Принцип проволок аналогий
Есть страшный миг, когда окончив резко ласку Любовник вдруг измяк и валится ничком… И только сердце бьется (колокол на Пасху) Да усталь ниже глаз чернит карандашом.И складки сбитых простынь смотрят слишком грубо (Морщины всезнающего мертвеца). Напрасно женщина еще шевелит губы! (Заплаты красные измятого лица!)Как спичку на ветру, ее прикрыв рукою, Она любовника вблизи грудей хранит, Но, как поэт над конченной, удавшейся строкою, Он знает только стыд, Счастливый краткий стыд!Ах! Этот жуткий миг придуман Богом гневным, Его он пережил воскресною порой, Когда насквозь вспотев в хотеньи шестидневном Он землю томную увидел пред собой…
Похожие по настроению
Последний день
Александр Александрович Блок
Ранним утром, когда люди ленились шевелиться Серый сон предчувствуя последних дней зимы, Пробудились в комнате мужчина и блудница, Медленно очнулись среди угарной тьмы. Утро копошилось. Безнадежно догорели свечи, Оплывший огарок маячил в оплывших глазах. За холодным окном дрожали женские плечи, Мужчина перед зеркалом расчесывал пробор в волосах. Но серое утро уже не обмануло: Сегодня была она, как смерть, бледна. Еще вечером у фонаря ее лицо блеснуло, В этой самой комнате была влюблена. Сегодня безобразно повисли складки рубашки, На всем был серый постылый налет. Углами торчала мебель, валялись окурки, бумажки, Всех ужасней в комнате был красный комод. И вдруг влетели звуки. Верба, раздувшая почки, Раскачнулась под ветром, осыпая снег. В церкви ударил колокол. Распахнулись форточки, И внизу стал слышен торопливый бег. Люди суетливо выбегали за ворота (Улицу скрывал дощатый забор). Мальчишки, женщины, дворники заметили что-то, Махали руками, чертя незнакомый узор. Бился колокол. Гудели крики, лай и ржанье. Там, на грязной улице, где люди собрались, Женщина-блудница — от ложа пьяного желанья — На коленях, в рубашке, поднимала руки ввысь… Высоко — над домами — в тумане снежной бури, На месте полуденных туч и полунощных звезд, Розовым зигзагом в разверстой лазури Тонкая рука распластала тонкий крест.
Прощание
Александр Николаевич Вертинский
С большою нежностью — потому, Что скоро уйду от всех, Я всё раздумываю, кому Достанется волчий мех. (Марина Цветаева)С большою нежностью, ибо скоро уйду от всех, Я часто думаю, кому достанется Ваш звонкий смех? И нежная гамма тончайших чувств, и юного сердца пыл, И Вашего тела розовый куст- который я так любил.И диких фантазий капризный взлет, И милых ошибок рой, И Ваш иронический горький рот, Смеявшийся над собой.И все Ваши страсти, и все грехи, Над безднами чувств скользя, И письма мои, и мои стихи, Которых забыть нельзя!И кто победит? Кто соперник мой? Придет «фаворит» иль «фукс»? И кто он будет,- поэт, герой иль «Жиголо де Люкс»?И как-нибудь утром, снимая фрак, Кладя гардению в лед, Сумеет ли он, мой бедный враг, Пустить себе пулю в рот?Потому что не надо срывать цветов И в клетках томить птиц, Потому что нельзя удержать любовь, Упав перед нею ниц.
