, помнит чудное мгновенье. Учёный мир — так весь воспрял, И врач, науки ради, На людях яды проверял — И без противоядий! Вон там устроила погром, Должно быть, хунта или клика, Но все от мала до велика Живут — всё кончилось добром. Самоубийц — числом до ста — Сгоняли танками с моста, Повесившихся — скопом оживляли. Фортуну — вон из колеса… Да, день без смерти удался! Застрельщики, ликуя, пировали. … Но вдруг глашатай весть разнёс Уже к концу банкета, Что торжество не удалось, Что кто-то умер где-то В тишайшем уголке земли, Где спят и страсти, и стихии, — Реаниматоры лихие Туда добраться не смогли. Кто смог дерзнуть, кто смел посметь?! И как уговорил он Смерть? Ей дали взятку — Смерть не на работе. Недоглядели, хоть реви,— Он просто умер от любви — На взлёте умер он, на верхней ноте!
Другие стихи этого автора
Всего: 759Гимн школе
Владимир Семенович Высоцкий
Из класса в класс мы вверх пойдем, как по ступеням, И самым главным будет здесь рабочий класс, И первым долгом мы, естественно, отменим Эксплуатацию учителями нас!Да здравствует новая школа! Учитель уронит, а ты подними! Здесь дети обоего пола Огромными станут людьми!Мы строим школу, чтобы грызть науку дерзко, Мы все разрушим изнутри и оживим, Мы серость выбелим и выскоблим до блеска, Все теневое мы перекроем световым! Так взрасти же нам школу, строитель,- Для душ наших детских теплицу, парник,- Где учатся — все, где учитель — Сам в чем-то еще ученик!
Я не люблю
Владимир Семенович Высоцкий
Я не люблю фатального исхода. От жизни никогда не устаю. Я не люблю любое время года, Когда веселых песен не пою. Я не люблю открытого цинизма, В восторженность не верю, и еще, Когда чужой мои читает письма, Заглядывая мне через плечо. Я не люблю, когда наполовину Или когда прервали разговор. Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор. Я ненавижу сплетни в виде версий, Червей сомненья, почестей иглу, Или, когда все время против шерсти, Или, когда железом по стеклу. Я не люблю уверенности сытой, Уж лучше пусть откажут тормоза! Досадно мне, что слово «честь» забыто, И что в чести наветы за глаза. Когда я вижу сломанные крылья, Нет жалости во мне и неспроста — Я не люблю насилье и бессилье, Вот только жаль распятого Христа. Я не люблю себя, когда я трушу, Досадно мне, когда невинных бьют, Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более, когда в нее плюют. Я не люблю манежи и арены, На них мильон меняют по рублю, Пусть впереди большие перемены, Я это никогда не полюблю.
Иноходец
Владимир Семенович Высоцкий
Я скачу, но я скачу иначе, По полям, по лужам, по росе… Говорят: он иноходью скачет. Это значит иначе, чем все.Но наездник мой всегда на мне,- Стременами лупит мне под дых. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Если не свободен нож от ножен, Он опасен меньше, чем игла. Вот и я оседлан и стреножен. Рот мой разрывают удила.Мне набили раны на спине, Я дрожу боками у воды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Мне сегодня предстоит бороться. Скачки! Я сегодня — фаворит. Знаю — ставят все на иноходца, Но не я — жокей на мне хрипит!Он вонзает шпоры в ребра мне, Зубоскалят первые ряды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды. Пляшут, пляшут скакуны на старте, Друг на друга злобу затая, В исступленьи, в бешенстве, в азарте, И роняют пену, как и я. Мой наездник у трибун в цене,- Крупный мастер верховой езды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды. Нет! Не будут золотыми горы! Я последним цель пересеку. Я ему припомню эти шпоры, Засбою, отстану на скаку. Колокол! Жокей мой на коне, Он смеется в предвкушеньи мзды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды! Что со мной, что делаю, как смею — Потакаю своему врагу! Я собою просто не владею, Я придти не первым не могу! Что же делать? Остается мне Вышвырнуть жокея моего И скакать, как будто в табуне, Под седлом, в узде, но без него! Я пришел, а он в хвосте плетется, По камням, по лужам, по росе. Я впервые не был иноходцем, Я стремился выиграть, как все!
Люблю тебя
Владимир Семенович Высоцкий
Люблю тебя сейчас Не тайно — напоказ. Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю. Навзрыд или смеясь, Но я люблю сейчас, А в прошлом — не хочу, а в будущем — не знаю. В прошедшем «я любил» — Печальнее могил, — Все нежное во мне бескрылит и стреножит, Хотя поэт поэтов говорил: «Я вас любил, любовь еще, быть может…» Так говорят о брошенном, отцветшем — И в этом жалость есть и снисходительность, Как к свергнутому с трона королю. Есть в этом сожаленье об ушедшем Стремленьи, где утеряна стремительность, И как бы недоверье к «я люблю». Люблю тебя теперь Без мер и без потерь, Мой век стоит сейчас — Я вен не перережу! Во время, в продолжение, теперь Я прошлым не дышу и будущим не брежу. Приду и вброд, и вплавь К тебе — хоть обезглавь! — С цепями на ногах и с гирями по пуду. Ты только по ошибке не заставь, Чтоб после «я люблю» добавил я, что «буду». Есть горечь в этом «буду», как ни странно, Подделанная подпись, червоточина И лаз для отступленья, про запас, Бесцветный яд на самом дне стакана. И словно настоящему пощечина — Сомненье в том, что «я люблю» — сейчас. Смотрю французский сон С обилием времен, Где в будущем — не так, и в прошлом — по-другому. К позорному столбу я пригвожден, К барьеру вызван я языковому. Ах, разность в языках! Не положенье — крах. Но выход мы вдвоем поищем и обрящем. Люблю тебя и в сложных временах — И в будущем, и в прошлом настоящем!..
