Стоишь ли, смотришь ли с балкона, деревья ветер гнёт и сам шалеет от игры, от звона с размаху хлопающих рам.
Клубятся дымы дождевые по заблиставшей мостовой и над промокшею впервые зелено-яблочной листвой.
От плеска слепну: ливень, снег ли, не знаю. Громовой удар, как будто в огненные кегли чугунный прокатился шар.
Уходят боги, громыхая, стихает горняя игра, и вот вся улица пустая — лист озаренный серебра.
И с неба липою пахнуло из первой ямки голубой, и влажно в памяти скользнуло, как мы бежали раз с тобой:
твой лепет, завитки сырые, лучи смеющихся ресниц. Наш зонтик, капли золотые на кончиках раскрытых спиц…
Похожие по настроению
Ожидание грозы
Алексей Апухтин
Н. Д. КарповуНочь близка… На небе черном Серых туч ползет громада; Всё молчит в лесу нагорном, В глубине пустого сада. Тьмой и сном объяты воды… Душен воздух… Вечер длится… В этом отдыхе природы Что-то грозное таится. Ночь настанет. Черной тучей Пыль поднимется сильнее, Липы с силою могучей Зашатаются в аллее. Дождь закапает над нами И, сбираясь понемногу, Хлынет мутными ручьями На пылящую дорогу. Неба пасмурные своды Ярким светом озарятся: Забушуют эти воды, Блеском неба загорятся, И, пока с краев до края Будут пламенем объяты, Загудят, не умолкая, Грома тяжкие раскаты.
Не писать о грозе
Белла Ахатовна Ахмадулина
Беспорядок грозы в небесах! Не писать! Даровать ей свободу — не воспетою быть, нависать над землей, принимающей воду! Разве я ей сегодня судья, чтоб хвалить ее: радость! услада! — не по чину поставив себя во главе потрясенного сада! Разве я ее сплетник и враг, чтобы, пристально выследив, наспех, величавые лес и овраг обсуждал фамильярный анапест? Пусть хоть раз доведется уму быть немым очевидцем природы, не добавив ни слова к тому, что объявлено в сводке погоды. Что за труд — бег руки вдоль стола? Это отдых, награда за муку, когда темною тяжестью лба упираешься в правую руку. Пронеслось! Открываю глаза. И рука моя пишет и пишет. Навсегда разминулись — гроза и влюбленный уродец эпитет. Между тем удается руке детским жестом придвинуть тетрадку и в любви, в беспокойстве, в тоске все, что есть, описать по порядку.
Ожидание грозы
Иннокентий Анненский
Н. Д. Карпову Ночь близка… На небе черном Серых туч ползет громада; Всё молчит в лесу нагорном, В глубине пустого сада. Тьмой и сном объяты воды… Душен воздух… Вечер длится… В этом отдыхе природы Что-то грозное таится. Ночь настанет. Черной тучей Пыль поднимется сильнее, Липы с силою могучей Зашатаются в аллее. Дождь закапает над нами И, собираясь понемногу, Хлынет мутными ручьями На пылящую дорогу. Неба пасмурные своды Ярким светом озарятся: Забушуют эти воды, Блеском неба загорятся, И, пока с краев до края Будут пламенем объяты, Загудят, не умолкая, Грома тяжкие раскаты. 16 июля 1856
Гроза прошла над лесом стороною…
Иван Алексеевич Бунин
Гроза прошла над лесом стороною. Был теплый дождь, в траве стоит вода... Иду один тропинкою лесною, И в синеве вечерней надо мною Слезою светлой искриться звезда. Иду - и вспоминается мерцанье Мне звезд иных... глубокий мрак ресниц, И ночь, и тучи жаркое дыханье, И молодой грозы благоуханье, И трепет замирающих зарниц... Все пронеслось, как бурный вихрь весною, И все в душе я сохраню, любя... Слезою светлой блещет надо мною Звезда весны за чащей кружевною... Как я любил тебя!
Во время грозы
Николай Михайлович Рубцов
Внезапно небо прорвалось С холодным пламенем и громом! И ветер начал вкривь и вкось Качать сады за нашим домом. Завеса мутная дождя Заволокла лесные дали. Кромсая мрак и бороздя, На землю молнии слетали! И туча шла, гора горой! Кричал пастух, металось стадо, И только церковь под грозой Молчала набожно и свято. Молчал, задумавшись, и я, Привычным взглядом созерцая Зловещий праздник бытия, Смятенный вид родного края. И все раскалывалась высь, Плач раздавался колыбельный, И стрелы молний все неслись В простор тревожный, беспредельный.