Импровизации странствующего романтика
Аполлон Григорьев
1 Больная птичка запертая, В теплице сохнущий цветок, Покорно вянешь ты, не зная, Как ярок день и мир широк, Как небо блещет, страсть пылает, Как сладко жить с толпой порой, Как грудь высоко подымает Единство братское с толпой. Своею робостию детской Осуждена заглохнуть ты В истертой жизни черни светской. Гони же грешные мечты, Не отдавайся тайным мукам, Когда лукавый жизни дух Тебе то образом, то звуком Волнует грудь и дразнит слух! Не отдавайся… С ним опасно, Непозволительно шутить… Он сам живет и учит жить Полно, широко, вольно, страстно! 2 Твои движенья гибкие, Твои кошачьи ласки, То гневом, то улыбкою Сверкающие глазки… То лень в тебе небрежная, То — прыг! поди лови! И дышит речь мятежная Всей жаждою любви. Тревожная загадочность И ледяная чинность, То страсти лихорадочность, То детская невинность, То мягкий и ласкающий Взгляд бархатных очей, То холод ужасающий Язвительных речей. Любить тебя — мучение, А не любить — так вдвое… Капризное творение, Я полон весь тобою. Мятежная и странная — Морская ты волна, Но ты, моя желанная, Ты киской создана. И пусть под нежной лапкою Кошачьи когти скрыты — А все ж тебя в охапку я Схватил бы, хоть пищи ты… Что хочешь, делай ты со мной, Царапай лапкой больно, У ног твоих я твой, я твой — Ты киска — и довольно. Готов я все мучения Терпеть, как в стары годы, От гибкого творения Из кошачьей породы. Пусть вечно когти разгляжу, Лишь подойду я близко. Я по тебе с ума схожу, Прелестный друг мой — киска! 3 Глубокий мрак, но из него возник Твой девственный, болезненно-прозрачный И дышащий глубокой тайной лик… Глубокий мрак, и ты из бездны мрачной Выходишь, как лучи зари, светла; Но связью страшной, неразрывно-брачной С тобой навеки сочеталась мгла… Как будто он, сей бездны мрак ужасный, Редеющий вкруг юного чела, Тебя обвил своей любовью страстной, Тебя в свои объятья заковал И только раз по прихоти всевластной Твой светлый образ миру показал, Чтоб вновь потом в порыве исступленья Пожрать воздушно-легкий идеал! В тебе самой есть семя разрушенья — Я за тебя дрожу, о призрак мой, Прозрачное и юное виденье; И страшен мне твой спутник, мрак немой; О, как могла ты, светлая, сродниться С зловещею, тебя объявшей тьмой? В ней хаос разрушительный таится. 4 О, помолись хотя единый раз, Но всей глубокой девственной молитвой О том, чья жизнь столь бурно пронеслась Кружащим вихрем и бесплодной битвой. О, помолись!.. Когда бы знала ты, Как осужденным заживо на муки Ужасны рая светлые мечты И рая гармонические звуки… Как тяжело святые сны видать Душам, которым нет успокоенья, Призывам братьев-ангелов внимать, Нося на жизни тяжкую печать Проклятия, греха и отверженья… Когда бы ты всю бездну обняла Палящих мук с их вечной лихорадкой, Бездонный хаос и добра и зла, Все, что душа безумно прожила В погоне за таинственной загадкой, Порывов и падений страшный ряд, И слышала то ропот, то моленья, То гимн любви, то стон богохуленья, — О, верю я, что ты в сей мрачный ад Свела бы луч любви и примиренья… Что девственной и чистою мольбой Ты залила б, как влагою целебной, Волкан стихии грозной и слепой И закляла бы силы власть враждебной. О, помолись!.. Недаром ты светла Выходишь вся из мрака черной ночи, Недаром грусть туманом залегла Вкруг твоего прозрачного чела И влагою сияющие очи Болезненной и страстной облила! 5 О, сколько раз в каком-то сладком страхе, Волшебным сном объят и очарован, К чертам прозрачно-девственным прикован, Я пред тобой склонял чело во прахе. Казалось мне, что яркими очами Читала ты мою страданий повесть, То суд над ней произнося, как совесть, То обливая светлыми слезами… Недвижную, казалось, покидала Порой ты раму, и свершалось чудо: Со тьмой, тебя объявшей отовсюду, Ты для меня союз свой расторгала. Да! Верю я — ты расставалась с рамой, Чело твое склонялось надо мною, Дышала речь участьем и тоскою, Глядели очи нежно, грустно, прямо. Безумные и вредные мечтанья! Твой мрак с тобой слился нераздечимо, Недвижна ты, строга, неумолима… Ты мне дала лишь новые страданья!
