Утес
Отовсюду объятый равниною моря, Утес гордо высится, — мрачен, суров, Незыблем стоит он, в могуществе споря С прибоями волн и с напором веков. Валы только лижут могучего пяты; От времени только бразды вдоль чела; Мох серый ползет на широкие скаты, Седая вершина — престол для орла. Как в плащ исполин весь во мглу завернулся Поник, будто в думах, косматой главой; Бесстрашно над морем всем станом нагнулся И грозно нависнул над бездной морской. Вы ждете — падет он — не ждите паденья! Наклонно он стал, чтобы сверху взирать На слабые волны с усмешкой презренья И смертного взоры отвагой пугать. Он хладен, но жар в нем закован природный: Во дне чудодейства зиждительных сил Он силой огня — сын огня первородный — Из сердца земли мощно выдвинут был! Взлетел и застыл он твердыней гранита. Ему не живителен солнечный луч; Для нег его грудь вековая закрыта; И дик и угрюм он: зато он могуч! Зато он неистовой радостью блещет, Как ветры помчатся в разгульный свой путь, Когда в него море бурунами блещет И прыгает жадно гиганты на грудь. Вот молнии пламя над ним засверкало. Перун свой удар ему в сердце нанес — Что ж? — огненный змей изломил свое жало, И весь невредимый хохочет утес.
Похожие по настроению
Обвал
Александр Сергеевич Пушкин
Дробясь о мрачные скалы, Шумят и пенятся валы, И надо мной кричат орлы, И ропщет бор, И блещут средь волнистой мглы Вершины гор. Оттоль сорвался раз обвал, И с тяжким грохотом упал, И всю теснину между скал Загородил, И Терека могущий вал Остановил. Вдруг, истощась и присмирев, О Терек, ты прервал свой рев; Но задних волн упорный гнев Прошиб снега… Ты затопил, освирепев, Свои брега. И долго прорванный обвал Неталой грудою лежал, И Терек злой под ним бежал. И пылью вод И шумной пеной орошал Ледяный свод. И путь по нем широкий шел: И конь скакал, и влекся вол, И своего верблюда вел Степной купец, Где ныне мчится лишь Эол, Небес жилец.
Тленность
Александр Востоков
Среди шумящих волн седого океана Со удивлением вдали мой видит взор Одну из высочайших гор. Древами гордыми глава ее венчанна, Из бездны вод она, поднявшись вверх, стоит И вкруг себя далеко зрит. Огромные куски гранита, Которых древняя поверхность мхом покрыта, С боков ее торчат, навесясь на валы: Чудовищным сосцам подобны те скалы; Из оных сильные бьют с ревом водопады И часто, каменны отторгнувши громады, Влекут на дно морей с собой; С ужасным шумом ниспадая, Всю гору пеной обмывая, Они рождают гром глухой. Пловец чуть-чуть от страха дышит, Он мнит во ужасе, что слышит Циклопов в наковальню бой — И кит приближиться не смеет К подножью тех грозящих скал, К ним даже, кажется, робеет Коснуться разъяренный вал. Стихий надменный победитель, Сей камень как Атлант стоит небодержитель. Вотще Нептун своим трезубцем Его стремится сдвигнуть в хлябь. Смеется он громам и тучам, Эол, Нептун в борьбе с ним слаб. Плечами небо подпирая, Он стал на дне морском пятой И, грудь кремнисту выставляя, Зовет моря на бой. И бурные волны На вызов текут. Досадою полны, В него отвсюду неослабно бьют. И свищущие Аквилоны На шумных крылиях грозу к нему несут: Но ветры, волны, громы Его не потрясут! Их тщетен труд, Перуны в тучах потухают, Гром молкнет, ветры отлетают; Валы бока его ребристы опеняют, И с шумом вспять бегут. Я зрел: на сей громаде дикой Тысящелистный дуб стоял И около себя великой Шатер ветвями простирал. Глубоко тридцатью корнями В кремнистой почве утвержден, И день, и ночь борясь с ветрами, Противу их стал крепок он. Под ним покров свой находили Станицы многи птиц морских, Без опасенья гнезда вили В дуплах его, в ветвях густых. Столетья, мимо шед, дивились, Его маститу древность зря; Играла ли над ним румяная заря Иль серебристы мглы вокруг его носились. Но дни его гордыни длились Не вечно: ветр завыл, воздвиглися моря; Пучина вод надулась и вскипела, Густая с норда навалила мгла; Тогда, казалося, от страху обомлела До самых недр своих великая гора: На дубах листвия боязненно шептали, И птицы с криком в них укрытия искали, Един лишь пребыл тверд их рождший великан. Но буря сделалась еще, еще страшнее; Секома молньями ложилась ночь мрачнее, И гость ее, свирепый ураган, Стремя повсюду смерть, взрыл к тучам океан. Из сильных уст своих дыханием палящим Он хаос разливал по облакам гремящим, Волнуя и гоня и угнетая их. Дебелы трупы чуд морских, Ударами его на самом дне убитых, И части кораблей разбитых Метал он по водам. Могила влажная раззинулась пловцам, И страшно вдалеке им буря грохотала. Перунами она и тут и там сверкала, И часто вся гора являлась мне в огне… Но не мечтается ли мне? Вдруг с блеском молнии ударил гром ужасный И, раздроблен в щепы, лежит Тысящелистный дуб, сей сын холмов прекрасный! О тленности прискорбный вид! Не тако ль низится гордыня? Объемлет гору вящий страх, И в каменных ее сосцах Иссякли водопады… Еще боязненны туда кидаю взгляды, Ах, что… что вижу я! Громада та трещит: В широких ребрах расседаясь, Скалами страшными на части распадаясь. Она как