Давным-давно
Давным-давно известно людям, Что при разрыве двух людей Сильнее тот, кто меньше любит, Кто больше любит, тот слабей. Но я могу сказать иначе, Пройдя сквозь ужас этих дней: Кто больше любит, тот богаче, Кто меньше любит, тот бедней. Средь ночи злой, средь ночи длинной, Вдруг возникает крик в крови: О боже, смилуйся над милой, Пошли ей капельку любви!
Похожие по настроению
На разлуку
Анна Бунина
Разлука — смерти образ лютой, Когда, лия по телу мраз, С последней бытия минутой Она скрывает свет от глаз. Где мир с сокровищми земными? Где ближние — души магнит? Стремится мысль к ним — и не о ними Блуждает взор в них — и не зрит. Дух всуе напрягает силы; Язык слагает речь, — и ах! Уста безмолвствуют остылы: Ни в духе сил нет, ни в устах. Со смертию сходна разлука, Когда, по жилам пробежав, Смертельна в грудь вступает мука, И бренный рушится состав. То сердце жмет, то рвет на части, То жжет его, то холодит, То болью заглушает страсти, То муку жалостью глушит. Трепещет сердце — и престало! Трепещет вновь еще сильней! Вновь смерти ощущая жало, Страданьем новым спорит с ней. Разлука — смерти образ лютой! Нет! смерть не столь еще страшна! С последней бытия минутой Престанет нас терзать она. У ней усопшие не в воле: Блюдет покой их вечный хлад; Разлука нас терзает боле: Разлука есть душевный ад! Когда… минута роковая! Язык твой произнес «прости», Смерть, в сердце мне тогда вступая, Сто мук велела вдруг снести. И мраз и огнь я ощутила, — Томленье, нежность, скорбь и страх, — И жизненна исчезла сила, И слов не стало на устах. Вдруг сердца сильны трепетанья; Вдруг сердца нет, — померкнул свет; То тяжкий вздох, — то нет дыханья: Души, движенья, гласа нет! Где час разлуки многоценной? Ты в думе, в сердце, не в очах! Ищу… всё вкруг уединенно; Зову… всё мёртво, как в гробах! Вотще я чувства обольщаю И лживых призраков полна: Обресть тебя с собою чаю — Увы! тоска при мне одна! Вотще возврат твой вижу скорый; Окружном топотом будясь, Робея и потупя взоры, Незапно познаю твой глас! Вотще рассудка исступленье, — Смятенна радость сердца вновь! Обман, обман! одно томленье… Разлука не щадит любовь! Разлука — образ смерти лютой, Но смерти злее во сто раз! Ты с каждой бытия минутой Стократно умерщвляешь нас!
Был у меня соперник, неглупый был и красивый…
Эдуард Асадов
Был у меня соперник, неглупый был и красивый, Рожденный, видать, в рубашке, — все удавалось ему. Был он не просто соперник, а, как говорится, счастливый, Та, о которой мечтал я, сердцем рвалась к нему. И все-таки я любовался, под вечер ее встречая, Нарядную, с синими-синими звездами вместо глаз, Была она от заката вся словно бы золотая, И я понимал, куда она торопится в этот час. Конечно, мне нужно было давно уж махнуть рукою. На свете немало песен, и радостей, и дорог, И встретить глаза другие, и счастье встретить другое, Но я любил. И с надеждой расстаться никак не мог. Нет, слабым я не был. Напротив, я не желал сдаваться! Я верил: зажгу, сумею, заставлю ее полюбить! Я даже от матери тайно гипнозом стал заниматься. Гипноз не пустяк, а наука. Тут всякое может быть! Шли месяцы. Как и прежде, в прогулке меня встречая, Она на бегу кивала, то холодно, то тепло, Но я не сдавался. Ведь чудо не только в сказках бывает… И вот однажды свершилось! Чудо произошло! Помню холодный вечер с белой колючей крупкой, И встречу с ней, с необычной и словно бы вдруг хмельной… С глазами не синими — черными, в распахнутой теплой шубке, И то, как она сказала: — Я жду тебя здесь. Постой! И дальше как в лихорадке: — Ты любишь, я знаю, знаю! Ты славный… Я все решила… Отныне и навсегда… Я словно теперь проснулась, все заново открываю… Ты рад мне? Скажи: ты любишь? — Я еле выдохнул: — Да! Тучи исчезли. И город ярким вдруг стал и