Зачем весенний ветерок
Иван Козлов
Зачем весенний ветерок Так надо мной любовно веет, Шумит игривый ручеек И роза нежная алеет? Душа тревогам предана, — Не уловить мне наслажденья: В чаду томительного сна Мне радость — будет искушенье! Смотреть, в уделе роковом. На мир, красой одушевленный, И знать, что я уж в мире том Жилец напрасный и забвенный — О нет! без веры, в тме страстей, Душа невольно бы молила, Чтоб расступилася скорей Моя холодная могила! Дрожу ль я, оживлен мечтой, — Но правда дух мертвит бедами; Хочу ль я петь — но голос мой Внезапно подавлен слезами. И жизнь, объемлющая тень, Везде, во всем страшней, страшнее; Как черен был вчерашний день!.. Проснулся — день еще чернее! Но вдруг из туч мне блещет свет, Душе какой-то слышен голос; Он в те минуты мне привет, Когда от страха дыбом волос! И мнится: он небесный звук, И на устах замрет роптанье, И мило мне томленье мук, — В них есть свое очарованье! О, сердца пылкого любовь! Отрада ты моя святая!.. И если б жизнь я начал вновь, То снова, крест мой обнимая, Благословясь, пошел бы я, Не устрашен былой тревогой, Долиной той и той дорогой, Где горе встретило меня!
Очень больно (по мотивам Аттилы Йожефа)
Леонид Алексеевич Филатов
Когда душа Во мраке мечется, шурша, Как обезумевшая крыса, —Ищи в тот миг Любви спасительный тайник, Где от себя можно укрыться.В огне любви Сгорят злосчастия твои, Все, что свербило и болело,Но в том огне С проклятой болью наравне, Имей в виду, сгорит и тело.И если ты Платить не хочешь горькой мзды И от любви бежишь в испуге —Тогда живи, Как жалкий зверь, что акт любви Легко справляет без подруги.Пусть ты сожжен, И все ж — хоть мать пытай ножем! — Покой души в любви и вере.Но та, к кому Я шел сквозь холод, грязь и тьму, Передо мной закрыла двери.И боль во мне Звенит цикадой в тишине, И я глушу ее подушкой, —Так сирота С гримасой плача возле рта Бренчит дурацкой погремушкой.О есть ли путь, Чтоб можно было как-небудь Избавить душу от смятенья?..Я без стыда Казнил бы тех, чья красота Для окружающих смертельна!..Мне ль, дикарю, Носить пристойности кору, Что именуется культурой?..Я не хочу Задаром жечь любви свечу Перед божественною дурой!..Дитя и мать Вдвоем обязаны орать — Всегда двоим при родах больно!Во тьме дворов, Рожая нищих и воров, Вы, женщины, орите: больно!В чаду пивных, Стирая кровь с ножей хмельных, Вы, мужики, орите: больно!И вы, самцы, Уныло тиская соски Постылых баб, — орите: больно!И вы, скопцы, Под утро вешаясь с тоски На галстуках, — орите: больно!Ты, племя рыб, С крючком в губе ори навзрыд, Во все немое горло: больно!Моя же боль Сильней означенной любой, Ее одной на всех довольно.И тот из вас, Кто ощутит ее хоть раз, Узнает, что такое «больно»!Ты, майский жук, Что прянул точно под каблук, Всем малым тельцем хрустни: больно!Ты, добрый пес, Что угодил под паровоз, Кровавой пастью взвизгни: больно!Пусть адский хор, Растущий, как лавина с гор, Ворвется грозно и разбойноК ней в дом — и там, Бродя за нею по пятам, Орет ей в уши: очень больно!И пусть она, Разбита и оглушена, Поймет среди орущей бойни, Что не любви Пришел просить я, весь в крови, А лишь спасения от боли…
Пожалей…
Марина Ивановна Цветаева
— Он тебе не муж? — Нет. Веришь в воскрешенье душ? — Нет. — Так чего ж? Так чего ж поклоны бьешь? — Отойдешь — В сердце — как удар кулашный: Вдруг ему, сыночку, страшно — Одному? — Не пойму! Он тебе не муж? — Нет. — Веришь в воскрешенье душ? — Нет. — Гниль и плесень? — Гниль и плесень. — Так наплюй! Мало ли живых на рынке! — Без перинки Не простыл бы! Ровно ссыльно- Каторжный какой — на досках! Жестко! — Черт! Он же мертв! Пальчиком в глазную щелку — Не сморгнет! Пес! Смердит! — Не сердись! Видишь — пот На виске еще не высох. Может, кто еще поклоны в письмах Шлет, рубашку шьет… — Он тебе не муж? — Нет. — Веришь в воскрешенье душ? — Нет. — Так айда! — …нагрудник вяжет… Дай-кось я с ним рядом ляжу… Зако — ла — чи — вай!