будто бы от ужаса дрожит! — Землетрясение! дух, адом порожденный! Сей победитель волн, боец неодоленный, Который все стихии презирал, Против тебя не устоял: Он пал!.. Еще в уме своем я зрю его паденье: Удвоил океан тогда свое волненье, Удвоил вихрь свой свист, гром чаще слышен стал; Навстречу к молниям подземный огнь взлетал, Из недр растерзанных выскакивая горных. Уже в немногих глыбах черных, Которы из воды торчат И серный дым густой родят, Той величавые громады, Что нудила к себе всех плавателей взгляды, Остатки зрю. Она подобна есть царю, Который властию заятою гордится, Но славы истинной не тщится Делами добрыми стяжать, И Бога правды не страшится Неправдой раздражать! Но если б был знаком с своими должностями, Царь только над страстями, А пред законом раб; Великим истинно он назван был тогда б. Тогда б не лесть одна его увенчивала Нечистым, вянущим своим венцом, Сама бы истина Отечества отцом И добродетельным его именовала. Такого видели в Великом мы Петре И во второй Екатерине, Такого приобресть желаем, россы, ныне В новопоставленном у нас младом царе! Без добродетелей и впрямь земной владыка Есть та среди зыбей морских гора велика, Которой вышина и живописный вид Вдали хотя пловца пленяет и дивит, Но быстрых вод порыв, камения ужасны Для судна мирного его вблизи опасны. Блажен, кто в жизни океан На суднышке своем пустившись, И на мель не попав, к скалам не приразившись, Без многих сильных бурь до тех доходит стран, Где ждет его покой душевный! Но ждет того удел плачевный, Кто равен был тебе, низринутый колосс! Чем выше кто чело надменное вознес, Тем ниже упадает. Рука Сатурнова с лица земли сметает Людскую гордость, блеск и славу, яко прах. Напрасно мнят они в воздвигнутых столпах И в сводах каменных тьмулетней пирамиды Сберечь свои дела от злой веков обиды: Ко всем вещам как плющ привьется едкий тлен, И все есть добыча времен! Миры родятся, мрут — сей древен, тот юнеет; И им единая с червями участь спеет. Равно и нам! А мы, безумные! предавшись всем страстям, Бежим ко пагубе по скользким их путям. Зачем не держимся всегда златой средины, На коей всякий дар божественной судьбины Лишь в пользу служит, не во вред — Коль продолжительности нет Утехам жизненным, то станем осторожно И с мерою вкушать, чтобы продлить, коль можно, Срок жизни истинной, срок юных, здравых лет, Способностей, ума и наслаждений время, Когда нас не тягчит забот прискорбных бремя, Забавы, радости когда объемлют нас! Не слышим, как за часом час Украдкою от нас уходит; Забавы, радости уводит: А старость хладная и всех их уведет, И смерть застанет нас среди одних забот. Смерть!.. часто хищница сия, толико злая, Молению любви нимало не внимая, Жнет острием своей всережущей косы Достоинства, и ум, и юность, и красы! Во младости весеннем цвете Я друга сердцу потерял! Еще в своем двадцатом лете Прекрасну душу он являл. За милый нрав простой, за искренность сердечну Всяк должен был его, узнавши, полюбить; И, с ним поговорив, всяк склонен был открыть Себя ему всего, во всем, чистосердечно: Такую мог Филон доверенность вселить! Вид привлекательный, взор огненный, любезный, Склоняя пол к нему прелестный, Обещевал в любви успех; Веселость чистая была его стихия; Он думал: посвящу я дни свои младыя Любви и дружеству; жить буду для утех. Какой прекрасный план его воображенье Чертило для себя В сладчайшем упоенье: Природы простоту и сельску жизнь любя, Он выбрал хижинку, при коей садик с нивой, Чтоб в мирной тишине вести свой век счастливой. Всего прекрасного Филон любитель был, Так льзя ли, чтоб предмет во всем его достойной Чувствительного не пленил? И близ себя, в своей он хижине спокойной Уже имел драгой и редкой сей предмет! Теперь на свете кто блаженнее Филона? Ему не надобен ни скипетр, ни корона, Он Элисейску жизнь ведет! Увы, мечта! Филона нет!! Филона нет! — болезнь жестока Похитила его у нас. Зачем неумолимость рока Претила мне во оный час При смерти друга находиться? Зачем не мог я с ним впоследние проститься; Зачем не мог я в душу лить Ему при смерти утешенье, Не мог печальное увидеть погребенье И хладный труп его слезами оросить!.. К кончине ранней сей, увы, и неизбежной, Я так же б милого приуготовить мог, И из объятий дружбы нежной Его бы душу принял Бог. Когда, богиня непреклонна, Меня серпом своим пожнешь, О, будь тогда ко мне хоть мало благосклонна, И жизни нить моей тихонько перережь! Не дай, чтобы болезни люты В мои последние минуты Ослабили и плоть, и дух; До часу смерти рокового Пусть буду неприятель злого, А доброго усердный друг. Когда ж я, бедный, совращуся С прямого к истине пути; В туманах, на стезю порока заблужуся, — Тогда, о смерть! ко мне помощницей лети И силою меня ко благу обрати! Внемлю взывающих: все в мире вещи тленны, Не жалуйся, слепая тварь! Вечна материя, лишь формы переменны: Источник бытия, Вседвижитель, Всецарь, Есть вечная душа вселенной. А ты смирись пред ним, безмолвствуй, уповай, И с благодарностью участок свой вкушай!