звонким, Словно иллюминацию развесили до утра. Звезды расхохотались, как озорные девчонки, И, закружившись в небе, крикнули мне: — «Ура!» Помню, как били в стекло фар огоньки ночные, И как мы с ней целовались даже на самой заре, И как я шептал ей нежности, глупые и смешные, Которых наверное нету еще ни в одном словаре… И вдруг, как в бреду, как в горячке: — А здорово я проучила! Пусть знает теперь, как с другими встречаться у фонарей! Он думал, что я заплачу… а я ему отомстила! Тебя он не любит? Прекрасно. Тем будет ему больней. С гулом обрушилось небо, и разом на целом свете Погасли огни, как будто полночь пришла навек. Возглас: — Постой! Куда ты?.. — Потом сумасшедший ветер… Улицы, переулки… да резкий, колючий снег… Бывают в любви ошибки, и, если сказать по чести, Случается, любят слабо, бывает, не навсегда. Но говорить о нежности и целоваться из мести — Вот этого, люди, не надо! Не делайте никогда!
Уж сердце снизилось, и как
Илья Эренбург
Уж сердце снизилось, и как! Как легок лёт земного вечера! Я тоже глиной был в руках Неутомимого Горшечника.И каждый оттиск губ и рук, И каждый тиск ночного хаоса Выдавливали новый круг, Пока любовь не показалася.И набежавший жар обжег Еще не выгнутые выгибы, И то, что было вздох и Бог, То стало каменною книгою.И кто-то год за годом льет В уже готовые обличил Любовных пут тягучий мед И желчь благого еретичества.О, костенеющие дни,— Я их не выплесну, и вот они! Любви обжиг дает гранит, И ветер к вечеру немотствует.Живи, пока не хлынет смерть, Размоет эту твердь упрямую, И снова станет перстью персть, Любовь — неповторимым замыслом.
Песня (Кто сколько ни хлопочет)
Кондратий Рылеев
На голос: «Винят меня в народе…» и проч.Кто сколько ни хлопочет, Чтоб сердце защитить, Хоть хочет иль не хочет, Но должен полюбить. Таков закон природы Всегда и был, и есть, И в юношески годы Всяк должен цепи несть. Всяк должен силу страсти Любовной испытать, Утехи и напасти В свою чреду узнать. Я сам не верил прежде Могуществу любви И долго был в надежде Утишить жар в крови. Я прежде надсмехался, Любовь химерой звал, И если кто влюблялся, Я слабым называл. Мечтал я — как возможно Страстьми не обладать И красотой ничтожной Рассудок ослеплять! Но ах! с тех пор уж много Дон в море струй умчал, И о любви так строго Я думать перестал. Узнал, что заблуждался, Обманывал себя И слишком полагался На свой рассудок я. Увы! За то жестоко Мне Купидон отмстил: Он сердце мне глубоко Стрелой любви пронзил! С тех пор, с тех пор страдаю, День целый слезы лью, Крушуся и вздыхаю, Мучения терплю. А та, кем сердце бьется, Жестокая! с другим И шутит, и смеется Страданиям моим!.. Ах! знать, уж небесами Мне суждено страдать И горькими слезами Свою судьбу смягчать.
У всех одинаково бьется
Михаил Кузмин
У всех одинаково бьется, Но разно у всех живет, Сердце, сердце, придется Вести тебе с небом счет. Что значит: «сердечные муки»? Что значит: «любви восторг»? Звуки, звуки, звуки Из воздуха воздух исторг. Какой же гений налепит На слово точный ярлык? Только слух наш в слове «трепет» Какой-то трепет ловить привык. Любовь сама вырастает, Как дитя, как милый цветок, И часто забывает Про маленький, мутный исток. Не следил ее перемены — И вдруг… о, боже мой, Совсем другие стены, Когда я пришел домой! Где бег коня без уздечки? Капризных бровей залом? Как от милой, детской печки, Веет родным теплом. Широки и спокойны струи, Как судоходный Дунай! Про те, про те поцелуи Лучше не вспоминай. Я солнце предпочитаю Зайчику мертвых зеркал, Как Саул, я нашел и знаю Царство, что не искал! Спокойно ли? Ну да, спокойно. Тепло ли? Ну да, тепло. Мудрое сердце достойно, Верное сердце светло. Зачем же я весь холодею, Когда Вас увижу вдруг, И то, что выразить смею,— Лишь рожденный воздухом звук.
