Работа
Велели очерк написать О свиноферме мне. Давно затихли голоса Столичные в окне.
Давным-давно соседи спят, А я еще сижу. Про сало цифры говорят — Я в очерк их ввожу.
Героев нужен целый ряд, Притом передовых. Про сало люди говорят — Описываю их.
И поглядеть со стороны — Работа так проста… А между тем из глубины Бумажного листа
Вдруг появляются черты Печального лица. Они светлы, они чисты, Любимы до конца.
Лицо все ярче, все светлей, Все явственней оно… Я не пишу стихов о ней, А надо бы давно!
Соседи спят. Все люди спят. А я еще сижу. Про сало цифры говорят — Я в очерк их ввожу.
Я тверд. Я приучил к труду Себя в конце концов. За строчкой строчку я кладу На милое лицо.
Вот исчезает лоб ее, Словами испещрен. А там как раз, где бровь ее, Вписал я ряд имен.
И вот уж больше не видны Ни очи, ни уста…
А поглядеть со стороны — Работа так проста!
Похожие по настроению
Работай, работай, работай…
Александр Александрович Блок
Работай, работай, работай: Ты будешь с уродским горбом За долгой и честной работой, За долгим и честным трудом. Под праздник — другим будет сладко, Другой твои песни споет, С другими лихая солдатка Пойдет, подбочась, в хоровод. Ты знай про себя, что не хуже Другого плясал бы — вон как! Что мог бы стянуть и потуже Свой золотом шитый кушак! Что ростом и станом ты вышел Статнее и краше других, Что та молодица — повыше Других молодиц удалых! В ней сила играющей крови, Хоть смуглые щеки бледны, Тонки ее черные брови, И строгие речи хмельны... Ах, сладко, как сладко, так сладко Работать, пока рассветет, И знать, что лихая солдатка Ушла за село, в хоровод!
Труд
Эдуард Багрицкий
Этой зимой в заливе Море окоченело. Этой зимой не виден Парус в студеной дали. Встанет апрельское солнце, Двинется лед заповедный, В море, открытое море Вылетит шлюпка моя. И за кормою высокой Сети по волнам польются, И под свинцовым грузилом Станут на зыбкое дно. Сельди, макрели, мерланы, Путь загорожен подводный, Жабры сожмите — и мимо, Мимо плывите сетей! Знает рыбацкая удаль Рыбьи становища. Полон Легкий баркас золотистой И голубой чешуей. Руль поверни, и на берег Вылетит лодка. И руки, Жадные и сухие, Рыбу мою разберут. Выйди, апрельское солнце, Солнце труда и веселья, Встань над соленой водою В пламени жарких лучей! Но за окном разгулялась Злая февральская вьюга, Снег пролетает, и ветер Пальцем в окошко стучит. В комнате жарко и тихо, В миске картофель дымится, Маятник ходит, и мерно Песню бормочет сверчок. Выйди, апрельское солнце, Солнце труда и простора! Лодка просмолена. Парус Крепкой заштопан иглой.
Патрон за стойкою глядит привычно, сонно
Георгий Адамович
Патрон за стойкою глядит привычно, сонно, Гарсон у столика подводит блюдцам счет. Настойчиво, назойливо, неугомонно Одно с другим — огонь и дым — борьбу ведет.Не для любви любить, не от вина быть пьяным. Что знает человек, который сам не свой? Он усмехается над допитым стаканом, Он что — то говорит, качая головой.За все, что не сбылось. За тридцать лет разлуки, За вечер у огня, за руки на плече. Еще за ангела… и те, иные звуки… Летел, полуночью… за небо, вообще!Он проиграл игру, он за нее ответил, Пора и по домам. Надежды никакой. — И беспощадно бел, неумолимо светел День занимаается в полоске ледяной.
Смотри
Иосиф Александрович Бродский
[I]«Работай, работай, работай…» А. Блок «Не спи, не спи, работай…» Б. Пастернак[/I] Смотри: экономя усилья, под взглядом седых мастеров, работает токарь Васильев, работает слесарь Петров. А в сумрачном доме напротив директор счета ворошит, сапожник горит на работе, приемщик копиркой шуршит. Орудует дворник лопатой, и летчик гудит в высоте, поэт, словно в чем виноватый, слагает стихи о труде. О, как мы работаем! Словно одна трудовая семья. Работает Марья Петровна, с ней рядом работаю я. Работают в каждом киоске, работают в каждом окне. Один не работает Бродский, все больше он нравится мне.
