Товарищ Ракитов
В открытой машине его привезли. И крепкие руки у нашего дома Хватают меня. Высоко от земли Плечо председателя облисполкома. Весёлым в то утро он был чересчур И празднично слишком белела рубаха. Авто распугало кудахтавших кур. Сижу на коленях у гостя без страха. Но страх в мою душу проникнет потом. И в памяти долго рубаха белела Того, кого вскоре объявят врагом Народа за некое чёрное дело. А он педагогов собрал в облоно И дал указанье в последней беседе: «Что будет – то будет. Но вы всё равно Разумное, доброе, вечное сейте!»
Похожие по настроению
Митинг
Александр Александрович Блок
Он говорил умно и резко, И тусклые зрачки Метали прямо и без блеска Слепые огоньки. А снизу устремлялись взоры От многих тысяч глаз, И он не чувствовал, что скоро Пробьет последний час. Его движенья были верны, И голос был суров, И борода качалась мерно В такт запыленных слов. И серый, как ночные своды, Он знал всему предел. Цепями тягостной свободы Уверенно гремел. Но те, внизу, не понимали Ни чисел, ни имен, И знаком долга и печали Никто не заклеймен. И тихий ропот поднял руку, И дрогнули огни. Пронесся шум, подобный звуку Упавшей головни. Как будто свет из мрака брызнул, Как будто был намек… Толпа проснулась. Дико взвизгнул Пронзительный свисток. И в звоны стекол перебитых Ворвался стон глухой, И человек упал на плиты С разбитой головой. Не знаю, кто ударом камня Убил его в толпе, И струйка крови, помню ясно, Осталась на столбе. Еще свистки ломали воздух, И крик еще стоял, А он уж лег на вечный отдых У входа в шумный зал… Но огонек блеснул у входа… Другие огоньки… И звонко брякнули у свода Взведенные курки. И промелькнуло в беглом свете, Как человек лежал, И как солдат ружье над мертвым Наперевес держал. Черты лица бледней казались От черной бороды, Солдаты, молча, собирались И строились в ряды. И в тишине, внезапно вставшей, Был светел круг лица, Был тихий ангел пролетавший, И радость — без конца. И были строги и спокойны Открытые зрачки, Над ними вытянулись стройно Блестящие штыки. Как будто, спрятанный у входа За черной пастью дул, Ночным дыханием свободы Уверенно вздохнул.
Суд ушёл
Александр Введенский
шёл по небу человек быстро шёл шатался был как статуя одет шёл и вдруг остался ночь бежала ручейком говорили птички что погода ни о ком что они отмычки но навстречу шло дитя шевелилось праздно это было год спустя это было безобразно все кусты легли на землю все кусты сказали внемлю отвечал в тоске ребёнок чёрен я и величав будто Бог моя одежда слышно музыку гребёнок в балалайку побренчав мы кричим умри надежда николаевна мартынова а твой муж иван степан в темноте ночей тюльпан и среди огня гостинного но чу! слышно музыка гремит лампа бедствие стремит человек находит части он качается от счастья видит зеркало несут как же как же говорит это окружной сосуд это входит прокурор кто мажор а он минор но однако не забудьте что кругом был дикий мрак быстро ехал на минуте как уж сказано дурак у него был хвост волос вдруг создание открылось всем увидеть довелось той букашки быстрокрылость и судейскую немилость стал убийца перед ними и стоял он в синем дыме и стоял он и рыдал то налево то направо то луна а то дубрава вот как он страдал он стоял открывши душу он гремел обнявши тушу был одет в роскошну шкуру был подобен он амуру вот как он рыдал сон стоял по праву руку и держал под мышку скуку эту новую науку вот как он страдал тут привстал один судья как проворная бадья и сказал ему: убийца что рыдаешь что грустишь ты престол и