Не унывайте, не падет
Аполлон Григорьев
Не унывайте, не падет В бореньи внутренняя сила: Она расширит свой полет, — Так воля рока ей сулила. И пусть толпа безумцев злых Над нею дерзостно глумится… Они падут… Лукавство их Пред солнцем правды обнажится. И их твердыни не спасут, Зане сам бог на брань восстанет, И утеснители падут, И человечество воспрянет… Угнетено, утомлено Борьбою с сильными врагами, Доселе плачет всё оно Еще кровавыми слезами. Но вы надейтесь… В чудных снах Оно грядущее провидит… Цветы провидит в семенах И гордо злобу ненавидит… Отриньте горе… Так светло Им сознана святая сила… И в сновидении чело Его сознанье озарило… Не говорит ли с вами бог В стремленьи к правде и блаженству? И жарких слез по совершенству Не дан ли вам святой залог? И не она ль, святая сила, В пути избранников вела, И власть их голосу дала, И их в пути руководила? Да! то она, — веет вам С высот предчувствие блаженства, И горней горных совершенства То близкий дух… Пусть не нам Увидеть, как святое пламя Преграды тесные пробьет… Но нам знаком орла полет, Но видим мы победы знамя. И скоро сила та зажжет На алтаре святого зданья Добра и правды вечный свет, И света яркое сиянье Ничьих очей не ослепит… И не загасит ослепленье Его огня… Но поклоненье Пред ним с любовью совершит! И воцарится вечный разум, И тени ночи убегут Его сияния — и разом Оковы все во прах падут. Тогда на целое созданье Сойдет божественный покой, Невозмутим уже борьбой И огражден щитом сознанья. Нам цель близка, — вперед, вперед! Ее лучи на нас сияют, И всё исчезнет и падет, Чем человечество страдает… И высоко, превыше гор, Взлетит оно, взмахнув крылами… Его не видит ли ваш взор Уже теперь между звездами? О, радость! — мы его сыны, И не напрасные усилья Творцом от века нам даны… Оно уж расправляет крылья, Оно летит превыше гор… О братья, зодчие!..Над нами Его не видит ли ваш взор Уже теперь между звездами?
Буря
Иван Саввич Никитин
Тучи идут разноцветной грядою по синему небу. Воздух прозрачен и чист. От лучей заходящего солнца Бора опушка горит за рекой золотыми огнями. В зеркале вод отразилися небо и берег, Гибкий, высокий тростник и ракит изумрудная зелень. Здесь чуть заметная зыбь ослепительно блещет от солнца, Там вон от тени крутых берегов вороненою сталью Кажется влага. Вдали полосою широкой, что скатерть, Тянется луг, поднимаются горы, мелькают в тумане Села, деревни, леса, а за ними синеется небо. Тихо кругом. Лишь шумит, не смолкая, вода у плотины; Словно и просит простора и ропщет, что мельнику служит, Да иногда пробежит ветерок по траве невидимкой, Что-то шепнет ей и, вольный, умчится далеко. Вот уж и солнце совсем закатилось, но пышет доселе Алый румянец на небе. Река, берега и деревья Залиты розовым светом, и свет этот гаснет, темнеет… Вот еще раз он мелькнул на поверхности дремлющей влаги, Вот от него пожелтевший листок на прибрежной осине Вдруг, как червонец, блеснул, засиял — и угас постепенно. Тени густеют. Деревья вдали принимать начинают Странные образы. Ивы стоят над водок»! как будто Думают что-то и слушают. Бор как-то смотрит угрюмо. Тучи, как горы, подъятые к небу невидимой силой, Грозно плывут и растут, и на них прихотливою грудой Башен, разрушенных замков и скал громоздятся обломки. Чу! Пахнул ветер! Пушистый тростник зашептал, закачался, Утки плывут торопливо к осоке, откуда-то с криком Чибис несется, сухие листы полетели с ракиты. Темным столбом закружилася пыль на песчаной дороге, Быстро, стрелою коленчатой молния тучи рассекла, Пыль поднялася густее, — и частою, крупною дробью Дождь застучал по зеленым листам; не прошло и минуты — Он превратился уж в ливень, и бор встрепенулся от бури, Что исполин, закачал головою своею кудрявой И зашумел, загудел, словно несколько мельниц огромных Начали разом работу, вращая колеса и камни. Вот все покрылось на миг оглушительным свистом, и снова Гул непонятный раздался* похожий на шум водопада. Волны, покрытые белою пеной, то к берегу хлынут, То побегут от него и гуляют вдали на свободе. Молния ярко блеснет, вдруг осветит и небо и землю, Миг — и опять все потонет во мраке, и грома удары Грянут, как выстрелы страшных орудий. Деревья со скрипом Гнутся и ветвями машут над мутной водою. Вот еще раз прокатился удар громовой — и береза На берег с треском упала и вся загорелась, как светоч. Любо глядеть на грозу! Отчего-то сильней в это время Кровь обращается в жилах, огнем загораются очи, Чувствуешь силы избыток и хочешь простора и воли! Слышится что-то родное в тревоге дремучего бора, Слышатся песни, и крики, и грозных речей отголоски… Мнится, что ожили богатыри старой матушки-Руси, С недругом в битве сошлись и могучие меряют силы… Вот темно-синяя туча редеет. На влажную землю Изредка падают капли дождя. Словно свечи, на небе Кое-где звезды блеснули. Порывистый ветер слабеет, Шум постепенно в бору замирает. Вот месяц поднялся, Кротким серебряным светом осыпал он бора вершину, И, после бури, повсюду глубокая тишь воцарилась, Небо по-прежнему смотрит с любовью на землю.
Скала
Константин Аксаков
Скала наклонилась над бездной морской И в воды отважно глядится; На ней, недовольный долин красотой, Орёл бурнокрылый гнездится. Её обвивает волнистая мгла, И, в сизом покрове тумана, Стоит, чуть видна, вековая скала, Как призрак бойца-великана. Печально выл ветер, и мраки легли На землю густым покрывалом, Неслись на скалу и взлетали валы — Скала им в ответ напевала: «Бейся, море, со мной, мой старинный злодей: Высылай своих ратников шумных! Их напор встречу я твёрдой грудью моей И назад отобью их, безумных! Не прокатится вал по моим раменам, Не омоет высокой вершины — Я стою — не боюсь — и назло временам, И назло твоей злобе старинной. День придёт, может быть, так угодно судьбе, На последнюю битву я стану, И паду я в борьбе, но паденьем тебе Нанесу я смертельную рану Глубоко, глубоко — до песчаного дна, Не засыплешь своими песками! Широко, широко — не сольётся она, Не замоешь своими волнами!» Настал грозный час, и две тучи сошлись, И надулося гневное море, И воздух, и воды, и огнь собрались, И горе противнику, горе! Скала уперлась и готова на бой — Небесный палит её пламень, С чела её льётся поток дождевой И волны взбегают на камень! Но буря сильнее, сильнее, и вот, Дитя первобытной природы, Скала заскрипела, качнулась вперёд — И рухнула в бурные воды! Удар был ужасен, и, в пыль раздробясь, Всё море на воздух взлетело; На дне его гордо скала улеглась, Любуясь на славное дело; Но море, вошедши в пределы свои, Волнение бури смирило, Собрало опять голубые струи И в цельное зеркало слило. И солнце взошло на лазоревый свод И, мир озаряя лучами, На чистой и гладкой поверхности вод Гляделось опять с небесами.