Работники
Иван Суриков
Вставай, товарищ мой! пора! Пойдём! осенний день короток… Трудились много мы вчера, Но скуден был наш заработок. Полуголодные, легли На землю рядом мы с тобою… Какую ночь мы провели В борьбе с мучительной тоскою! В работе выбившись из сил, Не мог от холода заснуть я, — Суровый ветер шевелил На теле ветхие лоскутья. Но я к лишениям привык, Привык ложиться я голодный, — Без слёз и жалобы приник Я головой к земле холодной. Я равнодушно смерти жду, И не страшит меня могила; Без скорби в вечность я пойду… На что мне жизнь? Что мне в ней мило? Лишь одного пугаюсь я, Одной я занят горькой думой: Ужель и небо так угрюмо, Так неприветно, как земля?
Каторжник
Константин Бальмонт
Если вы в полдневной дреме, В замираньи сладких снов, Я в рождающей истоме, Я в рабочем страшном доме, В стуке дружных молотков. Не входите, не глядите, Нет, не слушайте меня, Пауки сплетают нити, С пауком и вы плетите Паутинки в блеске дня. Замирайте в нежной дреме, Мне же — каторжником быть, Мне не видеть счастья, кроме Как работать в страшном доме, Намечать, стучать, дробить.
Труд
Николай Клюев
Свить сенный воз мудрее, чем создать «Войну и мир» иль Шиллера балладу. Бредете вы по золотому саду, Не смея плод оброненный поднять.В нем ключ от врат в Украшенный чертог, Где слово — жрец, а стих — раджа алмазный, Туда въезжают возы без дорог С билетом: Пот и Труд многообразный.Батрак, погонщик, плотник и кузнец Давно бессмертны и богам причастны: Вы оттого печальны и несчастны, Что под ярмо не нудили крестец,Что ваши груди, ягодицы, пятки Не случены с киркой, с лопатой, с хомутом. В воронку адскую стремяся без оглядки, Вы Детство и Любовь пугаете Трудом.Он с молотом в руках, в медвежьей дикой шкуре, Где заблудился вихрь, тысячелетий страх, Обвалы горные в его словах о буре, И кедровая глубь в дремучих волосах.
После работы
Николай Алексеевич Заболоцкий
Он у станка до вечера копался — Все попусту! Лишь дома за столом, Хлебая щи, внезапно догадался, Какой детали не хватало в нем. И соколом взглянул он на старуху, Что отдыхала, лежа на печи: «Ну, мать моя! Такую бы стряпуху Да в ресторан! Значительные щи!» Старуха знала — с каждым годом реже Был ласков муж, и думала сквозь сон: «Заврался старый!» Щи-то были те же, Что и вчера, когда бранился он.
Лирическая конструкция
Вадим Шершеневич
Все, кто в люльке Челпанова мысль свою вынянчил! Кто на бочку земли сумел обручи рельс набить! За расстегнутым воротом нынче Волосатую завтру увидеть!Где раньше леса, как зеленые ботики, Надевала весна и айда — Там глотки печей в дымной зевоте Прямо в небо суют города.И прогресс стрижен бобриком требований Рукою, где вздуты жилы железнодорожного узла. Докуривши махорку деревни, Последний окурок села,Телескопами счистивши тайну звездной перхоти, Вожжи солнечных лучей машиной схватив, В силометре подъемника электричеством кверху Внук мой гонит, как черточку лифт.Сумрак кажет трамваи, как огня кукиши, Хлопают жалюзи магазинов, как ресницы в сто пуд, Мечет вновь дискобол науки Граммофонные диски в толпу.На пальцах проспектов построек заусеницы, Сжата пальцами плотин, как женская глотка, вода, И объедают листву суеверий, как гусеницы, Извиваясь суставами вагонов, поезда.Церковь бьется правым клиросом Под напором фабричных гудков. Никакому хирургу не вырезать Аппендицит стихов.Подобрана так или иначе Каждой истине сотня ключей, Но гонококк соловьиный не вылечен В лунной и мутной моче.Сгорбилась земля еще пуще Под асфальтом до самых плеч, Но поэта, занозу грядущего, Из мякоти не извлечь.Вместо сердца — с огромной плешиной, С глазами, холодными, как вода на дне, Извиваясь, как молот бешеный, Над раскаленным железом дней,Я сам в Осанне великолепного жара, Для обеденных столов ломая гробы, Трублю сиреной строчек, шофер земного шара И Джек-потрошитель судьбы.И вдруг металлический, как машинные яйца, Смиряюсь, как собачка под плеткой Тубо — Когда дачник, язык мой, шляется По аллее березовых твоих зубов.Мир может быть жестче, чем гранит еще, Но и сквозь пробьется крапива строк вновь, А из сердца поэта не вытащить Глупую любовь.