Гроза
Петр Ершов
Вот уж с час — к окну прикован, Сквозь решетчатый навес Я любуюсь, очарован, Грозной прелестью небес. Море туч, клубясь волнами, Затопило горний свод И шумит дождей реками С отуманенных высот. Гром рокочет, пламя молний Переломанной чертой Бороздит седые волны Черной тучи громовой. Чудодейственная сила Здесь на темных облаках Тайный смысл изобразила В неизвестных письменах. Счастлив тот, кто чистым оком Видит мир, кому дана Тайна — в помысле глубоком Разобрать те письмена. Не с боязнью суевера, Не с пытливостью ума, Но с смиреньем чистой веры Он уловит смысл письма. Чу, ударил гром летучий, Гул по рощам пробежал, И, краса лесов дремучих, Кедр столетний запылал! Старец дряхлый! Как прекрасна, Как завидна смерть твоя! Ты погиб в красе ужасной От небесного огня. Ты погиб, но, гордый, силу В час последний сохранил И торжественно могилу Чудным блеском озарил. Видя труп твой почернелый, Зверь свирепый убежит И далекие пределы Диким воем огласит.
Летняя гроза
Валерий Яковлевич Брюсов
Синие, чистые дали Между зеленых ветвей Бело-молочными стали… Ветер играет смелей. Говор негромкого грома Глухо рокочет вдали… Все еще веет истома От неостывшей земли. Птицы кричали и смолкли; С каждым мгновеньем темней. В небо выходит не полк ли Сумрачных, страшных теней. Вновь громовые угрозы, Молнии резкий зигзаг. Неба тяжелые слезы Клонят испуганный мак. Ливень, и буря, и где-то Солнца мелькнувшего луч… Русское, буйное лето, Месяцы зноя и туч!
Буря
Владислав Ходасевич
Буря! Ты армады гонишь По разгневанным водам, Тучи вьешь и мачты клонишь, Прах подъемлешь к небесам. Реки вспять ты обращаешь, На скалы бросаешь понт, У старушки вырываешь Ветхий, вывернутый зонт. Вековые рощи косишь, Градом бьешь посев полей, – Только мудрым не приносишь Ни веселий, ни скорбей. Мудрый подойдет к окошку, Поглядит, как бьет гроза, – И смыкает понемножку Пресыщенные глаза.
Перед грозой
Всеволод Рождественский
Проснулся он. Свежо перед рассветом.Опять, сухими ветками шурша,Озёрный ветер в сумраке прогретомУже пробрался в щели шалаша.Росой сверкает свежая поляна…Он вышел, смотрит, воротник подняв,На клочья уходящего туманаСреди кустов и прибережных трав.На камень сел, простую кепку сбросил…Какая над Разливом тишина!Не слышно всплеска осторожных вёсел,И к берегу не ластится волна.А солнце поднимается над лесом.День будет жарким — так же, как вчераЧудесно пахнет хвоей под навесомГустых разлапых ёлок… Но пора!Как в Шушенском когда-то, ели этиМолчат насторожённо, и сейчасОни с него в «зелёном кабинете»Как будто и не сводят добрых глаз.Здесь два пенька. Один из них чуть выше.Рабочий стол! А в двух шагах шалаш,Листва шуметь старается потишеИ слушает, что шепчет карандаш.День, разгораясь, поднимает пламя,Прошёлся ветер где-то в вышинеИ вдруг упал, чуть шевельнув листками,Придавленными камешком на пн е.Он пишет, и ложится к слову слово…Поднялось солнце. Нарастает зной.Всё близко, всё созрело, всё готово …Разлив. Шалаш. Затишье пред грозой.
Гроза
Зинаида Николаевна Гиппиус
А. А. БлокуМоей души, в ее тревожности, Не бойся, не жалей. Две молнии,- две невозможности, Соприкоснулись в ней.Ищу опасное и властное, Слиянье всех дорог. А все живое и прекрасное Приходит в краткий срок.И если правда здешней нежности Не жалость, а любовь,- Всесокрушающей мятежности Моей не прекословь.Тебя пугают миги вечные… Уйди, закрой глаза. В душе скрестились светы встречные, В моей душе — гроза.
Другие стихи этого автора
Всего: 87Санкт-Петербург
Владимир Владимирович Набоков
Ко мне, туманная Леила! Весна пустынная, назад! Бледно-зеленые ветрила дворцовый распускает сад. Орлы мерцают вдоль опушки. Нева, лениво шелестя, как Лета льется. След локтя оставил на граните Пушкин. Леила, полно, перестань, не плачь, весна моя былая. На вывеске плавучей — глянь — какая рыба голубая. В петровом бледном небе — штиль, флотилия туманов вольных, и на торцах восьмиугольных все та же золотая пыль.