Аквилон
Козьма Прутков
В память г. БенедиктовуС сердцем грустным, с сердцем полным, Дувр оставивши, в Кале Я по ярым, гордым волнам Полетел на корабле.То был плаватель могучий, Крутобедрый гений вод, Трехмачтовый град пловучий, Стосаженный скороход. Он, как конь донской породы, Шею вытянув вперед, Грудью сильной режет воды, Грудью смелой в волны прет. И, как сын степей безгранных, Мчится он поверх пучин На крылах своих пространных, Будто влажный сарацин. Гордо волны попирает Моря страшный властелин, И чуть-чуть не досягает Неба чудный исполин. Но вот-вот уж с громом тучи Мчит Борей с полнощных стран. Укроти свой бег летучий, Вод соленых ветеран!.. Нет! гигант грозе не внемлет; Не страшится он врага. Гордо голову подъемлет, Вздулись верви и бока, И бегун морей высокий Волнорежущую грудь Пялит в волны и широкий Прорезает в море путь.Восшумел Борей сердитый, Раскипелся, восстонал; И, весь пеною облитый, Набежал девятый вал. Великан наш накренился, Бортом воду зачерпнул; Парус в море погрузился; Богатырь наш потонул…И страшный когда-то ристатель морей Победную выю смиренно склоняет: И с дикою злобой свирепый Борей На жертву тщеславья взирает.И мрачный, как мрачные севера ночи, Он молвит, насупивши брови на очи: «Все водное — водам, а смертное — смерти; Все влажное — влагам, а твердое — тверди!»И, послушные веленьям, Ветры с шумом понеслись, Парус сорвали в мгновенье; Доски с треском сорвались. И все смертные уныли, Сидя в страхе на досках, И неволею поплыли, Колыхаясь на волнах.Я один, на мачте сидя, Руки мощные скрестив, Ничего кругом не видя, Зол, спокоен, молчалив. И хотел бы я во гневе, Морю грозному в укор, Стих, в моем созревшем чреве, Изрыгнуть водам в позор! Но они с немой отвагой, Мачту к берегу гоня, Лишь презрительною влагой Дерзко плескают в меня.И вдруг, о спасенье своем помышляя, Заметив, что боле не слышен уж гром, Без мысли, но с чувством на влагу взирая, Я гордо стал править веслом.
Элегия (В тени громад снеговершинных)
Николай Языков
(И. П. Постникову)В тени громад снеговершинных, Суровых, каменных громад Мне тяжело от дум кручинных: Кипит, шумит здесь водопад, Кипит, шумит он беспрестанно, Он усыпительно шумит! Безмолвен лес и, постоянно Пуст, и невесело глядит; А, вон охлопья серой тучи, Цепляясь за лес, там и сям, Ползут пушисты и тягучи Вверх к задремавшим небесам. Ах, горы, горы! Прочь скорее От них домой! Не их я сын! На Русь! Там сердцу веселее В виду смеющихся долин!
Горы ночью
Петр Вяземский
(Дорогою)Морского берега стена сторожевая, Дающая отбой бушующим волнам, В лазурной глубине подошву омывая, Ты гордую главу возносишь к облакам. Рукой неведомой иссеченные горы, С их своенравною и выпуклой резьбой! Нельзя от них отвлечь вперившиеся взоры, И мысль запугана их дикой красотой. Здесь в грозной прелести могуществом и славой Природа царствует с первоначальных дней; Здесь стелется она твердыней величавой, И кто помериться осмелился бы с ней? Уж внятно, кажется, природа человеку Сказала: здесь твоим наездам места нет, Здесь бурям и орлам одним испокон веку Раздолье и простор! А ты будь домосед. Но смертный на земле есть гость неугомонный, Природы-матери он непослушный сын; Он с нею борется, и волей непреклонной Он хочет матери быть полный властелин. Крамольный сын, ее он вызывает к бою; Смельчак, пробил ее он каменную грудь, Утесам он сказал: раздвиньтесь предо мною И прихотям моим свободный дайте путь! И с русской удалью, татарски-беззаботно, По страшным крутизнам во всю несемся прыть, И смелый лозунг наш в сей скачке поворотной: То be or not to be — иль быть, или не быть.. Здесь пропасть, там обрыв: всё трынь-трава, всё сказки! Валяй, ямщик, пока не разрешен вопрос: Иль в море выскочим из скачущей коляски, Иль лбом на всем скаку ударимся в утес!