Бывают минуты
Михаил Зенкевич
Бывают минуты… Как красные птицы Над степью раздольной в лиловом кругу, Махают крылами глухие зарницы В разгульно-кроваво шумящем мозгу Тогда гаснет глаз твоих сумрак червонный, Отлив твоих галочьи-черных волос, И нервы, и вены волной воспаленной Зальет сладкий морфий, кошмарный гипноз. И чужд тогда станет мне путь звездомлечный, Вопль грозный пророков про Месть и про Суд… Гремит в свете факелов хохот беспечный, Кентавры грудь пьяных весталок сосут И я вместе с ними полночью пирую, И жертвенник винною влагой мочу, И белые груди бесстыдно целую, И хрипло пою, хохочу и кричу. Умолкнет пусть клекот сомнений, печалей, Могучая музыка солнечных сфер! Пусть только звенит гимн ночных вакханалий И блещут открытые груди гетер… А с бледным рассветом холодное дуло Бесстрастно прижать на горячий висок, Чтоб весело кровь алой струйкой блеснула На мраморный пол, на жемчужный песок.
На камине свеча догорала, мигая
Николай Степанович Гумилев
На камине свеча догорала, мигая, Отвечая дрожаньем случайному звуку. Он, согнувшись, сидел на полу, размышляя, Долго ль можно терпеть нестерпимую муку. Вспоминал о любви, об ушедшей невесте, Об обрывках давно миновавших событий, И шептал: «О, убейте меня, о, повесьте, Забросайте камнями, как пса, задавите!» В набегающем ужасе странной разлуки Ударял себя в грудь, исступленьем объятый, Но не слушались жалко повисшие руки И их мускулы дряблые, словно из ваты. Он молился о смерти… навеки, навеки Успокоит она, тишиной обнимая, И забудет он горы, равнины и реки, Где когда-то она проходила живая! Но предателем сзади подкралось раздумье, И он понял: конец роковой самовластью. И во мраке ему улыбнулось безумье Лошадиной оскаленной пастью.
Любовь
Саша Чёрный
На перевернутый ящик Села худая, как спица, Дылда-девица, Рядом — плечистый приказчик. Говорят, говорят… В глазах — пламень и яд,- Вот-вот Она в него зонтик воткнет, А он ее схватит за тощую ногу И, придя окончательно в реж, Забросит ее на гараж — Через дорогу… Слава богу! Все злые слова откипели,- Заструились тихие трели… Он ее взял, Как хрупкий бокал, Деловито за шею, Она повернула к злодею Свой щучий овал: Три минуты ее он лобзал Так, что камни под ящиком томно хрустели. Потом они яблоко ели: Он куснет, а после она,- Потому что весна.
