Чем и как, с каких позиций
Чем и как, с каких позиций Оправдаешь тот поход? Почему мы от границы Шли назад, а не вперёд? Может быть, считать маневром, Мудрой тактикой какой — Только лучше б в сорок первом Драться нам не под Москвой… Но в виски, как в барабаны, Бьётся память, рвётся в бой, Только меньше ноют раны: Четверть века — срок большой. Москвичи писали письма, Что Москвы врагу не взять. Наконец разобрались мы, Что назад уже нельзя. Нашу почту почтальоны Доставляли через час. Слишком быстро, лучше б годы Эти письма шли от нас. Мы, как женщин, боя ждали, Врывшись в землю и снега, И виновных не искали, Кроме общего врага. И не находили места — Ну, скорее, хоть в штыки! — Отступавшие от Бреста И — сибирские полки. Ждали часа, ждали мига Наступленья — столько дней!.. Чтоб потом писали в книгах: «Беспримерно по своей…» — По своей громадной вере, По желанью отомстить, По таким своим потерям, Что ни вспомнить, ни забыть. Кто остался с похоронной, Прочитал: «Ваш муж, наш друг…» Долго будут по вагонам — Кто без ног, а кто без рук. Память вечная героям — Жить в сердцах, спокойно спать… Только лучше б под Москвою Нам тогда не воевать.… Помогите хоть немного — Оторвите от жены. Дай вам бог! Поверишь в бога, Если это бог войны.
Похожие по настроению
То, что я должен сказать
Александр Николаевич Вертинский
Я не знаю, зачем и кому это нужно, Кто послал их на смерть недрожавшей рукой, Только так беспощадно, так зло и ненужно Опустили их в Вечный Покой! Осторожные зрители молча кутались в шубы, И какая-то женщина с искаженным лицом Целовала покойника в посиневшие губы И швырнула в священника обручальным кольцом. Закидали их елками, замесили их грязью И пошли по домам — под шумок толковать, Что пора положить бы уж конец безобразью, Что и так уже скоро, мол, мы начнем голодать. И никто не додумался просто стать на колени И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране Даже светлые подвиги — это только ступени В бесконечные пропасти — к недоступной Весне!
Определю, едва взгляну
Борис Слуцкий
Определю, едва взгляну: Росли и выросли в войну.А если так, чего с них взять? Конечно, взять с них нечего. Средь грохота войны кузнечного Девичьих криков не слыхать.Былинки на стальном лугу Растут особенно, по-своему. Я рассказать еще могу, Как походя их топчут воины:За белой булки полкило, За то, что любит крепко, За просто так, за понесло, Как половодьем щепку.Я в черные глаза смотрел, И в серые, и в карие, А может, просто руки грел На этой жалкой гари?Нет, я не грел холодных рук. Они у меня горячие. Я в самом деле верный друг, И этого не прячу я.Вам, горьким — всем, горючим — всем, Вам, робким, кротким, тихим всем Я друг надолго, насовсем.