кровопийца а кругом стояла тишь обстановка этой ткани создалась в Тьму-Таракани дело было так: в квартире пошлого скворцова стоял диван по имени сундук в окно виднелся день дворцовый а дальше замок виадук а за домом был пустырь вот тут-то в бочке и солился богатырь но ему надоело сидеть в бочке из червяков плести веночки и думать что они цветочки он вдруг затосковал о точке он вдруг закуковал о Риме и поглядите стал он зримей и очутился и возник он был мечом он стал родник хорошо сказал им суд это верно это так и разбил бы сей сосуд даже римлянин спартак но в теченьи дней иных на морской смотря залив видя ласточек стальных стал бы сей спартак соплив стал бы он соплив от горя прыгать в бездну прыгать в море что же этот богатырь не уселся в монастырь помилуйте судьи ответил злодей поднявши меч и всплакнув помещик, сказал прокурор: владей собою. Он думал уснув что это идёт по дороге не тело ожесточённо теряя сустав на небе новое двигалось дело от пупс перепутствий как свечка устав а дальше обвиняемый что сделали вы с ним ведь вы не невменяемый ведь вы я вижу серафим как сказал убийца как вы отгадали и фанагорийцы мигом зарыдали дальше я как полагалось лёг на печку и ревел всё живущее шаталось револьвер в меня смотрел да однако не забудьте что кругом шуршали птички и летали по каюте две неважные затычки ну-с пищит иван степан мы закончим этот день я опять в ночи тюльпан я бросаю в поле тень я давно себя нашёл суд ушёл
Хоронят писателей мертвых
Геннадий Федорович Шпаликов
Хоронят писателей мертвых, Живые идут в коридор. Служителей бойкие метлы Сметают иголки и сор. Мне дух панихид неприятен, Я в окна спокойно гляжу И думаю — вот мой приятель, Вот я в этом зале лежу. Не сделавший и половины Того, что мне сделать должно, Ногами направлен к камину, Оплакан детьми и женой. Хоронят писателей мертвых, Живые идут в коридор. Живые людей распростертых Выносят на каменный двор. Ровесники друга выносят, Суровость на лицах храня, А это — выносят, выносят,- Ребята выносят меня! Гусиным или не гусиным Бумагу до смерти марать, Но только бы не грустили И не научились хворать. Но только бы мы не теряли Живыми людей дорогих, Обидами в них не стреляли, Живыми любили бы их. Ровесники, не умирайте.
Друг, ты прав
Иван Козлов
П. Ф. Балк-ПолевуДруг, ты прав: хотя порой, Достигая бед забвенья, Мы, в груди стеснив волненья, Дремлем томною душой, Невзначай в мечте воздушной Отзыв прежнего слетит, И предмет нам равнодушный Память сердца воскресит. Неожиданно, случайно Потрясет душевной тайной Летний вечер, звук, цветок, Песня, месяц, ручеек, Ветер, море — и тоскою Всё опять отравлено; Как бы молнийной струею Снова сердце прожжено.И той тучи мы не знаем, Вдруг откуда грянул гром; Лишь томимся и страдаем; Мрак и ужасы кругом: Призрак страшный, неотступный Образует в думе смутной Холод дружбы, сон любви, Ту, с кем радость погребли, Всё, о чем мы тосковали, Что любили, потеряли, Чем был красен божий свет, Всё, чего для нас уж нет.
Товарищу
Людмила Вилькина
Я верила, что в мертвенной долине У нас с тобой мечты всегда одне, Что близких целей, отдыха на дне Равно страшимся, верные святыне. Товарищ мой… Врагом ты стал отныне. Жила слепой в бездонной глубине. Ты — сновиденьем был в солгавшем сне, Я — призрак создала в своей гордыне. Но ты расторг сплочённый мною круг. Отдай слова, которым не внимал ты. Отдай мечты. Как мне, им чуждый стал ты, — Мой враг — моя любовь — источник мук… Иль может быть, всё это сон и ныне — И ты не враг! И ты, как я, в пустыне?