Смерть розы
Владимир Бенедиктов
Весна прилетела; обкинулся зеленью куст; Вот цветов у куста, оживленного снова, Коснулся шипка молодого Дыханьем божественных уст — И роза возникла, дохнула, раскрылась, прозрела, Сладчайший кругом аромат разлила и зарей заалела. И ангел цветов от прекрасной нейдет И, пестрое царство свое забывая И только над юною розой порхая, В святом умиленьи поет: Рдей, царица дней прекрасных! Вешней радостью дыша, Льется негой струй небесных Из листков полутелесных Ароматная душа. Век твой красен, хоть не долог: Вся ты прелесть, вся любовь; Сладкий сок твой — счастье пчелок; Алый лист твой — брачный полог Золотистых мотыльков. Люди добрые голубят, Любят пышный цвет полей; Ах, они ж тебя и сгубят: Люди губят все, что любят, — Так ведется у людей! Сбылось предвещанье — и юноша розу сорвал, И девы украсил чело этой пламенной жатвой, И девы привет с обольстительной клятвой Отрадно ему прозвучал. Но что ж? Не поблек еще цвет, от родного куста отделенной, Как девы с приколотой розой чело омрачилось изменой. Оставленный юноша долго потом Страдал в воздаянье за пагубу розы; Но вот уж и он осушил свои слезы, А плачущий ангел порхал, безутешен, над сирым кустом.
Другие стихи этого автора
Всего: 49Усеченная ритмика
Вадим Шершеневич
Торцы улиц весенними тиграми Пестрятся в огнебиении фонарей. Сердце! Барабанами стука Выгреми миру о скуке своей.Жизнь! Шатайся по мне бесшабашной Поступью и медью труб! Язык, притупленный графит карандашный, Не вытащить из деревянной оправы губ.Любовь! Отмерла, Отмерла Ты, а кроме- Только выслез и бред вчера… Докурю папиросу последнюю в доме, И вот негде достать до утра.Снова сердцу у разбитого корытца Презрительно толковать, И в пепельнице памяти рыться И оттуда окурки таскать!Что окурки любовниц после этого счастья? Смешан с навозом песок на арене! Господь! Не соблазняй меня новой страстью, Но навек отучи от курения!!!
Точка плюс недоумение
Вадим Шершеневич
Звуки с колоколен гимнастами прыгали Сквозь обручи разорванных вечеров… Бедный поэт! Грязную душу выголили Задрав на панели шуршащие юбки стихов.За стаканом вспененной весны вспоминай ты, Вспоминай, Вспоминай, Вспоминай, Как стучащим полетом красного райта, Ворвалось твое сердце в широченный май.И после, когда раскатился смех ваш фиалкой По широкой печали, где в туман пустота, — Почему же забилась продрогшею галкой Эта тихая грусть в самые кончики рта?!И под плеткой обид, и под шпорами напастей, Когда выронит уздечку дрожь вашей руки, — Позволь мне разбиться на пятом препятствии: На барьере любви, за которым незрима канава тоски!У поэта, прогрустневшего мудростью, строки оплыли, Как у стареющей женщины жир плечей. Долби же, как дятел, ствол жизни, светящийся гнилью, Криками человеческой боли своей!
Теперь я понял, Понял все я
Вадим Шершеневич
Теперь я понял. Понял все я. Ах, уж не мальчик я давно. Среди исканий, без покоя Любить поэту не дано!
Тематический контраст
Вадим Шершеневич
Ночь на звезды истратилась шибко, За окошком кружилась в зеленеющем вальсе листва, На щеках замерзала румянцем улыбка, В подворотне глотками плыли слова.По стеклу прохромали потолстевшие сумерки, И безумный поэт утверждал жуткой пригоршней слов: В ваш мир огромный издалека несу мирки Дробью сердца и брызгом мозгов!Каждый думал: «Будет день и тогда я проснусь лицом Гроб привычек сломает летаргический труп.» А безумный выл: — Пусть страницы улиц замусорятся Пятерней пяти тысяч губ.От задорного вздора лопались вен болты И канализация жил. Кто-то в небо луну раздраженную, желтую, Словно с желчью пузырь уложил.Он вопил: — Я хороший и юный; Рот слюною дымился, как решетка клоак… И взбегал на череп, как демагог на трибуну, Полновесный товарищ кулак.А потом, когда утренний день во весь рост свой сурово И вокруг забелело, как надевши белье, На линейках телеграфных проволок Еще стыла бемоль воробьев, —Огляделись, и звонкие марши далече С зубов сквозь утро нес озноб, И стало обидно, что у поэта рыдавшего речью В ушах откровенно грязно.