Вот говорят
Наум Коржавин
Вот говорят: любовь — мечты и розы И жизни цвет, и трели соловья. Моя любовь была сугубой прозой, Бедней, чем остальная жизнь моя.Но не всегда… О, нет! Какого чёрта! Я тоже был наивным, молодым. Влюблялся в женщин, радостных и гордых, И как себе не верил,- верил им. Их выделяло смутное свеченье, Сквозь все притворство виделось оно. И мне они казались воплощеньем Того, что в жизни не воплощено. Но жизнь стесняет рамками своими, Боится жить без рамок человек. И уходили все они — с другими. Чтоб не светясь дожить свой скромный век. Они, наверно, не могли иначе. Для многих жизнь не взлёт, а ремесло. Я не виню их вовсе. И не плачу. Мне не обидно.- Просто тяжело. Я не сдавался. Начинал сначала. Но каждый раз проигрывал свой бой. И, наконец, любовь моя увяла, И притворилась грубой и слепой. Жила, как вcе, и требовала мало. И не звала, а просто так брала. И тех же, гордых, тоже побеждала И только счастья в этом не нашла. Затем, что не хватало в них свеченья, Что хоть умри, не грезилось оно, Что если жить — так бредить воплощеньем Того, что в жизни не воплощено. Все испытал я — ливни и морозы. И жизнь прошла в страстях, в борьбе, в огне. Одна любовь была обидной прозой — Совсем другой любви хотелось мне.
Когда, склонившись на плечо
Сергей Дуров
Когда, склонившись на плечо. Ты жмешь мне руку и вздыхаешь, И, веря в счастье горячо, Ты слишком много обещаешь… Тебя становится мне жаль, Я за тебя грущу невольно, Сжимает сердце мне печаль, И так мне трудно, так мне больно… Я говорю тебе тогда: «Не верь любви моей!.. День со дня Бледней горит моя звезда… Не тот я завтра, что сегодня… По сердцу нашему скользя, Всё благородное проходит: Любить всегда одно — нельзя; День новый — новое приводит… И ты, напуганная мной, Спешишь к груди прижаться крепче… Зараней зная жребий свой. Обоим нам как будто легче… В огне любви, в чаду страстей Друг другу сладко нам передаться — Своих наслушаться речей, Своим дыханьем надышаться… Так на египетских пирах. Держась старинного завета, С гостями рядом на скамьях Сажали пыльного скелета — Затем, чтоб каждый из гостей, В нем видя жребий свой грядущий. Дар жизни чувствовал полней И оценял бы миг текущий.
Улыбаюсь, а сердце плачет
Вероника Тушнова
Улыбаюсь, а сердце плачет в одинокие вечера. Я люблю тебя. Это значит — я желаю тебе добра. Это значит, моя отрада, слов не надо и встреч не надо, и не надо моей печали, и не надо моей тревоги, и не надо, чтобы в дороге мы рассветы с тобой встречали. Вот и старость вдали маячит, и о многом забыть пора… Я люблю тебя. Это значит — я желаю тебе добра. Значит, как мне тебя покинуть, как мне память из сердца вынуть, как не греть твоих рук озябших, непосильную ношу взявших? Кто же скажет, моя отрада, что нам надо, а что не надо, посоветует, как же быть? Нам никто об этом не скажет, и никто пути не укажет, и никто узла не развяжет… Кто сказал, что легко любить?
В былые годы любви невзгоды
Владимир Соловьев
В былые годы любви невзгоды Соединяли нас, Но пламень страсти не в нашей власти, И мой огонь угас.Пускай мы ныне в мирской пустыне Сошлись опять вдвоем,— Уж друг для друга любви недуга Мы вновь не принесем.Весна умчалась, и нам осталась Лишь память о весне Средь жизни смутной, как сон минутной, Как счастие во сне.