Эй, шофёр, вези
Владимир Семенович Высоцкий
— Эй, шофёр, вези — Бутырский хутор, Где тюрьма, — да поскорее мчи! — А ты, товарищ, опоздал, ты на два года перепутал — Разбирают уж тюрьму на кирпичи. — Очень жаль, а я сегодня спозаранку По родным решил проехаться местам… Ну да ладно, что ж, шофёр, тогда вези меня в «Таганку» — Погляжу, ведь я бывал и там. — Разломали старую «Таганку» — Подчистую, всю, ко всем чертям! — Что ж, шофёр, давай назад, крути-верти свою баранку — Так ни с чем поедем по домам. Или нет, сперва давай закурим, Или лучше выпьем поскорей! Пьём за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, Чтоб не стало по России лагерей!
Эврика! Ура! Известно точно
Владимир Семенович Высоцкий
Эврика! Ура! Известно точно То, что мы потомки марсиан. Правда это Дарвину пощёчина: Он большой сторонник обезьян. По теории его выходило, Что прямой наш потомок — горилла! В школе по программам обязательным Я схватил за Дарвина пять «пар», Хохотал в лицо преподавателям И ходить стеснялся в зоопарк. В толстой клетке там, без ласки и мыла, Жил прямой наш потомок — горилла. Право, люди все обыкновенные, Но меня преследовал дурман: У своих знакомых непременно я Находил черты от обезьян. И в затылок, и в фас выходило, Что прямой наш потомок — горилла! Мне соседка Мария Исаковна, У которой с дворником роман, Говорила: «Все мы одинаковы! Все произошли от обезьян». И приятно ей, и радостно было, Что у всех у нас потомок — горилла! Мстила мне за что-то эта склочница: Выключала свет, ломала кран… Ради бога, пусть, коль ей так хочется, Думает, что все — от обезьян. Правда! Взглянёшь на неё — выходило, Что прямой наш потомок — горилла!
Штрафные батальоны
Владимир Семенович Высоцкий
Всего лишь час дают на артобстрел — Всего лишь час пехоте передышки, Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, ну а кому — до «вышки». За этот час не пишем ни строки — Молись богам войны артиллеристам! Ведь мы ж не просто так — мы штрафники, Нам не писать: «…считайте коммунистом». Перед атакой водку — вот мура! Своё отпили мы ещё в гражданку. Поэтому мы не кричим «ура» — Со смертью мы играемся в молчанку. У штрафников один закон, один конец — Коли-руби фашистского бродягу, И если не поймаешь в грудь свинец — Медаль на грудь поймаешь за отвагу. Ты бей штыком, а лучше бей рукой — Оно надёжней, да оно и тише, И ежели останешься живой — Гуляй, рванина, от рубля и выше! Считает враг: морально мы слабы — За ним и лес, и города сожжёны. Вы лучше лес рубите на гробы — В прорыв идут штрафные батальоны! Вот шесть ноль-ноль — и вот сейчас обстрел… Ну, бог войны, давай без передышки! Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, а большинству — до «вышки»…
Шторм
Владимир Семенович Высоцкий
Мы говорим не «штормы», а «шторма» — Слова выходят коротки и смачны. «Ветра» — не «ветры» — сводят нас с ума, Из палуб выкорчёвывая мачты. Мы на приметы наложили вето — Мы чтим чутьё компасов и носов. Упругие, тугие мышцы ветра Натягивают кожу парусов. На чаше звёздных — подлинных — Весов Седой Нептун судьбу решает нашу, И стая псов, голодных Гончих Псов, Надсадно воя, гонит нас на Чашу. Мы, призрак легендарного корвета, Качаемся в созвездии Весов — И словно заострились струи ветра И вспарывают кожу парусов. По курсу — тень другого корабля, Он шёл, и в штормы хода не снижая. Глядите — вон болтается петля На рее, по повешенным скучая! С ним Провиденье поступило круто: Лишь вечный штиль — и прерван ход часов, Попутный ветер словно бес попутал — Он больше не находит парусов. Нам кажется, мы слышим чей-то зов — Таинственные чёткие сигналы… Не жажда славы, гонок и призов Бросает нас на гребни и на скалы — Изведать то, чего не ведал сроду, Глазами, ртом и кожей пить простор… Кто в океане видит только воду, Тот на земле не замечает гор. Пой, ураган, нам злые песни в уши, Под череп проникай и в мысли лезь; Лей, звёздный дождь, вселяя в наши души Землёй и морем вечную болезнь!
Шофёр самосвала, не очень красив
Владимир Семенович Высоцкий
Шофер самосвала, не очень красив, Показывал стройку и вдруг заодно Он мне рассказал трюковой детектив На чёрную зависть артистам кино:«Сам МАЗ — девятнадцать, и груз — двадцать пять, И всё это — вместе со мною — на дно… Ну что — подождать? Нет, сейчас попытать И лбом выбивать лобовое стекло…»
Шофёр ругал погоду
Владимир Семенович Высоцкий
Шофёр ругал погоду И говорил: «Влияют на неё Ракеты, спутники, заводы, А в основном — жульё».
Шмоток у вечности урвать
Владимир Семенович Высоцкий
Шмоток у вечности урвать, Чтоб наслаждаться и страдать, Чтобы не слышать и неметь, Чтобы вбирать и отдавать, Чтобы иметь и не иметь, Чтоб помнить иль запоминать.
Что-то ничего не пишется
Владимир Семенович Высоцкий
Что-то ничего не пишется, Что-то ничего не ладится — Жду: а вдруг талант отыщется Или нет — какая разница!