Тематический круг
Вадим Шершеневич
Все течет в никуда. С каждым днем отмирающим. Слабже мой Вой В покорной, как сам тишине, Что в душе громоздилось небоскребом вчера еще, Нынче малой избенкой спокойствует мне.Тусклым августом пахнет просторье весеннеее, Но и в слезах моих истомительных — май. Нынче все хорошо с моего многоточия зрения, И совсем равнодушно сказать вместо «Здравствуй» — «Прощай»!И теперь мне кажутся малы до смешного Все былые волненья, кипятившие сердце и кровь, И мой трепет от каждого нежного слова, И вся заполнявшая сердце любовь.Так, вернувшийся в дом, что покинул ребенком беспечным И вошедший в детскую, от удивленья нем, Вдруг увидит, что комната, бывшая ему бесконечной, Лишь в одно окно И мала совсем.Все течет в никуда. И тоской Неотступно вползающей, Как от боли зубной, Корчусь я в тишине. Что в душе громоздилось доминой огромной вчера еще, Нынче малой избенкой представляется мне.
Стволы стреляют в небе от жары
Вадим Шершеневич
Стволы стреляют в небе от жары, И тишина вся в дырьях криков птичьих. У воздуха веснушки мошкары И робость летних непривычек.Спит солнечный карась вверху, Где пруд в кувшинках облаков и непроточно. И сеет зерна тени в мху Шмель — пестрый почтальон цветочный.Вдали авто сверлит у полдня зуб, И полдень запрокинулся неловок… И мыслей муравьи ползут По дням вчерашних недомолвок.
Содержание плюс горечь
Вадим Шершеневич
Послушай! Нельзя же быть такой безнадежно суровой, Неласковой! Я под этим взглядом, как рабочий на стройке новой, Которому: Протаскивай! А мне не протащить печаль свозь зрачок. Счастье, как мальчик С пальчик, С вершок. М и л а я ! Ведь навзрыд истомилась ты: Ну, так сорви Лоскуток милости От шуршащего счастья любви! Ведь даже городовой Приласкал кошку, к его сапогам пахучим Притулившуюся от вьги ночной, А мы зрачки свои дразним и мучим. Где-то масленница широкой волной Затопила засохший пост, И кометный хвост сметает метлой С небесного стола крошки скудных звезд. Хоть один поцелуй. Из под тишечной украдкой. Как внезапится солнце сквозь серенький день. Пойми: За спокойным лицом, непрозрачной облаткой, Горький хинин тоски! Я жду, когда рот поцелуем завишнится И из него косточкой поцелуя выскочит стон, А рассветного неба пятишница Уже радужно значит сто. Неужели же вечно радости объедки? Навсегда ль это всюдное «бы»? И на улицах Москвы, как в огромной рулетке, Мое сердце лишь шарик в искусных руках судьбы. И ждать, пока крупье, одетый в черное и серебро, Как лакей иль как смерть, все равно быть может, На кладбищенское зеро Этот красненький шарик положит!