Рабфаковке
Михаил Светлов
Барабана тугой удар Будит утренние туманы,- Это скачет Жанна дАрк К осажденному Орлеану.Двух бокалов влюбленный звон Тушит музыка менуэта,- Это празднует Трианон День Марии-Антуанетты.В двадцать пять небольших свечей Электрическая лампадка,- Ты склонилась, сестры родней, Над исписанною тетрадкой…Громкий колокол с гулом труб Начинают «святое» дело: Жанна дАрк отдает костру Молодое тугое тело.Палача не охватит дрожь (Кровь людей не меняет цвета),- Гильотины веселый нож Ищет шею Антуанетты.Ночь за звезды ушла, а ты Не устала,- под переплетом Так покорно легли листы Завоеванного зачета.Ляг, укройся, и сон придет, Не томися минуты лишней. Видишь: звезды, сойдя с высот, По домам разошлись неслышно.Ветер форточку отворил, Не задев остального зданья, Он хотел разглядеть твои Подошедшие воспоминанья.Наши девушки, ремешком Подпоясывая шинели, С песней падали под ножом, На высоких кострах горели.Так же колокол ровно бил, Затихая у барабана… В каждом братстве больших могил Похоронена наша Жанна.Мягким голосом сон зовет. Ты откликнулась, ты уснула. Платье серенькое твое Неподвижно на спинке стула.
Три товарища
Сергей Владимирович Михалков
Жили три друга-товарища В маленьком городе Эн. Были три друга-товарища Взяты фашистами в плен. Стали допрашивать первого. Долго пытали его — Умер товарищ замученный И не сказал ничего. Стали второго допрашивать, Пыток не вынес второй — Умер, ни слова не вымолвив, Как настоящий герой. Третий товарищ не вытерпел, Третий — язык развязал: «Не о чем нам разговаривать!»- Он перед смертью сказал. Их закопали за городом, Возле разрушенных стен. Вот как погибли товарищи В маленьком городе Эн.
Так говорил танкистам политрук
Василий Лебедев-Кумач
«Коварен враг. Товарищи, поверьте, Он спит и видит — взять нас на испуг. Ответим же ему презреньем к смерти!» — Так говорил танкистам политрук. «Еще Чапай психической атаке Умел давать решительный отпор. Пусть знают все фашистские собаки, Что мы не стали трусами с тех пор! От страху глаз и рта мы не раскроем, Не страшен нам ни дьявол, ни дракон. Покажемте врагу, что быть героем — У нас обычай общий и закон. Старайся быть в бою из первых первым,— Бежит от храбрых смерть и враг бежит. Стремится враг ударить нам по нервам, Так пусть же сам от страха задрожит! Итак, вперед, друзья! И слава смелым!» — Так политрук закончил речь свою. И танк повел, чтобы геройским делом Свою беседу подкрепить в бою. Был сам он худ и небольшого роста, Но выше всех казался он бойцам. Был сам он прост, и говорил он просто, Но придавал отвагу он сердцам. И через день в скупой и краткой сводке Их смелый подвиг упомянут был. И политрук на митинге коротком Сказал: «Ну вот! Я правду говорил!»