Между скал
Владимир Бенедиктов
Белело море млечной пеной. Татарский конь по берегу мчал Меня к обрывам страшных скал Меж Симеисом и Лименой, И вот — они передо мной Ужасной высятся преградой; На камне камень вековой; Стена задвинута стеной; Громада стиснута громадой; Скала задавлена скалой. Нагромоздившиеся глыбы Висят, спираясь над челом, И дико брошены кругом Куски, обломки и отшибы; А время, став на их углы, Их медленно грызет и режет: Здесь слышен визг его пилы, Его зубов здесь слышен скрежет. Здесь бог, когда живую власть Свою твореньем он прославил, Хаоса дремлющего часть На память смертному оставил. Зияют челюсти громад; Их ребра высунулись дико, А там — под ними — вечный ад, Где мрак — единственный владыко; И в этой тьме рад — рад ездок, Коль чрез прорыв междуутесный Кой — где мелькает светоносный Хоть скудный неба лоскуток. А между тем растут преграды, Все жмутся к морю скал громады, И поперек путь узкий мой Вдруг перехвачен: нет дороги! Свернись, мой конь, ползи змеей, Стели раскидистые ноги, Иль в камень их вонзай! — Идет; Подковы даром не иступит; Опасный встретив переход, Он станет — оком поведет — Подумает — и переступит, — И по осколкам роковым, В скалах, чрез их нависший купол, Копытом чутким он своим Дорогу верную нащупал. Уже я скалы миновал; С конем разумным мы летели; Ревел Евксин, валы белели, И гром над бездной рокотал. Средь ярких прелестей созданья Взгрустнулось сердцу моему: Оно там жаждет сочетанья; Там тяжко, больно одному. Но, путник, ежели порою В сей край обрывов и стремнин Закинут будешь ты судьбою, — Здесь — прочь от людей! Здесь будь один! Беги сопутствующих круга, Оставь избранницу любви, Оставь наперсника и друга, От сердца сердце оторви! С священным трепетом ты внидешь В сей новый мир, в сей дивный свет: Громады, бездны ты увидишь, Но нет земли и неба нет; Благоговенье трисвятое В тебя прольется с высоты, И коль тогда здесь будут двое, То будут только — бог и ты.
Предгорье
Вячеслав Всеволодович
Эта каменная глыба, как тиара, возлегла На главу в толпе шеломов, и над ней клубится мгла. Этой церкви ветхий остов (плющ зеленый на стенах)— Пред венчанным исполином испостившийся монах.И по всем путям — обетных, тонких тополей четы; На урочищах — Мадонны, у распутия — Христы. Что ни склон — голгофа Вакха: крест объятий простерев, Виноград распяли мощи обезглавленных дерев.Пахнет мятой; под жасмином быстрый ключ бежит с холма, И зажмурились от солнца, в розах, старые дома. Здесь, до края вод озерных, — осязаемый предел; Там — лазурь одна струится, мир лазурью изомлел.Я не знаю, что сулит мне, но припомнилась родной Сень столетняя каштанов над кремнистой крутизной; И с высот знакомых вижу вновь раздельным водосклон Рек души, текущих в вечность — и в земной, старинный сон.
Другие стихи этого автора
Всего: 280Авдотье Павловне Баумгартен
Владимир Бенедиктов
С дней юных вашего рожденья День благодатный мне знаком — И вот — я с данью поздравленья Теперь иду к вам стариком, Пишу больной, но дух не тужит, В расстройстве только плоть моя, А стих мне верен, рифма служит, И прежний ваш поклонник — я. Мной жизни выдержана проба, —Я и теперь всё ваш, близ гроба, Измены не было. — Не раз В движенье жизненного круга Почетного названья друга Я удостоен был от вас, — И это лестное названье Всегда всего дороже мне; Ему ношу я оправданье В душе, вам преданной вполне, Как и тогда, как я был молод. Я охладел, но коль вредит Иному чувству этот холод, То чувство дружбы он крепит, А это чувство много силы Дает мне и в дверях могилы, —С ним вам несу на много лет Живой заздравный мой привет.
Несчастный жар страдальческой любви
Владимир Бенедиктов
Пиши, поэт! Слагай для милой девы Симфонии сердечные свои! Переливай в гремучие напевы Несчастный жар страдальческой любви! Чтоб выразить отчаянные муки, Чтоб весь твой огнь в словах твоих изник,- Изобретай неслыханные звуки, Выдумывай неведомый язык! И он поет. Любовью к милой дышит Откованный в горниле сердца стих. Певец поэт — она его не слышит; Он слезы льет — она не видит их. Когда ж молва, все тайны расторгая, Песнь жаркую по свету разнесет И, может быть, красавица другая Прочувствует ее, не понимая, Она ее бесчувственно поймет. Она пройдет, измерит без раздумья Всю глубину поэта тяжких дум; Ее живой быстро-летучий ум Поймет язык сердечного безумья,- И, гордого могущества полна, Перед своим поклонником, она На бурный стих порой ему укажет, Где вся душа, вся жизнь его горит, С улыбкою: «Как это мило!» — скажет И, легкая, к забавам улетит. А ты ступай, мечтатель неизменный, Вновь расточать бесплатные мечты! Иди опять красавице надменной Ковать венец, работник вдохновенный, Ремесленник во славу красоты!
Поэту
Владимир Бенедиктов
Когда тебе твой путь твоим указан богом — Упорно шествуй вдаль и неуклонен будь! Пусть критик твой твердит в суде своем убогом, Что это — ложный путь! Пускай враги твои и нагло и упрямо За то тебя бранят всем скопищем своим, Что гордый твой талант, в бореньях стоя прямо, Не кланяется им; За то, что не подвел ты ни ума, ни чувства Под мерку их суда и, обойдя судей, Молился в стороне пред алтарем искусства Святилищу идей! Доволен своего сознанья правосудьем, Не трогай, не казни их мелкого греха И не карай детей бичующим орудьем Железного стиха! Твое железо — клад. Храни его спокойно! Пускай они шумят! Молчи, терпи, люби! И, мелочь обходя, с приличием, достойно Свой клад употреби! Металл свой проведи сквозь вечное горнило: Сквозь пламень истины, добра и красоты — И сделай из него в честь господу кадило, Где б жег свой ладан ты. И с молотом стиха над наковальней звездной Не преставай ковать, общественный кузнец, И скуй для доблести венец — хотя железный, Но всех венцов венец! Иль пусть то будет — плуг в браздах гражданской нивы, Иль пусть то будет — ключ, ключ мысли и замок, Иль пусть то будет — меч, да вздрогнет нечестивый Ликующий порок! Дороже золота и всех сокровищ Креза Суровый сей металл, на дело данный нам, Не трать же, о поэт, священного железа На гвозди эпиграмм! Есть в жизни крупные обидные явленья, — Противу них восстань,— а детский визг замрет Под свежей розгою общественного мненья, Которое растет.