Любовь
Вячеслав Иванов
Мы — два грозой зажженные ствола, Два пламени полуночного бора; Мы — два в ночи летящих метеора, Одной судьбы двужалая стрела! Мы — два коня, чьи держит удила Одна рука, — язвит их шпора; Два ока мы единственного взора, Мечты одной два трепетных крыла. Мы — двух теней скорбящая чета Над мрамором божественного гроба, Где древняя почиет Красота. Единых тайн двугласные уста, Себе самим мы — Сфинкс единой оба. Мы — две руки единого креста.
Другие стихи этого автора
Всего: 107А горы сверкают своей белизной
Владимир Солоухин
Зима разгулялась над городом южным, По улице ветер летит ледяной. Промозгло и мутно, туманно и вьюжно… А горы сверкают своей белизной. Весной исчезают метели и стужа, Ложится на город немыслимый зной. Листва пропылилась. Как жарко, как душно… А горы сверкают своей белизной. Вот юноша, полон нетронутой силы, Ликует, не слышит земли под собой,- Наверно, девчонка его полюбила… А горы сверкают своей белизной. Мужчина сквозь город бредет через силу, Похоже, что пьяный, а может, больной. Он отдал ей все, а она изменила… А горы сверкают своей белизной. По теплой воде, по ручью дождевому Топочет мальчонка, такой озорной! Все дальше и дальше топочет от дому… А горы сверкают своей белизной.
Аргумент
Владимир Солоухин
О том, что мы сюда не прилетели С какой-нибудь таинственной звезды, Нам доказать доподлинно успели Ученых книг тяжелые пуды. Вопросы ставить, право, мало толку — На все готов осмысленный ответ. Все учтено, разложено по полкам, И не учтен лишь главный аргумент. Откуда в сердце сладкая тревога При виде звезд, рассыпанных в ночи? Куда нас манит звездная дорога И что внушают звездные лучи? Какая власть настойчиво течет к нам? Какую тайну знают огоньки? Зачем тоска, что вовсе безотчетна, И какова природа той тоски?
Безмолвна неба синева
Владимир Солоухин
Безмолвна неба синева, Деревья в мареве уснули. Сгорела вешняя трава В высоком пламени июля. Еще совсем недавно тут Туман клубился на рассвете, Но высох весь глубокий пруд, По дну пруда гуляет ветер. В степи поодаль есть родник, Течет в траве он струйкой ясной, Весь зной степной к нему приник И пьет, и пьет, но все напрасно: Ключа студеная вода Бежит, как и весной бежала. Неужто он сильней пруда: Пруд был велик, а этот жалок? Но подожди судить. Кто знает? Он только с виду мал и тих. Те воды, что его питают, Ты видел их? Ты мерил их?
Береза
Владимир Солоухин
В лесу еловом все неброско, Приглушены его тона. И вдруг белым-бела березка В угрюмом ельнике одна. Известно, смерть на людях проще. Видал и сам я час назад, Как начинался в дальней роще Веселый, дружный листопад. А здесь она роняет листья Вдали от близких и подруг. Как от огня, в чащобе мглистой Светло на сто шагов вокруг. И непонятно темным елям, Собравшимся еще тесней: Что с ней? Ведь вместе зеленели Совсем недавно. Что же с ней? И вот задумчивы, серьезны, Как бы потупив в землю взгляд, Над угасающей березой Они в молчании стоят.