Русской женщине
Михаил Исаковский
…Да разве об этом расскажешь В какие ты годы жила! Какая безмерная тяжесть На женские плечи легла!.. В то утро простился с тобою Твой муж, или брат, или сын, И ты со своею судьбою Осталась один на один. Один на один со слезами, С несжатыми в поле хлебами Ты встретила эту войну. И все — без конца и без счета — Печали, труды и заботы Пришлись на тебя на одну. Одной тебе — волей-неволей — А надо повсюду поспеть; Одна ты и дома и в поле, Одной тебе плакать и петь. А тучи свисают все ниже, А громы грохочут все ближе, Все чаще недобрая весть. И ты перед всею страною, И ты перед всею войною Сказалась — какая ты есть. Ты шла, затаив свое горе, Суровым путем трудовым. Весь фронт, что от моря до моря, Кормила ты хлебом своим. В холодные зимы, в метели, У той у далекой черты Солдат согревали шинели, Что сшила заботливо ты. Бросалися в грохоте, в дыме Советские воины в бой, И рушились вражьи твердыни От бомб, начиненных тобой. За все ты бралася без страха. И, как в поговорке какой, Была ты и пряхой и ткахой, Умела — иглой и пилой. Рубила, возила, копала — Да разве всего перечтешь? А в письмах на фронт уверяла, Что будто б отлично живешь. Бойцы твои письма читали, И там, на переднем краю, Они хорошо понимали Святую неправду твою. И воин, идущий на битву И встретить готовый ее, Как клятву, шептал, как молитву, Далекое имя твое…
Война
Николай Степанович Гумилев
М. М. Чичагову Как собака на цепи тяжелой, Тявкает за лесом пулемет, И жужжат шрапнели, словно пчелы, Собирая ярко-красный мед. А «ура» вдали — как будто пенье Трудный день окончивших жнецов. Скажешь: это — мирное селенье В самый благостный из вечеров. И воистину светло и свято Дело величавое войны. Серафимы, ясны и крылаты, За плечами воинов видны. Тружеников, медленно идущих, На полях, омоченных в крови, Подвиг сеющих и славу жнущих, Ныне, Господи, благослови. Как у тех, что гнутся над сохою, Как у тех, что молят и скорбят, Их сердца горят перед Тобою, Восковыми свечками горят. Но тому, о Господи, и силы И победы царский час даруй, Кто поверженному скажет: «Милый, Вот, прими мой братский поцелуй!»
Поход
Николай Алексеевич Заболоцкий
Шинель двустворчатую гонит, В какую даль — не знаю сам, Вокзалы встали коренасты, Воткнулись в облако кресты, Свертелась бледная дорога, Шел батальон, дышали ноги Мехами кожи, и винтовки — Стальные дула обнажив — Дышали холодом. Лежит, Она лежит — дорога хмурая, Дорогая бледная моя. Отпали облака усталые, Склонились лица тополей,— И каждый помнит, где жена, Спокойствием окружена, И плач трехлетнего ребенка, В стакане капли, на стене — Плакат войны: война войне. На перевале меркнет день, И тело тонет, словно тень, И вот казарма встала рядом Громадой жирных кирпичей — В воротах меркнут часовые, Занумерованные сном. И шел, смеялся батальон, И по пятам струился сон, И по пятам дорога хмурая Кренилась, падая. Вдали Шеренги коек рисовались, И наши тени раздевались, И падали… И снова шли… Ночь вылезала по бокам, Надув глаза, легла к ногам, Собачья ночь в глаза глядела, Дышала потом, тяготела, По головам… Мы шли, мы шли… В тумане плотном поутру Труба, бодрясь, пробила зорю, И лампа, споря с потолком, Всплыла оранжевым пятном,— Еще дымился под ногами Конец дороги, день вставал, И наши тени шли рядами По бледным стенам — на привал.
Начало поэмы
Ольга Берггольц
…Всю ночь не разнимали руки, всю ночь не спали мы с тобой: я после долгой, злой разлуки опять пришла к тебе — домой. Мы говорили долго, жадно, мы не стыдились слез отрадных,— мы так крепились в дни ненастья… Теперь душа светла, мудра, и зрелое людское счастье, как солнце, встретит нас с утра. Теперь навек — ты веришь, веришь? — любовь одна и жизнь одна… …И вдруг стучит соседка в двери, вошла и говорит: — Война! — Война уже с рассвета длится. Войне уже девятый час. Уж враг за новою границей. Уж сотни первых вдов у нас. Войне идет девятый час. И в вечность канул день вчерашний. Ты говоришь: — Ну как? Не страшно? — Нет… Ты идешь в военкомат? — Еще ты муж, но больше — брат… Ступай, родной… И ты — солдат, ты соотечественник мне, и в этом — все. Мы на войне.