Ревность
Владимир Бенедиктов
Есть чувство адское: оно вскипит в крови И, вызвав демонов, вселит их в рай любви, Лобзанья отравит, оледенит обьятья, Вздох неги превратит в хрипящий вопль проклятья, Отнимет все — и свет, и слезы у очей, В прельстительных власах укажет свитых змей, В улыбке алых уст — геенны осклабленье И в легком шепоте — ехиднино шипенье. Смотрите — вот она! — Усмешка по устам Ползет, как светлый червь по розовым листам. Она — с другим — нежна! Увлажены ресницы; И взоры чуждые сверкают, как зарницы, По шее мраморной! Как молнии, скользят По персям трепетным, впиваются, язвят, По складкам бархата медлительно струятся И в искры адские у ног ее дробятся, То брызжут ей в лицо, то лижут милый след. Вот — руку подала!.. Изменницы браслет Не стиснул ей руки… Уж вот ее мизинца Коснулся этот лев из модного зверинца С косматой гривою! — Зачем на ней надет Сей ненавистный мне лазурный неба цвет? Условья нет ли здесь? В вас тайных знаков нет ли, Извинченных кудрей предательные петли? Вы, пряди черных кос, задернутые мглой! Вы, верви адские, облитые смолой, Щипцами демонов закрученные свитки! Снаряды колдовства, орудья вечной пытки!
Прости
Владимир Бенедиктов
Прости! — Как много в этом звуке Глубоких тайн заключено! Святое слово! — В миг разлуки Граничит с вечностью оно. Разлука… Где ее начало? В немом пространстве без конца Едва «да будет» прозвучало Из уст божественных творца, Мгновенно бездна закипела, Мгновенно творческий глагол Черту великого раздела В хаосе дремлющем провел. Сей глас расторгнул сочетанья, Стихии рознял, ополчил, И в самый первый миг созданья С землею небо разлучил, И мраку бездны довременной Велел от света отойти,- И всюду в первый день вселенной Промчалось грустное «прости». С тех пор доныне эти звуки Идут, летят из века в век, И, брошенный в юдоль разлуки, Повит страданьем человек.С тех пор как часто небо ночи Стремит в таинственной дали Свои мерцающие очи На лоно сумрачной земли И, к ней объятья простирая, В свой светлый край ее манит! Напрасно,- узница родная В оковах тяжести скорбит. Заря с востока кинет розы — Росой увлажатся поля; О, это слезы, скорби слезы,- В слезах купается земля. Давно в века уходят годы И в вечность катятся века, Все так же льется слез природы Неистощимая река!Прости! Прости! — Сей звук унылый Дано нам вторить каждый час И, наконец — в дверях могилы,- Его издать в последний раз; И здесь, впервые полон света, Исходит он, как новый луч, Как над челом разбитых туч Младая радуга завета, И смерть спешит его умчать, И этот звук с одра кончины, Здесь излетев до половины, Уходит в небо дозвучать,- И, повторен эдемским клиром И принят в небе с торжеством, Святой глагол разлуки с миром — Глагол свиданья с божеством!
Чёрные очи
Владимир Бенедиктов
Как могущественна сила Черных глаз твоих, Адель! В них бесстрастия могила И блаженства колыбель. Очи, очи — оболщенье! Как чудесно вы могли Дать небесное значенье Цвету скорбному земли!Прочь, с лазурными глазами Дева-ангел. Ярче дня Ты блестишь, но у меня Ангел с черными очами. Вы, кому любовь дано Пить очей в лазурной чаше,- Будь лазурно небо ваше! У меня — оно черно. Вам — кудрей руно златое, Други милые! Для вас Блещет пламя голубое В паре нежных, томных глаз. Пир мой блещет в черном цвете, И во сне и наяву Я витаю в черном свете, Черным пламенем живу. Пусть вас тешит жизни сладость В ярких красках и цветах,- Мне мила, понятна радость Только в траурных очах. Полдень катит волны света — Для других все тени прочь, Предо мною ж все простерта Глаз Адели черна ночь.Вот — смотрю ей долго в очи, Взором в мраке их тону, Глубже, глубже — там одну Вижу искру в бездне ночи. Как блестящая чудна! То трепещет, то затихнет, То замрет, то пуще вспыхнет, Мило резвится она. Искра неба в женском теле — Я узнал тебя, узнал, Дивный блеск твой разгадал: Ты — душа моей Адели! Вот, блестящая, взвилась, Прихотливо поднялась, Прихотливо подлетела К паре черненьких очей И умильно посмотрела В окна храмины своей; Тихо влагой в них плеснула. Тихо вглубь опять порхнула, А на черные глаза Накатилась и блеснула, Как жемчужина, слеза.Вот и ночь. Средь этой ночи Черноты ее черней Дивно блещут черны очи Тайным пламенем страстей. Небо мраком обложило, Дунул ветер, из-за туч Лунный вырезался луч И, упав на очи милой, На окате их живом Брызнул мелким серебром. Девы грудь волнообразна, Ночь тиха, полна соблазна…Прочь, коварная мечта! Нет, Адель, живи чиста! Не довольно ль любоваться На тебя, краса любви, И очами погружаться В очи черные твои, Проницать в их мглу густую И высматривать в тиши Неба искру золотую, Блестку ангельской души?
Я знаю, люблю я бесплодно
Владимир Бенедиктов
Я знаю, — томлюсь я напрасно, Я знаю, — люблю я бесплодно, Ее равнодушье мне ясно, Ей сердце мое — неугодно.Я нежные песни слагаю, А ей и внимать недосужно, Ей, всеми любимой, я знаю, Мое поклоненье не нужно.Решенье судьбы неизбежно. Не так же ль средь жизненной битвы Мы молимся небу смиренно, — А нужны ли небу молитвы?Над нашею бренностью гибкой, Клонящейся долу послушно, Стоит оно с вечной улыбкой И смотрит на нас равнодушно, —И, видя, как смертный склоняет Главу свою, трепетный, бледный, Оно неподвижно сияет, И смотрит, и думает: «Бедный!»И мыслю я, пронят глубоко Сознаньем, что небо бесстрастно: Не тем ли оно и высоко? Не тем ли оно и прекрасно?