Петербург
Владимир Владимирович Набоков
Он на трясине был построен средь бури творческих времен: он вырос — холоден и строен, под вопли нищих похорон. Он сонным грезам предавался, но под гранитною пятой до срока тайного скрывался мир целый,— мстительно-живой. Дышал он смертною отравой, весь беззаконных полон сил. А этот город величавый главу так гордо возносил. И оснеженный, в дымке синей однажды спал он,— недвижим, как что-то в сумрачной трясине внезапно вздрогнуло под ним. И все кругом затрепетало, и стоглагольный грянул зов: раскрывшись, бездна отдавала зaвopoженныx мертвецов. И пошатнулся всадник медный, и помрачился свод небес, и раздавался крик победный: «Да здравствует болотный бес».
Цветет миндаль на перекрестке
Владимир Владимирович Набоков
Цветет миндаль на перекрестке, Мерцает дымка над горой, Бегут серебряные блестки По глади моря голубой. Щебечут птицы вдохновенней, Вечнозеленый ярче лист. Блажен, кто в этот день весенний Воскликнет искренно: «Я чист!»
В хрустальный шар заключены мы были
Владимир Владимирович Набоков
В хрустальный шар заключены мы были, и мимо звезд летели мы с тобой, стремительно, безмолвно мы скользили из блеска в блеск блаженно-голубой. И не было ни прошлого, ни цели, нас вечности восторг соединил, по небесам, обнявшись, мы летели, ослеплены улыбками светил. Но чей-то вздох разбил наш шар хрустальный, остановил наш огненный порыв, и поцелуй прервал наш безначальный, и в пленный мир нас бросил, разлучив. И на земле мы многое забыли: лишь изредка воспомнится во сне и трепет наш, и трепет звездной пыли, и чудный гул, дрожавший в вышине. Хоть мы грустим и радуемся розно, твое лицо, средь всех прекрасных лиц, могу узнать по этой пыли звёздной, оставшейся на кончиках ресниц…
Я на море гляжу из мраморного храма
Владимир Владимирович Набоков
Я на море гляжу из мраморного храма: в просветах меж колонн, так сочно, так упрямо бьет в очи этот блеск, до боли голубой. Там благовония, там — звоны, там — прибой, а тут, на вышине,— одна молитва линий стремительно простых; там словно шелк павлиний, тут целомудренность бессмертной белизны. О, муза, будь строга! Из храма, с вышины,— гляжу на вырезы лазури беспокойной,— и вот восходит стих, мой стих нагой и стройный, и наполняется прохладой и огнем, и возвышается, как мраморный, и в нем сквозят моей души тревоги и отрады, как жаркая лазурь в просветах колоннады.
Экспресс
Владимир Владимирович Набоков
На сумрачном вокзале по ночам торжественно и пусто, как в соборе,— но вот вдали вздохнуло словно море, скользнула дрожь по двум стальным лучам, бегущим вдаль, сходящимся во мраке,— и щелкнули светящиеся знаки, и в черной глубине рубин мигнул, за ним — полоска янтарей, и гул влетел в вокзал, могучий гул чугунный,— из бездны бездн, из сердца ночи лунной, как бы катясь с уступа на уступ.Вздохнул и стал: раскрылись две-три двери. Вагоны удлиненные под дуб окрашены. На матовой фанере над окнами ряд смугло-золотых французских слов,— как вырезанный стих, мою тоску дразнящий тайным зовом… За тенью тень скользит по бирюзовым прозрачным занавескам. Плотно скрыв переходные шаткие площадки, чернеют пыльно кожаные складки над скрепами вагонов. Весь — порыв сосредоточенный, весь — напряженье блаженное, весь — жадность, весь — движенье,— дрожит живой, огромный паровоз, и жарко пар в железных жилах бьется, и в черноту по капле масло льется с чудовищных лоснящихся колес.И через миг колеса раскачнулись и буферов забухали щиты — и пламенисто-плавно потянулись в зияющий колодец темноты вагоны удлиненные… И вскоре, забыл вокзал их звон и волшебство, и стало вновь под сводами его торжественно и пусто, как в соборе.
Шекспир
Владимир Владимирович Набоков
Среди вельмож времен Елизаветы и ты блистал, чтил пышные заветы, и круг брыжей, атласным серебром обтянутая ляжка, клин бородки — все было, как у всех… Так в плащ короткий божественный запахивался гром. Надменно-чужд тревоге театральной, ты отстранил легко и беспечально в сухой венок свивающийся лавр и скрыл навек чудовищный свой гений под маскою, но гул твоих видений остался нам: венецианский мавр и скорбь его; лицо Фальстафа — вымя с наклеенными усиками; Лир бушующий… Ты здесь, ты жив — но имя, но облик свой, обманывая мир, ты потопил в тебе любезной Лете. И то сказать: труды твои привык подписывать — за плату — ростовщик, тот Вилль Шекспир, что «Тень» играл в «Гамлете», жил в кабаках и умер, не успев переварить кабанью головизну… Дышал фрегат, ты покидал отчизну. Италию ты видел. Нараспев звал женский голос сквозь узор железа, звал на балкон высокого инглеза, томимого лимонною луной на улицах Вероны. Мне охота воображать, что, может быть, смешной и ласковый создатель Дон Кихота беседовал с тобою — невзначай, пока меняли лошадей — и, верно, был вечер синь. В колодце, за таверной, ведро звенело чисто… Отвечай, кого любил? Откройся, в чьих записках ты упомянут мельком? Мало ль низких, ничтожных душ оставили свой след — каких имен не сыщешь у Брантома! Откройся, бог ямбического грома, стоустый и немыслимый поэт! Нет! В должный час, когда почуял — гонит тебя Господь из жизни — вспоминал ты рукописи тайные и знал, что твоего величия не тронет молвы мирской бесстыдное клеймо, что навсегда в пыли столетий зыбкой пребудешь ты безликим, как само бессмертие… И вдаль ушел с улыбкой.