Отступление от Вуотты
Вадим Шефнер
Отступление от Вуотты, Полыхающие дома… На земле сидел без заботы Человек, сошедший с ума.Мир не стоил его вниманья И навеки отхлынул страх, И улыбка всепониманья На его блуждала губах.Он молчал, как безмолвный Будда, Все сомненья швырнув на дно,— Это нам было очень худо, А ему уже — все равно.Было жаль того человека, В ночь ушедшего дотемна,— Не мертвец был и не калека, Только душу взяла война. . . . . . . . . . . . . . Не от горя, не от оружья, Не от ноши не по плечу,— От безумного равнодушья Я себя уберечь хочу. В мире радостей и страданья, В мире поисков без конца, Я улыбку всепониманья Терпеливо гоню с лица.
Только на фронте
Василий Лебедев-Кумач
Кто сказал, что надо бросить Песни на войне? После боя сердце просит Музыки вдвойне! Нынче — у нас передышка, Завтра вернемся к боям, Что ж твоей песни не слышно, Друг наш, походный баян? После боя сердце просит Музыки вдвойне! Кто сказал, что сердце губит Свой огонь в бою? Воин всех вернее любит Милую свою! Только на фронте проверишь Лучшие чувства свои, Только на фронте измеришь Силу и крепость любви! Воин всех вернее любит Милую свою! Кто придумал, что грубеют На войне сердца? Только здесь хранить умеют Дружбу до конца! В битве за друга всю душу Смело положат друзья. Ни расколоть, ни нарушить Дружбы военной нельзя! Только здесь хранить умеют Дружбу до конца! Кто сказал, что надо бросить Песни на войне? После боя сердце просит Музыки вдвойне! Пой, наш певучий братишка. Наш неразлучный баян! Нынче — у нас передышка, Завтра — вернемся к боям. После боя сердце просят Музыки вдвойне!
Костоломы и мясники
Владимир Владимирович Маяковский
В газетах барабаньте, в стихах растрезвоньте — трясь границам в край, грозит нам, маячит на горизонте война. Напрасно уговаривать. Возражать напрасно: пушкам ли бояться ораторских пугачей? Непобедима эта опасность, пока стоит оружием опоясано хоть одно государство дерущихся богачей. Не верьте потокам речистой патоки. Смотрите, куда глаза ни кинь, — напяливают бо́енскую прозодежду — фартуки Фоши-костоломы, Чемберлены-мясники. Покамест о запрещении войны болтают разговорчивые Келло́ги, запахом завтрашней крови опоены́, оскалясь штыками и оружием иным, вылазят Пилсудские из берлоги. На вас охота. Ты — пойдешь. Готовься, молодежь! Хотите, не хотите ль, не обезоружена война еще. Любуйтесь блестками мундирной трухи. А она заявится, падалью воняющая, кишки дерущая хлебом сухим. Готовьте, готовьте брата и сына, плетите горы траурных венков. Слышу, чую запах бензина прущих танков и броневиков. Милого, черноглазого в последний раз покажите милой. Может, завтра хваткой газовой набок ему своротит рыло. Будет жизнь дешевле полтинника, посудиной ломаемой черепов хряск. И спрячет смерть зиме по холодильникам пуды — миллионы — юношеских мяс. Не то что выстрел, попасть окурку — и взорванный мир загремит под обрыв. Товарищи, схватите, оторвите руку, вынимающую рево́львер из кобуры. Мы привыкли так: атака лобовая, а потом пером обычное копанье. Товарищи, не забывая и не ослабевая, громыхайте лозунгами этой кампании! Гнев, гуди заводом и полем, мир защищая, встань скалой. Крикни зачинщику: «Мы не позволим! К черту! Вон! Довольно! Долой!» Мы против войны, но если грянет — мы не растеряемся безмозглым бараньем. Не прячась под юбку пацифистской няни — винтовки взяв, на буржуев обернем.