Стенька Разин
Владимир Гиляровский
[B]I[/B] Гудит Москва. Народ толпами К заставе хлынул, как волна, Вооруженными стрельцами Вся улица запружена. А за заставой зеленеют Цветами яркими луга, Колеблясь, волны ржи желтеют, Реки чернеют берега… Дорога серой полосою Играет змейкой между нив, Окружена живой толпою Высоких придорожных ив. А по дороге пыль клубится И что-то движется вдали: Казак припал к коню и мчится, Конь чуть касается земли. — Везем, встречайте честью гостя. Готовьте два столба ему, Земли немного на погосте, Да попросторнее тюрьму. Везем! И вот уж у заставы Красивых всадников отряд, Они в пыли, их пики ржавы, Пищали за спиной висят. Везут телегу. Палачами окружена телега та, На ней прикованы цепями Сидят два молодца. Уста У них сомкнуты, грустны лица, В глазах то злоба, то туман… Не так к тебе, Москва-столица, Мечтал приехать атаман Низовой вольницы! Со славой, С победой думал он войти, Не к плахе грозной и кровавой Мечтал он голову нести! Не зная неудач и страха, Не охладивши сердца жар, Мечтал он сам вести на плаху Дьяков московских и бояр. Мечтал, а сделалось другое, Как вора, Разина везут, И перед ним встает былое, Картины прошлого бегут: Вот берега родного Дона… Отец замученный… Жена… Вот Русь, народ… Мольбы и стона Полна несчастная страна… Монах угрюмый и высокий, Блестит его орлиный взор… Вот Волги-матушки широкой И моря Каспия простор… Его ватага удалая — Поволжья бурная гроза… И персиянка молодая, Она пред ним… Ее глаза Полны слезой, полны любовью, Полны восторженной мечты… Вот руки, облитые кровью,— И нет на свете красоты! А там все виселицы, битвы, Пожаров беспощадных чад, Убийства в поле, у молитвы, В бою… Вон висельников ряд На Волге, на степных курганах, В покрытых пеплом городах, В расшитых золотом кафтанах, В цветных боярских сапогах… Под Астраханью бой жестокий… Враг убежал, разбитый в прах… А вот он ночью, одинокий, В тюрьме, закованный в цепях… И надо всем Степан смеется, И казнь, и пытки — ничего. Одним лишь больно сердце бьется: Свои же выдали его. [BR] [B]II[/B] Утро ясно встает над Москвою, Солнце ярко кресты золотит, А народ еще с ночи толпою К Красной площади, к казни спешит. Чу, везут! Взволновалась столица, Вся толпа колыхнула волной, Зачернелась над ней колесница С перекладиной, с цепью стальной… Атаман и разбойник мятежный Гордо встал у столба впереди. Он в рубахе одет белоснежной, Крест горит на широкой груди. Рядом с ним и устал, и взволнован, Не высок, но плечист и сутул, На цепи на железной прикован, Фрол идет, удалой эсаул; Брат любимый, рука атамана, Всей душой он был предан ему И, узнав, что забрали Степана, Сам охотно явился в тюрьму. А на черном, высоком помосте Дьяк, с дрожащей бумагой в руках, Ожидает желанного гостя, На лице его злоба и страх, И дождался. На помост высокий Разин с Фролкой спокойно идет, Мирно колокол где-то далекий Православных молиться зовет; Тихо дальние тянутся звуки, А народ недвижимый стоит: Кровожадный, ждет Разина муки — Час молитвы для казни забыт… Подошли. Расковали Степана, Он кого-то глазами искал… Перед взором бойца-атамана, Словно лист, весь народ задрожал. Дьяк указ «про несказанны вины» Прочитал, взял бумагу в карман, И к Степану с секирою длинной Кат пришел… Не дрогнул атаман; А палач и жесток и ужасен, Ноздри вырваны, нет и ушей, Глаз один весь кровавый был красен,— По сложенью медведя сильней. Взял он за руку грозного ката И, промолвив, поник головой: — Перед смертью прими ты за брата, Поменяйся крестом ты со мной. На глазу палача одиноком Бриллиантик слезы заблистал,— Человек тот о прошлом далеком, Может быть, в этот миг вспоминал… Жил и он ведь, как добрые люди, Не была его домом тюрьма, А потом уж коснулося груди, Раскалённое жало клейма, А потом ему уши рубили, Рвали ноздри, ременным кнутом Чуть до смерти его не забили И заставили быть палачом. Омочив свои щеки