Боги
Владимир Солоухин
По дороге лесной, по широкому лугу С дальнобойким ружьем осторожно иду. Шарит ствол по кустам, озирает округу, И пощаду в себе воплотив и беду. Путь от жизни до смерти мгновенья короче: Я ведь ловкий стрелок и без промаха бью. Для порхающих птиц и парящих и прочих Чем же я не похож на пророка Илью? Вот разгневаюсь я — гром и молния грянет. И настигнет стрела, и прощай синева… Вот я добрый опять (как бы солнце проглянет). Улетай себе, птица, оставайся жива. Только птицы хитры, улетают заране, Мол, на бога надейся, но лучше в кусты… И проходит гроза, никого не поранив. «Злой ты бог. Из доверия выбился ты!» Впрочем, вот для разрядки достаточный повод: На березе скворцы у скворечни своей; Белогрудая ласточка села на провод, Восхищенно глядит, хоть в упор ее бей. Так за что ж ее бить, за доверие, значит? Для того, чтоб она нелюдимой была, Та, что даже детишек от взгляда не прячет И гнездо у тебя над окошком свила? Ты ее не убьешь и пойдешь по дороге, Онемеет в стволе окаянный свинец… Пуще глаза, о, с громом и молнией, боги, Берегите доверие душ и сердец!
Бродячий актер Мануэл Агурто
Владимир Солоухин
В театре этом зрители уснули, А роли все известны наизусть. Здесь столько лиц и масок промелькнули, Что своего найти я не берусь. Меняются костюмы, букли, моды, На чувствах грим меняется опять. Мой выход в роли, вызубренной твердо, А мне другую хочется играть! Спектакль идет со странным перекосом, Хотя суфлеры в ярости рычат. Одни — все время задают вопросы, Другие на вопросы те — молчат. Ни торжества, ни страсти и ни ссоры, Тошна игры заигранная суть. Лишь иногда, тайком от режиссера, Своей удастся репликой блеснуть. Иди на сцену в утренней долине, Где журавли проносятся трубя, Где режиссера нету и в помине И только небо смотрит на тебя!
Букет
Владимир Солоухин
Я их как собирал? Колокольчик чтоб был к колокольчику, Василек к васильку И ромашка к ромашке была. Мне казалось, что будет красивей букет, Если только одни васильки, Или только одни колокольчики, Или только ромашки одни Соберутся головка к головке. Можно стебли подрезать и в воду поставить в стакан. Постепенно я понял, Что разных цветов сочетанье (Ярко-желтого с белым, Василькового с белым и желтым, Голубого с лиловым, Лилового с чуть розоватым) Может сделаться праздником летних полуденных красок, Может сделаться радостью. Надо немного условий: Просто капельку вкуса Или, может быть, капельку зренья — И букет обеспечен. Хватает в июне цветов! Так я их собирал. Но (Во всем виновата незрелость) Я наивно считал, Что простые, невзрачные травы (Это кажется нам, будто травы бывают невзрачны) Недостойны приблизиться К чистым, отборным и ясным, Собираемым мною в букет, удостоенным чести цветам. Обходил я пырей, Обходил я глухую крапиву, «Лисий хвост» обходил, и овсюг, и осот полевой, И пушицу, И колючий, Полыхающий пламенем ярым, Безобразный, бездарный татарник. Им, конечно, хотелось. А я говорил с укоризной: «Ну, куда вы? Вот ты, щавеля лопоухого стебель, Полюбуйсь на себя, ну куда ты годишься? Разве сор подметать? Ну, допустим, тебя я сорву…» И затем, Чтоб совсем уж растение это унизить, Я сорвал И приставил метельчатый стебель к букету, Чтобы вместе со мной все цветы на лугу посмеялись Сочетанью ужасному розовой «раковой шейки» И нелепой метелки. Но… Не смеялся никто. Даже больше того (что цветы!), я и сам не смеялся. Я увидел, как ожил, как вдруг засветился букет, Как ему не хватало Некрасивого, в сущности, длинного, грубого стебля. Я крапиву сорвал, Я приставил к букету крапиву! И — о чудо!— зеленая, мощная сочность крапивы Озарила цветы. А ее грубоватая сила Оттенила всю нежность соседки ее незабудки, Показала всю слабость малиновой тихой гвоздички, Подчеркнула всю тонкость, всю розовость «раковой шейки». Стебли ржи я срывал, чтоб торчали они из букета! И татарник срывал, чтоб симметрию к черту разрушить! И былинник срывал, чтобы мощи косматой добавить! И поставил в кувшин, И водой окатил из колодца, Чтобы влага дрожала, как после дождя проливного, Так впервые я создал Настоящий, Правдивый букет.