Реже, меньше ноют раны…
Владимир Семенович Высоцкий
Реже, меньше ноют раны. Четверть века - срок большой. Но в виски, как в барабаны, Бьется память, рвется в бой... Москвичи писали письма, Что Москвы врагу не взять. Наконец разобрались мы, Что назад уже нельзя. Нашу почту почтальоны Доставляли через час. Слишком быстро - лучше б годы Эти письма шли от нас. Мы, как женщин, боя ждали, Врывшись в землю и снега, И виновных не искали, Кроме общего врага. И не находили места - Ну скорее, хоть в штыки!- Отступавшие от Бреста И сибирские полки. Ждали часа, ждали мига Наступленья - столько дней!- Чтоб потом писали в книгах: "Беспримерно по своей..." По своей громадной вере, По желанью отомстить, По таким своим потерям, Что ни вспомнить, ни забыть. Кто остался с похоронной - Прочитал: "Ваш муж, наш друг..." Долго будут по вагонам - Кто без ног, а кто без рук. Чем и как, с каких позиций Оправдаешь тот поход? Почему мы от границы Шли назад, а не вперед? Может быть, считать маневром, (Был в истории такой),- Только лучше б в сорок первом Нам не драться под Москвой. ...Помогите, хоть немного! Оторвите от жены. Дай вам бог поверить в бога - Если это бог войны.
Другие стихи этого автора
Всего: 759Гимн школе
Владимир Семенович Высоцкий
Из класса в класс мы вверх пойдем, как по ступеням, И самым главным будет здесь рабочий класс, И первым долгом мы, естественно, отменим Эксплуатацию учителями нас!Да здравствует новая школа! Учитель уронит, а ты подними! Здесь дети обоего пола Огромными станут людьми!Мы строим школу, чтобы грызть науку дерзко, Мы все разрушим изнутри и оживим, Мы серость выбелим и выскоблим до блеска, Все теневое мы перекроем световым! Так взрасти же нам школу, строитель,- Для душ наших детских теплицу, парник,- Где учатся — все, где учитель — Сам в чем-то еще ученик!
Я не люблю
Владимир Семенович Высоцкий
Я не люблю фатального исхода. От жизни никогда не устаю. Я не люблю любое время года, Когда веселых песен не пою. Я не люблю открытого цинизма, В восторженность не верю, и еще, Когда чужой мои читает письма, Заглядывая мне через плечо. Я не люблю, когда наполовину Или когда прервали разговор. Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор. Я ненавижу сплетни в виде версий, Червей сомненья, почестей иглу, Или, когда все время против шерсти, Или, когда железом по стеклу. Я не люблю уверенности сытой, Уж лучше пусть откажут тормоза! Досадно мне, что слово «честь» забыто, И что в чести наветы за глаза. Когда я вижу сломанные крылья, Нет жалости во мне и неспроста — Я не люблю насилье и бессилье, Вот только жаль распятого Христа. Я не люблю себя, когда я трушу, Досадно мне, когда невинных бьют, Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более, когда в нее плюют. Я не люблю манежи и арены, На них мильон меняют по рублю, Пусть впереди большие перемены, Я это никогда не полюблю.
Иноходец
Владимир Семенович Высоцкий
Я скачу, но я скачу иначе, По полям, по лужам, по росе… Говорят: он иноходью скачет. Это значит иначе, чем все.Но наездник мой всегда на мне,- Стременами лупит мне под дых. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Если не свободен нож от ножен, Он опасен меньше, чем игла. Вот и я оседлан и стреножен. Рот мой разрывают удила.Мне набили раны на спине, Я дрожу боками у воды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Мне сегодня предстоит бороться. Скачки! Я сегодня — фаворит. Знаю — ставят все на иноходца, Но не я — жокей на мне хрипит!Он вонзает шпоры в ребра мне, Зубоскалят первые ряды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды. Пляшут, пляшут скакуны на старте, Друг на друга злобу затая, В исступленьи, в бешенстве, в азарте, И роняют пену, как и я. Мой наездник у трибун в цене,- Крупный мастер верховой езды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды. Нет! Не будут золотыми горы! Я последним цель пересеку. Я ему припомню эти шпоры, Засбою, отстану на скаку. Колокол! Жокей мой на коне, Он смеется в предвкушеньи мзды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды! Что со мной, что делаю, как смею — Потакаю своему врагу! Я собою просто не владею, Я придти не первым не могу! Что же делать? Остается мне Вышвырнуть жокея моего И скакать, как будто в табуне, Под седлом, в узде, но без него! Я пришел, а он в хвосте плетется, По камням, по лужам, по росе. Я впервые не был иноходцем, Я стремился выиграть, как все!