слезами, Подал крест атаман ему свой — И враги поменялись крестами… — Братья! шепот стоял над толпой… Обнялися ужасные братья, Да, такой не бывало родни, А какие то были объятья — Задушили б медведя они! На восток горячо помолился Атаман, полный воли и сил, И народу кругом поклонился: — Православные, в чем согрубил, Все простите, виновен не мало, Кат за дело Степана казнит, Виноват я… В ответ прозвучало: — Мы прощаем и бог тя простит!.. Поклонился и к крашеной плахе Подошел своей смелой стопой, Расстегнул белый ворот рубахи, Лег… Накрыли Степана доской. — Что ж, руби! Злобно дьяк обратился, Али дело забыл свое кат? — Не могу бить родных — не рядился, Мне Степан по кресту теперь брат, Не могу! И секира упала, По помосту гремя и стуча. Тут народ подивился немало… Дьяк другого позвал палача. Новый кат топором размахнулся, И рука откатилася прочь. Дрогнул помост, народ ужаснулся… Хоть бы стон! Лишь глаза, словно ночь, Черным блеском кого-то искали Близ помоста и сзади вдали… Яркой радостью вдруг засверкали, Знать, желанные очи нашли! Но не вынес той казни Степана, Этих мук, эсаул его Фрол, Как упала рука атамана, Закричал он, испуган и зол… Вдруг глаза непрогляднее мрака Посмотрели на Фролку. Он стих. Крикнул Стенька: — Молчи ты, собака! И нога отлетела в тот миг. Все секира быстрее блистает, Нет ноги и другой нет руки, Голова по помосту мелькает, Тело Разина рубят в куски. Изрубили за ним эсаула, На кол головы их отнесли, А в толпе среди шума и гула Слышно — женщина плачет вдали. Вот ее-то своими глазами Атаман меж народа искал, Поцелуй огневыми очами Перед смертью он ей посылал. Оттого умирал он счастливый, Что напомнил ему ее взор, Дон далекий, родимые нивы, Волги-матушки вольный простор, Все походы его боевые, Где он сам никого не щадил, Оставлял города огневые, Воевод ненавистных казнил…
Чека
Владимир Нарбут
1Оранжевый на солнце дым и перестук автомобильный. Мы дерево опередим: отпрыгни, граб, в проулок пыльный. Колючей проволоки низ лоскут схватил на повороте. — Ну, что, товарищ? — Не ленись, спроси о караульной роте. Проглатывает кабинет, и — пес, потягиваясь, трется у кресла кожаного. Нет: живой и на портрете Троцкий! Контрреволюция не спит: все заговор за заговором. Пощупать надо бы РОПИТ. А завтра… Да, в часу котором? По делу 1106 (в дверях матрос и брюки клешем) перо в чернила — справку: — Есть. — И снова отдан разум ношам. И бремя первое — тоска, сверчок, поющий дни и ночи: ни погубить, ни приласкать, а жизнь — все глуше, все короче. До боли гол и ярок путь — вторая мертвая обуза. Ты небо свежее забудь, душа, подернутая блузой! Учись спокойствию, душа, и будь бесстрастна — бремя третье. Расплющивая и круша, вращает жернов лихолетье. Истыкан пулею шпион, и спекулянт — в истоме жуткой. А кабинет, как пансион, где фрейлина да институтки. И цедят золото часы, песка накапливая конус, чтоб жало тонкое косы лизало красные законы; чтоб сыпкий и сухой песок швырнуть на ветер смелой жменей, чтоб на фортуны колесо рабочий наметнулся ремень! 2Не загар, а малиновый пепел, и напудрены густо ключицы. Не могло это, Герман, случиться, что вошел ты, взглянул и — как не был! Революции бьют барабаны, и чеканит Чека гильотину. .. Но старуха в наколке трясется и на мертвом проспекте бормочет. Не от вас ли чего она хочет, Александр, Елисеев, Высоцкий? И суровое Гоголя бремя, обомшелая сфинксова лапа не пугаются медного храпа жеребца над гадюкой, о Герман! Как забыть о громоздком уроне? Как не помнить гвоздей пулемета? А Россия? — Все та же дремота В Петербурге и на Ланжероне: и все той же малиновой пудрой посыпаются в полдень ключицы; и стучится, стучится, стучится та же кровь, так же пьяно и мудро…
Другие стихи этого автора
Всего: 363Снегопад
Валентин Берестов
День настал. И вдруг стемнело. Свет зажгли. Глядим в окно. Снег ложится белый-белый. Отчего же так темно?