Фотограф
Владимир Луговской
Фотограф печатает снимки, Ночная, глухая пора. Под месяцем, в облачной дымке, Курится большая гора.Летают сухие снежинки, Окончилось время дождей. Фотограф печатает снимки — Являются лица людей.Они выплывают нежданно, Как луны из пустоты. Как будто со дна океана Средь них появляешься ты.Из ванночки, мокрой и черной, Глядит молодое лицо. Порывистый ветер нагорный Листвой засыпает крыльцо.Под лампой багровой хохочет Лицо в закипевшей волне. И вырваться в жизнь оно хочет И хочет присниться во сне.Скорее, скорее, скорее Глазами плыви сквозь волну! Тебя я дыханьем согрею, Всей памятью к жизни верну.Но ты уже крепко застыла, И замерла волн полоса. И ты про меня позабыла — Глядят неподвижно глаза.Но столько на пленке хороших Ушедших людей и живых, Чей путь через смерть переброшен, Как линия рельс мостовых.А жить так тревожно и сложно, И жизнь не воротится вспять. И ведь до конца невозможно Друг друга на свете понять.И люди, еще невидимки, Торопят — фотограф, спеши! Фотограф печатает снимки. В редакции нет ни души.
Другие стихи этого автора
Всего: 107А горы сверкают своей белизной
Владимир Солоухин
Зима разгулялась над городом южным, По улице ветер летит ледяной. Промозгло и мутно, туманно и вьюжно… А горы сверкают своей белизной. Весной исчезают метели и стужа, Ложится на город немыслимый зной. Листва пропылилась. Как жарко, как душно… А горы сверкают своей белизной. Вот юноша, полон нетронутой силы, Ликует, не слышит земли под собой,- Наверно, девчонка его полюбила… А горы сверкают своей белизной. Мужчина сквозь город бредет через силу, Похоже, что пьяный, а может, больной. Он отдал ей все, а она изменила… А горы сверкают своей белизной. По теплой воде, по ручью дождевому Топочет мальчонка, такой озорной! Все дальше и дальше топочет от дому… А горы сверкают своей белизной.
Аргумент
Владимир Солоухин
О том, что мы сюда не прилетели С какой-нибудь таинственной звезды, Нам доказать доподлинно успели Ученых книг тяжелые пуды. Вопросы ставить, право, мало толку — На все готов осмысленный ответ. Все учтено, разложено по полкам, И не учтен лишь главный аргумент. Откуда в сердце сладкая тревога При виде звезд, рассыпанных в ночи? Куда нас манит звездная дорога И что внушают звездные лучи? Какая власть настойчиво течет к нам? Какую тайну знают огоньки? Зачем тоска, что вовсе безотчетна, И какова природа той тоски?
Безмолвна неба синева
Владимир Солоухин
Безмолвна неба синева, Деревья в мареве уснули. Сгорела вешняя трава В высоком пламени июля. Еще совсем недавно тут Туман клубился на рассвете, Но высох весь глубокий пруд, По дну пруда гуляет ветер. В степи поодаль есть родник, Течет в траве он струйкой ясной, Весь зной степной к нему приник И пьет, и пьет, но все напрасно: Ключа студеная вода Бежит, как и весной бежала. Неужто он сильней пруда: Пруд был велик, а этот жалок? Но подожди судить. Кто знает? Он только с виду мал и тих. Те воды, что его питают, Ты видел их? Ты мерил их?
Береза
Владимир Солоухин
В лесу еловом все неброско, Приглушены его тона. И вдруг белым-бела березка В угрюмом ельнике одна. Известно, смерть на людях проще. Видал и сам я час назад, Как начинался в дальней роще Веселый, дружный листопад. А здесь она роняет листья Вдали от близких и подруг. Как от огня, в чащобе мглистой Светло на сто шагов вокруг. И непонятно темным елям, Собравшимся еще тесней: Что с ней? Ведь вместе зеленели Совсем недавно. Что же с ней? И вот задумчивы, серьезны, Как бы потупив в землю взгляд, Над угасающей березой Они в молчании стоят.