Люблю тебя
Владимир Семенович Высоцкий
Люблю тебя сейчас Не тайно — напоказ. Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю. Навзрыд или смеясь, Но я люблю сейчас, А в прошлом — не хочу, а в будущем — не знаю. В прошедшем «я любил» — Печальнее могил, — Все нежное во мне бескрылит и стреножит, Хотя поэт поэтов говорил: «Я вас любил, любовь еще, быть может…» Так говорят о брошенном, отцветшем — И в этом жалость есть и снисходительность, Как к свергнутому с трона королю. Есть в этом сожаленье об ушедшем Стремленьи, где утеряна стремительность, И как бы недоверье к «я люблю». Люблю тебя теперь Без мер и без потерь, Мой век стоит сейчас — Я вен не перережу! Во время, в продолжение, теперь Я прошлым не дышу и будущим не брежу. Приду и вброд, и вплавь К тебе — хоть обезглавь! — С цепями на ногах и с гирями по пуду. Ты только по ошибке не заставь, Чтоб после «я люблю» добавил я, что «буду». Есть горечь в этом «буду», как ни странно, Подделанная подпись, червоточина И лаз для отступленья, про запас, Бесцветный яд на самом дне стакана. И словно настоящему пощечина — Сомненье в том, что «я люблю» — сейчас. Смотрю французский сон С обилием времен, Где в будущем — не так, и в прошлом — по-другому. К позорному столбу я пригвожден, К барьеру вызван я языковому. Ах, разность в языках! Не положенье — крах. Но выход мы вдвоем поищем и обрящем. Люблю тебя и в сложных временах — И в будущем, и в прошлом настоящем!..
Эй, шофёр, вези
Владимир Семенович Высоцкий
— Эй, шофёр, вези — Бутырский хутор, Где тюрьма, — да поскорее мчи! — А ты, товарищ, опоздал, ты на два года перепутал — Разбирают уж тюрьму на кирпичи. — Очень жаль, а я сегодня спозаранку По родным решил проехаться местам… Ну да ладно, что ж, шофёр, тогда вези меня в «Таганку» — Погляжу, ведь я бывал и там. — Разломали старую «Таганку» — Подчистую, всю, ко всем чертям! — Что ж, шофёр, давай назад, крути-верти свою баранку — Так ни с чем поедем по домам. Или нет, сперва давай закурим, Или лучше выпьем поскорей! Пьём за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, Чтоб не стало по России лагерей!
Эврика! Ура! Известно точно
Владимир Семенович Высоцкий
Эврика! Ура! Известно точно То, что мы потомки марсиан. Правда это Дарвину пощёчина: Он большой сторонник обезьян. По теории его выходило, Что прямой наш потомок — горилла! В школе по программам обязательным Я схватил за Дарвина пять «пар», Хохотал в лицо преподавателям И ходить стеснялся в зоопарк. В толстой клетке там, без ласки и мыла, Жил прямой наш потомок — горилла. Право, люди все обыкновенные, Но меня преследовал дурман: У своих знакомых непременно я Находил черты от обезьян. И в затылок, и в фас выходило, Что прямой наш потомок — горилла! Мне соседка Мария Исаковна, У которой с дворником роман, Говорила: «Все мы одинаковы! Все произошли от обезьян». И приятно ей, и радостно было, Что у всех у нас потомок — горилла! Мстила мне за что-то эта склочница: Выключала свет, ломала кран… Ради бога, пусть, коль ей так хочется, Думает, что все — от обезьян. Правда! Взглянёшь на неё — выходило, Что прямой наш потомок — горилла!