Котенок
Валентин Берестов
Если кто-то с места сдвинется, На него котенок кинется. Если что-нибудь покатится, За него котенок схватится. Прыг-скок! Цап-царап! Не уйдешь из наших лап!
Гололедица
Валентин Берестов
Не идётся и не едется, Потому что гололедица. Но зато Отлично падается! Почему ж никто Не радуется?
Петушки
Валентин Берестов
Петушки распетушились, Но подраться не решились. Если очень петушиться, Можно пёрышек лишиться. Если пёрышек лишиться, Нечем будет петушиться.
Бычок
Валентин Берестов
Маленький бычок, Жёлтенький бочок, Ножками ступает, Головой мотает. — Где же стадо? Му-у-у! Скучно одному-у-у!
В магазине игрушек
Валентин Берестов
Друзей не покупают, Друзей не продают. Друзей находят люди, А также создают. И только у нас, В магазине игрушек, Огромнейший выбор Друзей и подружек.
Лошадка
Валентин Берестов
– Но! – сказали мы лошадке И помчались без оглядки. Вьётся грива на ветру. Вот и дом. — Лошадка, тпру!
Котофей
Валентин Берестов
В гости едет котофей, Погоняет лошадей. Он везёт с собой котят. Пусть их тоже угостят!
Весёлое лето
Валентин Берестов
Лето, лето к нам пришло! Стало сухо и тепло. По дорожке прямиком Ходят ножки босиком. Кружат пчелы, вьются птицы, А Маринка веселится. Увидала петуха: — Посмотрите! Ха-ха-ха! Удивительный петух: Сверху перья, снизу — пух! Увидала поросенка, Улыбается девчонка: — Кто от курицы бежит, На всю улицу визжит, Вместо хвостика крючок, Вместо носа пятачок, Пятачок дырявый, А крючок вертлявый? А Барбос, Рыжий пес, Рассмешил ее до слез. Он бежит не за котом, А за собственным хвостом. Хитрый хвостик вьется, В зубы не дается. Пес уныло ковыляет, Потому что он устал. Хвостик весело виляет: «Не достал! Не достал!» Ходят ножки босиком По дорожке прямиком. Стало сухо и тепло. Лето, лето к нам пришло!
Серёжа и гвозди
Валентин Берестов
Сотрясается весь дом. Бьет Сережа молотком. Покраснев от злости, Забивает гвозди. Гвозди гнутся, Гвозди мнутся, Гвозди извиваются, Над Сережей они Просто издеваются — В стенку не вбиваются. Хорошо, что руки целы. Нет, совсем другое дело — Гвозди в землю забивать! Тук! — и шляпки не видать. Не гнутся, Не ломаются, Обратно вынимаются.
Добро и зло
Валентин Берестов
Зло без добра не сделает и шага, Хотя бы потому, Что вечно выдавать себя за благо Приходится ему. Добру, пожалуй, больше повезло Не нужно выдавать себя за зло!
Был и я художником когда-то
Валентин Берестов
Был и я художником когда-то, Хоть поверить в это трудновато. Покупал, не чуя в них души, Кисти, краски и карандаши. Баночка с водою. Лист бумажный. Оживляю краску кистью влажной, И на лист ложится полоса, Отделив от моря небеса. Рисовал я тигров полосатых, Рисовал пиратов волосатых. Труб без дыма, пушек без огня Не было в то время у меня. Корабли дымят. Стреляют танки… Всё мутней, мутней водица в банке. Не могу припомнить я, когда Выплеснул ту воду навсегда.