Ты видишь перстень мой
Владимир Владимирович Набоков
Ты видишь перстень мой? За звёзды, за каменья, горящие на дне, в хрустальных тайниках, и на заломленных русалочьих руках, его я не отдам. Нет глубже упоенья, нет сладостней тоски, чем любоваться им в те чуткие часы, средь ночи одинокой, когда бывает дух ласкаем и язвим воспоминаньями о родине далекой… и многоцветные мне чудятся года, и колокольчики лиловые смеются, над полем небеса колеблются и льются, и жаворонка звон мерцает, как звезда… О, прошлое мое, я сетовать не вправе! О, Родина моя, везде со мною ты! Есть перстень у меня: крупица красоты, росинка русская в потускнувшей оправе…
Что нужно сердцу моему
Владимир Владимирович Набоков
Что нужно сердцу моему, чтоб быть счастливым? Так немного… Люблю зверей, деревья, Бога, и в полдень луч, и в полночь тьму. И на краю небытия скажу: где были огорченья? Я пел, а если плакал я — так лишь слезами восхищенья…
Тихий шум
Владимир Владимирович Набоков
Когда в приморском городке, средь ночи пасмурной, со скуки окно откроешь, вдалеке прольются шепчущие звуки.Прислушайся и различи шум моря, дышащий на сушу, оберегающий в ночи ему внимающую душу.Весь день невнятен шум морской, но вот проходит день незваный, позванивая, как пустой стакан на полочке стеклянной.И вновь в бессонной тишине открой окно свое пошире, и с морем ты наедине в огромном и спокойном мире.Не моря шум — в тиши ночной иное слышно мне гуденье: шум тихий родины моей, ее дыханье и биенье.В нем все оттенки голосов мне милых, прерванных так скоро, и пенье пушкинских1 стихов, и ропот памятного бора.Отдохновенье, счастье в нем, благословенье над изгнаньем. Но тихий шум не слышен нам за суетой и дребезжаньем.Зато в полночной тишине внимает долго слух неспящий стране родной, ее шумящей, её бессмертной глубине.
Счастье
Владимир Владимирович Набоков
Я знаю: пройден путь разлуки и ненастья, И тонут небеса в сирени голубой, И тонет день в лучах, и тонет сердце в счастье… Я знаю, я влюблен и рад бродить с тобой, Да, я отдам себя твоей влюбленной власти И власти синевы, простертой надо мной… Сомкнув со взором взор и глядя в очи страсти, Мы сядем на скамью в акации густой. Да, обними меня чудесными руками… Высокая трава везде вокруг тебя Блестит лазурными живыми мотыльками… Акация, чуть-чуть алмазами блестя, Щекочет мне лицо сырыми лепестками… Глубокий поцелуй… Ты — счастье… Ты — моя…
В полнолунье, в гостиной пыльной и пышной
Владимир Владимирович Набоков
В полнолунье, в гостиной пыльной и пышной, где рояль уснул средь узорных теней, опустив ресницы, ты вышла неслышно из оливковой рамы своей.В этом доме ветхом, давно опустелом, над лазурным креслом, на светлой стене между зеркалом круглым и шкапом белым, улыбалась ты некогда мне.И блестящие клавиши пели ярко, и на солнце глубокий вспыхивал пол, и в окне, на еловой опушке парка, серебрился березовый ствол.И потом не забыл я веселых комнат, и в сиянье ночи, и в сумраке дня, на чужбине я чуял, что кто-то помнит, и спасет, и утешит меня.И теперь ты вышла из рамы старинной, из усадьбы любимой, и в час тоски я увидел вновь платья вырез невинный, на девичьих висках завитки.И улыбка твоя мне давно знакома и знаком изгиб этих тонких бровей, и с тобою пришло из родного дома много милых, душистых теней.Из родного дома, где легкие льдинки чуть блестят под люстрой, и льется в окно голубая ночь, и страница из Глинки на рояле белеет давно…