Брюсов Валерий Яковлевич

В московском доме, полном книг и научных разговоров, на свет появился мальчик, которому суждено было изменить всю русскую поэзию. Будущий символист рос среди запаха пыльных фолиантов и шелеста страниц — кажется, библиотека стала для него родной стихией едва ли не раньше, чем родительский дом. В четыре года он уже свободно читал, а чуть позже, пока другие дети гоняли мяч во дворе, Валерий часами вчитывался в биографии великих, погружался в романы и научные трактаты. О сказках и мистике родные говорить запрещали, зато о Дарвине и принципах материализма он знал раньше, чем начал уверенно умножать числа. Из всех классиков в их доме почему-то берегли только Некрасова, других — ни Толстого, ни Тургенева, ни даже Пушкина — маленький Валерий почти не открывал.

Впрочем, от художественной литературы его не отталкивало ничто: он одинаково увлекался и бульварными романами, и научными опытами. Первую комедию, смешную пьесу о лягушке, он сочинил в дошкольном возрасте, между домашними химическими экспериментами. Представить себе, как усердно этот мальчик заполнял толстые тетради стихами и прозой, несложно — он сам вспоминал: «Я писал так много, что набирались громадные пакеты исписанной бумаги».

Когда Валерию исполнилось одиннадцать, его приняли в частную гимназию Креймана — сразу во второй класс, чтобы не томился среди малышей. Друзей у него почти не было, с ровесниками он не ладил: вечная задумчивость и страсть к книгам делали его чужим среди шумных гимназистов. Но постепенно нашлись те, кто тоже тянулся к чтению. Вместе они начали издавать рукописный журнал — «Начало». Там юный Брюсов пробовал себя в разных жанрах: сочинял стихи, рассказы, переводил античных поэтов, а иногда и современных. Правда, первой его публикацией стало нечто совсем прозаическое — в тринадцать лет он написал статью для журнала «Русский спорт» о тотализаторе на скачках.

Журнал держался несколько лет, пока не угас юношеский запал. А когда Брюсову исполнилось шестнадцать, он снова взялся за редакторство — на этот раз выпустил школьный «Листок V класса». Газета позволяла ему высказываться свободно, но так и привлекла неприятности: слишком дерзкая критика гимназических порядков вынудила его перевестись в другую школу, к Поливанову.

В 1890-х годах в жизни поэта случился настоящий поворот. Он открыл для себя Пушкина, а вместе с ним — французских символистов: Бодлера, Верлена, Малларме. В 1893 году он даже осмелился написать письмо самому Верлену, с дерзким заявлением: мол, я — основатель русского символизма. В том же году Брюсов сочинил драму «Декаденты (Конец столетия)» — в ней переплелись судьбы французского поэта и собственные размышления о времени.

Поступив на историко-филологический факультет Московского университета, он с неутолимой жаждой поглощал всё подряд: историю, философию, эстетику, языки. «Если бы мне жить сто жизней, они не насытили бы всей жажды познания, которая сжигает меня», — признавался он в дневнике. Иногда казалось, что ему не хватает земного времени, чтобы перечитать всех любимых авторов в оригинале.

Уже на втором курсе Брюсов решился на дерзкий шаг — издал свой первый сборник «Chefs d’oeuvre» («Шедевры»). В предисловии он честно написал: мол, современники меня не поймут, но книга адресована вечности и искусству. Критика встретила эту работу скептически, кто-то даже посмеивался над громким названием. Но Брюсова это не остановило. Через два года выходит новое собрание — «Это — я», где зазвуч