Бывает так
Владимир Солоухин
Бывает так: в неяркий день грибной Зайдешь в лесные дебри ненароком — И встанет лес иглистою стеной И загородит нужную дорогу. Я не привык сторонкой обходить Ни гордых круч, ни злого буерака. Коль начал жить, так прямо надо жить, Коль в лес пошел, так не пугайся мрака. Все мхи да топь, куда ни поверни; Где дом родной, как следует не знаю. И вот идешь, переступая пни Да ельник грудью прямо разрывая. Потом раздвинешь ветви, и в лицо Ударит солнце, теплое, земное. Поляна пахнет медом и пыльцой, Вода в ручье сосновой пахнет хвоей. Я тем, что долго путал, не кичусь, Не рад, что ноги выпачканы глиной. Но вышел я из путаницы чувств К тебе!.. В цвету любви моей долина!
В лесу
Владимир Солоухин
В лесу, посреди поляны, Развесист, коряжист, груб, Слывший за великана Тихо старился дуб.Небо собой закрыл он Над молодой березкой. Словно в темнице, сыро Было под кроной жесткой.Душной грозовой ночью Ударил в притихший лес, Как сталь топора отточен, Молнии синий блеск.Короткий, сухой и меткий, Был он как точный выстрел. И почернели ветки, И полетели листья.Дуб встрепенулся поздно, Охнул, упал и замер. Утром плакали сосны Солнечными слезами.Только березка тонкая Стряхнула росинки с веток, Расхохоталась звонко И потянулась к свету.
В своих сужденьях беспристрастны
Владимир Солоухин
В своих сужденьях беспристрастны Друзья, чье дело — сторона, Мне говорят: она прекрасна, Но, знаешь, очень холодна.Они тебя не разгадали, Тебя не поняли они. В твоих глазах, в студеной дали Я видел тайные огни.Еще мечты и чувства стройны И холодна твоя ладонь, Но дремлет страсть в тебе, спокойной, Как дремлет в дереве огонь.
Вдоль берегов Болгарии прошли мы
Владимир Солоухин
Вдоль берегов Болгарии прошли мы… Я все стоял на палубе, когда Плыла, плыла и проплывала мимо Ее холмов прибрежная гряда. Волнистая — повыше и пониже, Красивая — не надо ей прикрас. Еще чуть-чуть — дома, людей увижу, Еще чуть-чуть… И не хватает глаз!.. Гряда холмов туманится, синея, Какие там за нею города? Какие там селения за нею, Которых я не видел никогда? Так вот они, неведомые страны… Но там живут, и это знаю я, Мои друзья — Георгий и Лиляна, Митко и Блага — верные друзья. Да что друзья! Мне так отрадно верить, Что я чужим совсем бы не был тут. В любом селе, когда б сойти на берег, И хлеб и соль и братом назовут. Ах, капитан, торжественно и строго Произнеси командные слова. Привстанем здесь пред дальнею дорогой, В чужой Босфор легко ли уплывать! Корабль идет, и сердце заболело. И чайки так крикливы надо мной, Что будто не болгарские пределы, А родина осталась за кормой. Вдоль берегов Болгарии прошли мы, Я все стоял на палубе, пока Туманились, уже неразличимы, Быть может, берег, может, облака…
Верну я
Владимир Солоухин
Ревную, ревную, ревную. Одеться бы, что ли, в броню. Верну я, верну я, верну я Все, что нахватал и храню. Костры, полнолунья, прибои, И морем обрызганный торс, И платье твое голубое, И запах волны от волос. Весь твой, с потаенной улыбкой, Почти как у школьницы вид. Двухлетнюю странную зыбкость. (Под ложечкой холодит!) Ты нежность свою расточала? Возьми ее полный мешок! Качало, качало, качало Под тихий довольный смешок. От мая и до листопада Качель уносила, легка, От Суздаля до Ленинграда, От Ладоги до Машука. Прогретые солнцем причалы, Прогулки с усталостью ног… Возьми, убирайся. Сначала Начнется извечный урок. Все, все возвращается, чтобы На звезды не выть до зари, Возьми неразборчивый шепот И зубы с плеча убери. Я все возвращаю, ревную, Сполна, до последнего дня. Лишь мира уже не верну я, Такого, как был до меня.