Боги
Владимир Солоухин
По дороге лесной, по широкому лугу С дальнобойким ружьем осторожно иду. Шарит ствол по кустам, озирает округу, И пощаду в себе воплотив и беду. Путь от жизни до смерти мгновенья короче: Я ведь ловкий стрелок и без промаха бью. Для порхающих птиц и парящих и прочих Чем же я не похож на пророка Илью? Вот разгневаюсь я — гром и молния грянет. И настигнет стрела, и прощай синева… Вот я добрый опять (как бы солнце проглянет). Улетай себе, птица, оставайся жива. Только птицы хитры, улетают заране, Мол, на бога надейся, но лучше в кусты… И проходит гроза, никого не поранив. «Злой ты бог. Из доверия выбился ты!» Впрочем, вот для разрядки достаточный повод: На березе скворцы у скворечни своей; Белогрудая ласточка села на провод, Восхищенно глядит, хоть в упор ее бей. Так за что ж ее бить, за доверие, значит? Для того, чтоб она нелюдимой была, Та, что даже детишек от взгляда не прячет И гнездо у тебя над окошком свила? Ты ее не убьешь и пойдешь по дороге, Онемеет в стволе окаянный свинец… Пуще глаза, о, с громом и молнией, боги, Берегите доверие душ и сердец!
Бродячий актер Мануэл Агурто
Владимир Солоухин
В театре этом зрители уснули, А роли все известны наизусть. Здесь столько лиц и масок промелькнули, Что своего найти я не берусь. Меняются костюмы, букли, моды, На чувствах грим меняется опять. Мой выход в роли, вызубренной твердо, А мне другую хочется играть! Спектакль идет со странным перекосом, Хотя суфлеры в ярости рычат. Одни — все время задают вопросы, Другие на вопросы те — молчат. Ни торжества, ни страсти и ни ссоры, Тошна игры заигранная суть. Лишь иногда, тайком от режиссера, Своей удастся репликой блеснуть. Иди на сцену в утренней долине, Где журавли проносятся трубя, Где режиссера нету и в помине И только небо смотрит на тебя!
Букет
Владимир Солоухин
Я их как собирал? Колокольчик чтоб был к колокольчику, Василек к васильку И ромашка к ромашке была. Мне казалось, что будет красивей букет, Если только одни васильки, Или только одни колокольчики, Или только ромашки одни Соберутся головка к головке. Можно стебли подрезать и в воду поставить в стакан. Постепенно я понял, Что разных цветов сочетанье (Ярко-желтого с белым, Василькового с белым и желтым, Голубого с лиловым, Лилового с чуть розоватым) Может сделаться праздником летних полуденных красок, Может сделаться радостью. Надо немного условий: Просто капельку вкуса Или, может быть, капельку зренья — И букет обеспечен. Хватает в июне цветов! Так я их собирал. Но (Во всем виновата незрелость) Я наивно считал, Что простые, невзрачные травы (Это кажется нам, будто травы бывают невзрачны) Недостойны приблизиться К чистым, отборным и ясным, Собираемым мною в букет, удостоенным чести цветам. Обходил я пырей, Обходил я глухую крапиву, «Лисий хвост» обходил, и овсюг, и осот полевой, И пушицу, И колючий, Полыхающий пламенем ярым, Безобразный, бездарный татарник. Им, конечно, хотелось. А я говорил с укоризной: «Ну, куда вы? Вот ты, щавеля лопоухого стебель, Полюбуйсь на себя, ну куда ты годишься? Разве сор подметать? Ну, допустим, тебя я сорву…» И затем, Чтоб совсем уж растение это унизить, Я сорвал И приставил метельчатый стебель к букету, Чтобы вместе со мной все цветы на лугу посмеялись Сочетанью ужасному розовой «раковой шейки» И нелепой метелки. Но… Не смеялся никто. Даже больше того (что цветы!), я и сам не смеялся. Я увидел, как ожил, как вдруг засветился букет, Как ему не хватало Некрасивого, в сущности, длинного, грубого стебля. Я крапиву сорвал, Я приставил к букету крапиву! И — о чудо!— зеленая, мощная сочность крапивы Озарила цветы. А ее грубоватая сила Оттенила всю нежность соседки ее незабудки, Показала всю слабость малиновой тихой гвоздички, Подчеркнула всю тонкость, всю розовость «раковой шейки». Стебли ржи я срывал, чтоб торчали они из букета! И татарник срывал, чтоб симметрию к черту разрушить! И былинник срывал, чтобы мощи косматой добавить! И поставил в кувшин, И водой окатил из колодца, Чтобы влага дрожала, как после дождя проливного, Так впервые я создал Настоящий, Правдивый букет.