К женщине
Владимир Бенедиктов
К тебе мой стих. Прошло безумье! Теперь, покорствуя судьбе, Спокойно, в тихое раздумье Я погружаюсь о тебе, Непостижимое созданье! Цвет мира — женщина — слиянье Лучей и мрака, благ и зол! В тебе явила нам природа Последних тайн своих символ, Грань человеческого рода Тобою перст ее провел. Она, готовя быт мужчины, Глубоко мыслила, творя, Когда себе из горсти глины Земного вызвала царя; Творя тебя, она мечтала, Начальным звукам уст своих Она созвучья лишь искала И извлекла волшебный стих. Живой, томительный и гибкой Сей стих — граница красоты, Сей стих с слезою и с улыбкой, С душой и сердцем — это ты! В душе ты носишь свет надзвездный, А в сердце пламенную кровь — Две дивно сомкнутые бездны, Два моря, слитые в любовь. Земля и небо сжали руки И снова братски обнялись, Когда, познав тоску разлуки, Они в груди твоей сошлись, Но демон их расторгнуть хочет, И в этой храмине красот Земля пирует и хохочет, Тогда как небо слезы льет. Когда ж напрасные усилья Стремишь ты ввысь — к родной звезде, Я мыслю: бедный ангел, где Твои оторванные крылья? Я их найду, я их отдам Твоим небесным раменам… Лети!.. Но этот дар бесценный Ты захотела ль бы принять И мир вещественности бренной На мир воздушный променять? Нет! Иль с собой в край жизни новой Дары земли, какие есть, Взяла б ты от земли суровой, Чтобы туда их груз свинцовый На нежных персях перенесть! Без обожаемого праха Тебе и рай — обитель страха, И грустно в небе голубом: Твой взор, столь ясный, видит в нем Одни лазоревые степи; Там пусто — и душе твоей Земные тягостные цепи Полета горнего милей! О небо, небо голубое! Очаровательная степь! Разгул, раздолье вековое Блаженных душ, сорвавших цепь! Там млечный пояс, там зарница, Там свет полярный — исполин, Там блещет утра багряница, Там ездит солнца колесница, Там бродит месяц — бедуин, Там идут звезды караваном, Там, бросив хвост через зенит, Порою вихрем — ураганом Комета бурная летит. Там, там когда-то в хоре звездном, Неукротим, свободен, дик, Мой юный взор, скользя по безднам, Встречал волшебный женский лик; Там образ дивного созданья Сиял мне в сумрачную ночь, Там… Но к чему воспоминанья? Прочь, возмутительные, прочь! Широко, ясно небо Божье,- Но ты, повитая красой, Тебе земля, твое подножье, Милей, чем свод над головой! Упрека нет,- такая доля Тебе, быть может, суждена; Твоя младенческая воля Чертой судеб обведена. Должна от света ты зависеть, Склоняться, падать перед ним, Чтоб, может быть, его возвысить Паденьем горестным твоим; Должна и мучиться и мучить, Сливаться с бренностью вещей, Чтоб тяжесть мира улетучить Эфирной легкостью твоей; Не постигая вдохновенья, Его собой воспламенять И строгий хлад благоговенья Слезой сердечной заменять; Порою на груди безверца Быть всем, быть верой для него, Порою там, где кету сердца, Его создать из ничего, Бездарному быть божьим даром; Уму надменному назло, Отринув ум, с безумным жаром Лобзать безумное чело; Порой быть жертвою обмана, Мольбы и вопли отвергать, Венчать любовью истукана И камень к сердцу прижимать. Ты любишь — нет тебе укора! В нас сердце, полное чудес, И нет земного приговора Тебе, посланнице небес! Не яркой прелестью улыбки Ты искупать должна порой Свои сердечные ошибки, Но мук ужасных глубиной, Томленьем, грустью безнадежной Души, рожденной для забав И небом вложенной так нежно В телесный, радужный состав. Жемчужина в венце творений! Ты вся любовь; все дни твои — Кругом извитые ступени Высокой лестницы любви! Дитя, ты пьешь святое чувство На персях матери, оно Тобой в глубокое искусство Нежнейших ласк облечено. Ты дева юная, любовью, Быть может, новой ты полна; Ты шепчешь имя изголовью, Забыв другие имена, Таишь восторг и втайне плачешь, От света хладного в груди Опасный пламень робко прячешь И шепчешь сердцу: погоди! Супруга ты,- священным клиром Ты в этот сан возведена; Твоя любовь пред целым миром Уже открыта, ты — жена! Перед лицом друзей и братий Уже ты любишь без стыда! Тебя супруг кольцом объятий Перепоясал навсегда; Тебе дано его покоить, Судьбу и жизнь его делить, Его все радости удвоить, Его печали раздвоить. И вот ты мать переселенца Из мрачных стран небытия — Весь мир твой в образе младенца Теперь на персях у тебя; Теперь, как в небе беспредельном, Покоясь в лоне колыбельном, Лежит вселенная твоя; Ее ты воплям чутко внемлешь, Стремишься к ней — и посреди Глубокой тьмы ее подъемлешь К своей питательной груди, И в этот час, как все в покое, В пучине снов и темноты, Не спят, не дремлют только двое: Звезда полночная да ты! И я, возникший для волнений, За жизнь собратий и свою Тебе венец благословений От всех рожденных подаю!