Штрафные батальоны
Владимир Семенович Высоцкий
Всего лишь час дают на артобстрел — Всего лишь час пехоте передышки, Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, ну а кому — до «вышки». За этот час не пишем ни строки — Молись богам войны артиллеристам! Ведь мы ж не просто так — мы штрафники, Нам не писать: «…считайте коммунистом». Перед атакой водку — вот мура! Своё отпили мы ещё в гражданку. Поэтому мы не кричим «ура» — Со смертью мы играемся в молчанку. У штрафников один закон, один конец — Коли-руби фашистского бродягу, И если не поймаешь в грудь свинец — Медаль на грудь поймаешь за отвагу. Ты бей штыком, а лучше бей рукой — Оно надёжней, да оно и тише, И ежели останешься живой — Гуляй, рванина, от рубля и выше! Считает враг: морально мы слабы — За ним и лес, и города сожжёны. Вы лучше лес рубите на гробы — В прорыв идут штрафные батальоны! Вот шесть ноль-ноль — и вот сейчас обстрел… Ну, бог войны, давай без передышки! Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, а большинству — до «вышки»…
Шторм
Владимир Семенович Высоцкий
Мы говорим не «штормы», а «шторма» — Слова выходят коротки и смачны. «Ветра» — не «ветры» — сводят нас с ума, Из палуб выкорчёвывая мачты. Мы на приметы наложили вето — Мы чтим чутьё компасов и носов. Упругие, тугие мышцы ветра Натягивают кожу парусов. На чаше звёздных — подлинных — Весов Седой Нептун судьбу решает нашу, И стая псов, голодных Гончих Псов, Надсадно воя, гонит нас на Чашу. Мы, призрак легендарного корвета, Качаемся в созвездии Весов — И словно заострились струи ветра И вспарывают кожу парусов. По курсу — тень другого корабля, Он шёл, и в штормы хода не снижая. Глядите — вон болтается петля На рее, по повешенным скучая! С ним Провиденье поступило круто: Лишь вечный штиль — и прерван ход часов, Попутный ветер словно бес попутал — Он больше не находит парусов. Нам кажется, мы слышим чей-то зов — Таинственные чёткие сигналы… Не жажда славы, гонок и призов Бросает нас на гребни и на скалы — Изведать то, чего не ведал сроду, Глазами, ртом и кожей пить простор… Кто в океане видит только воду, Тот на земле не замечает гор. Пой, ураган, нам злые песни в уши, Под череп проникай и в мысли лезь; Лей, звёздный дождь, вселяя в наши души Землёй и морем вечную болезнь!
Шофёр самосвала, не очень красив
Владимир Семенович Высоцкий
Шофер самосвала, не очень красив, Показывал стройку и вдруг заодно Он мне рассказал трюковой детектив На чёрную зависть артистам кино:«Сам МАЗ — девятнадцать, и груз — двадцать пять, И всё это — вместе со мною — на дно… Ну что — подождать? Нет, сейчас попытать И лбом выбивать лобовое стекло…»
Шофёр ругал погоду
Владимир Семенович Высоцкий
Шофёр ругал погоду И говорил: «Влияют на неё Ракеты, спутники, заводы, А в основном — жульё».
Шмоток у вечности урвать
Владимир Семенович Высоцкий
Шмоток у вечности урвать, Чтоб наслаждаться и страдать, Чтобы не слышать и неметь, Чтобы вбирать и отдавать, Чтобы иметь и не иметь, Чтоб помнить иль запоминать.
Что-то ничего не пишется
Владимир Семенович Высоцкий
Что-то ничего не пишется, Что-то ничего не ладится — Жду: а вдруг талант отыщется Или нет — какая разница!