Бывает так
Владимир Солоухин
Бывает так: в неяркий день грибной Зайдешь в лесные дебри ненароком — И встанет лес иглистою стеной И загородит нужную дорогу. Я не привык сторонкой обходить Ни гордых круч, ни злого буерака. Коль начал жить, так прямо надо жить, Коль в лес пошел, так не пугайся мрака. Все мхи да топь, куда ни поверни; Где дом родной, как следует не знаю. И вот идешь, переступая пни Да ельник грудью прямо разрывая. Потом раздвинешь ветви, и в лицо Ударит солнце, теплое, земное. Поляна пахнет медом и пыльцой, Вода в ручье сосновой пахнет хвоей. Я тем, что долго путал, не кичусь, Не рад, что ноги выпачканы глиной. Но вышел я из путаницы чувств К тебе!.. В цвету любви моей долина!
В лесу
Владимир Солоухин
В лесу, посреди поляны, Развесист, коряжист, груб, Слывший за великана Тихо старился дуб.Небо собой закрыл он Над молодой березкой. Словно в темнице, сыро Было под кроной жесткой.Душной грозовой ночью Ударил в притихший лес, Как сталь топора отточен, Молнии синий блеск.Короткий, сухой и меткий, Был он как точный выстрел. И почернели ветки, И полетели листья.Дуб встрепенулся поздно, Охнул, упал и замер. Утром плакали сосны Солнечными слезами.Только березка тонкая Стряхнула росинки с веток, Расхохоталась звонко И потянулась к свету.
В своих сужденьях беспристрастны
Владимир Солоухин
В своих сужденьях беспристрастны Друзья, чье дело — сторона, Мне говорят: она прекрасна, Но, знаешь, очень холодна.Они тебя не разгадали, Тебя не поняли они. В твоих глазах, в студеной дали Я видел тайные огни.Еще мечты и чувства стройны И холодна твоя ладонь, Но дремлет страсть в тебе, спокойной, Как дремлет в дереве огонь.
Вдоль берегов Болгарии прошли мы
Владимир Солоухин
Вдоль берегов Болгарии прошли мы… Я все стоял на палубе, когда Плыла, плыла и проплывала мимо Ее холмов прибрежная гряда. Волнистая — повыше и пониже, Красивая — не надо ей прикрас. Еще чуть-чуть — дома, людей увижу, Еще чуть-чуть… И не хватает глаз!.. Гряда холмов туманится, синея, Какие там за нею города? Какие там селения за нею, Которых я не видел никогда? Так вот они, неведомые страны… Но там живут, и это знаю я, Мои друзья — Георгий и Лиляна, Митко и Блага — верные друзья. Да что друзья! Мне так отрадно верить, Что я чужим совсем бы не был тут. В любом селе, когда б сойти на берег, И хлеб и соль и братом назовут. Ах, капитан, торжественно и строго Произнеси командные слова. Привстанем здесь пред дальнею дорогой, В чужой Босфор легко ли уплывать! Корабль идет, и сердце заболело. И чайки так крикливы надо мной, Что будто не болгарские пределы, А родина осталась за кормой. Вдоль берегов Болгарии прошли мы, Я все стоял на палубе, пока Туманились, уже неразличимы, Быть может, берег, может, облака…
Верну я
Владимир Солоухин
Ревную, ревную, ревную. Одеться бы, что ли, в броню. Верну я, верну я, верну я Все, что нахватал и храню. Костры, полнолунья, прибои, И морем обрызганный торс, И платье твое голубое, И запах волны от волос. Весь твой, с потаенной улыбкой, Почти как у школьницы вид. Двухлетнюю странную зыбкость. (Под ложечкой холодит!) Ты нежность свою расточала? Возьми ее полный мешок! Качало, качало, качало Под тихий довольный смешок. От мая и до листопада Качель уносила, легка, От Суздаля до Ленинграда, От Ладоги до Машука. Прогретые солнцем причалы, Прогулки с усталостью ног… Возьми, убирайся. Сначала Начнется извечный урок. Все, все возвращается, чтобы На звезды не выть до зари, Возьми неразборчивый шепот И зубы с плеча убери. Я все возвращаю, ревную, Сполна, до последнего дня. Лишь мира уже не верну я, Такого, как был до меня.