Ель и берёза
Владимир Бенедиктов
Пред мохнатой елью, средь златого лета, Свежей и прозрачной зеленью одета, Юная береза красотой хвалилась, Хоть на той же почве и она родилась. Шепотом лукавым с хитрою уклонкой «Я,- лепечет,- видишь — лист имею тонкой, Цвет моей одежды — нежный, самый модный, Кожицею белой ствол мой благородный Ловко так обтянут; ты ж своей иглою Колешь проходящих, пачкаешь смолою, На коре еловой, грубой, чешуистой, Между темных трещин мох сидит нечистый… Видишь — я бросаю в виде легкой сетки Кружевные тени. Не мои ли ветки Вяжут в мягкий веник, чтоб средь жаркой ванны От него струился пар благоуханный? В духов день березку ставят в угол горниц, Вносят в церковь божью, в келий затворниц. От тебя ж отрезки по дороге пыльной Мечут, устилая ими путь могильный, И где путь тот грустный ельником означат, Там, идя за гробом, добры люди плачут». Ель, угрюмо стоя, темная, молчала И едва верхушкой на ту речь качала. Вдруг ударил ветер с ревом непогоды, Пыль столбом вскрутилась, взволновались воды,- Так же все стояла ель не беспокоясь, Гибкая ж береза кланялась ей в пояс. Осень хвать с налету и зима с разбега,- Ель стоит преважно в пышных хлопьях снега И белеет светом, и чернеет тьмою Риз темно-зеленых — с белой бахромою, С белыми кистями, с белою опушкой, К небу подымаясь гордою верхушкой; Бедная ж береза, донага раздета, Вид приемлет тощий жалкого скелета.
Кудри
Владимир Бенедиктов
Кудри девы-чародейки, Кудри — блеск и аромат, Кудри — кольца, струйки, змейки, Кудри — шелковый каскад! Вейтесь, лейтесь, сыпьтесь дружно, Пышно, искристо, жемчужно! Вам не надобен алмаз: Ваш извив неуловимый Блещет краше без прикрас, Без перловой диадемы; Только роза — цвет любви, Роза — нежности эмблема — Красит роскошью эдема Ваши мягкие струи. Помню прелесть пирной ночи, — Живо помню я, как вы, Задремав, чрез ясны очи Ниспадали с головы; В ароматной сфере бала, При пылающих свечах, Пышно тень от вас дрожала На груди и на плечах; Ручка нежная бросала Вас небрежно за ушко, Грудь у юношей пылала И металась высоко. Мы, смущенные, смотрели, — Сердце взорами неслось, Ум тускнел, уста немели, А в очах сверкал вопрос: «Кто ж владелец будет полный Этой россыпи златой? Кто-то будет эти волны Черпать жадною рукой? Кто из нас, друзья-страдальцы, Будет амвру их впивать, Навивать их шелк на пальцы, Поцелуем припекать, Мять и спутывать любовью И во тьме по изголовью Беззаветно рассыпать?»Кудри, кудри золотые, Кудри пышные, густые — Юной прелести венец! Вами юноши пленялись, И мольбы их выражались Стуком пламенных сердец; Но, снедаемые взглядом И доступны лишь ему, Вы ручным бесценным кладом Не далися никому: Появились, порезвились — И, как в море вод хрусталь, Ваши волны укатились В неизведанную даль!
Люблю тебя
Владимир Бенедиктов
«Люблю тебя» произнести не смея, «Люблю тебя!» — я взорами сказал; Но страстный взор вдруг опустился, млея, Когда твой взор суровый повстречал. «Люблю тебя!» — я вымолвил, робея, Но твой ответ язык мой оковал; Язык мой смолк, и взор огня не мечет, А сердце все «люблю тебя» лепечет.И звонкое сердечное биенье Ты слышишь — так, оно к тебе дошло; Но уж твое сердитое веленье Остановить его не возмогло… Люблю тебя! И в месть за отверженье, Когда-нибудь, безжалостной назло, Когда и грудь любовию отдышит, Мое перо «люблю тебя» напишет.
Москва
Владимир Бенедиктов
День гас, как в волны погружались В туман окрестные поля, Лишь храмы гордо возвышались Из стен зубчатого Кремля. Одета ризой вековою, Воспоминания полна, Явилась там передо мною Страны родимой старина. Когда над Русью тяготело Иноплеменное ярмо И рабство резко впечатлело Свое постыдное клеймо, Когда в ней распри возникали, Князья, забыв и род и сан, Престолы данью покупали, В Москве явился Иоанн. Потомок мудрый Ярослава Крамол порывы обуздал, И под единою державой Колосс распадшийся восстал, Соединенная Россия, Изведав бедствия оков Неотразимого Батыя, Восстала грозно на врагов. Почуя близкое паденье, К востоку хлынули орды, И их кровавые следы Нещадно смыло истребленье. Потом и Грозный, страшный в брани, Надменный Новгород смирил И за твердынями Казани Татар враждебных покорил. Но, жребий царства устрояя, Владыка грозный перешел От мира в вечность, оставляя Младенцу-сыну свой престол; А с ним, в чаду злоумышлений Бояр, умолк закона глас — И, жертва тайных ухищрений, Младенец царственный угас. Тогда, под маскою смиренья Прикрыв обдуманный свой ков, Взошел стезею преступленья На трон московский Годунов. Но власть, добытая коварством, Шатка, непрочен чуждый трон, Когда, поставленный над царством, Попран наследия закон; Борис под сению державной Недолго бурю отклонял: Венец, похищенный бесславно, С главы развенчанной упал… Тень убиенного явилась В нетленном саване молвы — И кровь ручьями заструилась По стогнам страждущей Москвы, И снова ужас безналичий Витал над русскою землей,- И снова царству угрожали Крамолы бранною бедой. Как божий гнев, без укоризны Народ все бедствия сносил И о спасении отчизны Творца безропотно молил, И не напрасно,- провиденье, Источник вечного добра, Из праха падших возрожденье Явило в образе Петра. Посланник боговдохновенный, Всевышней благости завет, Могучей волей облеченный, Великий рек: да будет свет В стране моей,- и Русь прозрела; В ряду его великих дел Звезда счастливая блестела — И мрак невежества редел. По мановенью исполина, Кругом — на суше и морях — Обстала стройная дружина, Неотразимая в боях, И, оперенные громами, Орлы полночные взвились,- И звуки грома меж строями В подлунной славой раздались. Так царство русское восстало! Так провиденье, средь борьбы Со мглою света, совершало Законы тайные судьбы! Так, славу Руси охраняя, Творец миров, зиждитель сил Бразды державные вручил Деснице мощной Николая! Престольный град! так я читал Твои заветные преданья И незабвенные деянья Благоговейно созерцал!