Сердце, частушка молитв
Вадим Шершеневич
Другим надо славы, серебрянных ложечек, Другим стоит много слез, — А мне бы только любви немножечко Да десятка два папирос. А мне бы только любви вот столечко Без истерик, без клятв, без тревог. Чтоб мог как-то просто какую-то Олечку Обсосать с головы до ног. И, право, не надо злополучных бессмертий Блестяще разрешаю мировой вопрос, — Если верю во что — в шерстяные материи, Если знаю — не больше, чем знал Христос. И вот за душою почти несуразною Широколинейно и как-то в упор, Май идет краснощекий, превесело празднуя Воробьиною сплетней распертый простор. Коль о чем я молюсь, так чтоб скромно мне в дым уйти, Не оставить сирот — ни стихов, ни детей. А умру — мое тело плечистое вымойте В сладкой воде фельетонных статей. Мое имя попробуйте, в Библию всуньте-ка. Жил, мол, эдакий комик святой, И всю жизнь проискал он любви бы полфунтика, Называя любовью покой. И смешной, кто у Данте влюбленность наследовал, Весь грустящий от пят до ушей, У веселых девчонок по ночам исповедовал Свое тело за восемь рублей. На висках у него вместо жилок по лилии, Когда плакал — платок был в крови, Был последним в уже вымиравшей фамилии Агасферов единой любви. Но пока я не умер, простудясь у окошечка, Все смотря: не пройдет ли по Арбату Христос, — Мне бы только любви немножечко Да десятка два папирос.
Ритмический ландшафт
Вадим Шершеневич
Дома — Из железа и бетона Скирды. Туман — В стакан Одеколона Немного воды.Улица аршином портного В перегиб, в перелом. Издалека снова Дьякон грозы — гром. По ладони площади — жилки ручья. В брюхе сфинкса из кирпича Кокарда моих глаз, Глаз моих ушат. С цепи в который раз Собака карандаша. И зубы букв слюною чернил в ляжку бумаги. За окном водостоков краги, За окошком пудами злоба.И слово в губах, как свинчатка в кулак. А семиэтажный гусар небоскреба Шпорой подъезда звяк.
Сергею Есенину
Вадим Шершеневич
Если город раскаялся в душе, Если страшно ему, что медь, Мы ляжем подобно верблюдам в самуме Верблюжею грыжей реветь.Кто-то хвастался тихою частью И вытаскивал за удочку час, А земля была вся от счастья И счастье было от нас.И заря растекала слюни Над нотами шоссейных колей. Груди женщин асфальта в июне Мягчей.И груди ребят дымились У проруби этих грудей. И какая-то страшная милость Желтым маслом покрыла везде.Из кафе выгоняли медведя, За луною носилась толпа, Вместо Федора звали Федей И улицы стали пай.Стали мерить не на сажени, А на вершки температуру в крови, По таблице простой умножений Исчисляли силу любви.И пока из какого-то чуда Не восстал завопить мертвец, Поэты ревели, как словно верблюды От жестокой грыжи сердец.
Ритмическая образность
Вадим Шершеневич
Какое мне дело, что кровохаркающий поршень Истории сегодня качнулся под божьей рукой, Если опять грустью изморщен Твой голос, слабый такой?!На метле революции на шабаш выдумок Россия несется сквозь полночь пусть! О, если б своей немыслимой обидой мог Искупить до дна твою грусть!Снова голос твой скорбью старинной дрожит, Снова взгляд твой сутулится, больная моя! И опять небывалого счастья чертя чертежи, Я хочу населить твое сердце необитаемое!Ведь не боги обжигают людское раздолье! Ожогом горяч достаточно стих! Что мне, что мир поперхнулся болью, Если плачут глаза твои, и мне не спасти их!Открыть бы пошире свой паршивый рот, Чтоб песни развесить черной судьбе, И приволочь силком, вот так, за шиворот, Несказанное счастье к тебе!
Принцип реального параллелизма
Вадим Шершеневич
От полночи частой и грубой, От бесстыдного бешенства поз Из души выпадают молочные зубы Наивных томлений, Влюблений и грез.От страстей в полный голос и шопотом, От твоих суеверий, весна, Дни прорастают болезненным опытом, Словно костью зубов прорастает десна.Вы пришли, и с последнею, трудною самой Болью врезали жизнь, точно мудрости зуб, Ничего не помню, не знаю, упрямо Утонувши в прибое мучительных губ.И будущие дни считаю Числом оставшихся с тобою ночей… Не живу… не пишу… засыпаю На твоем голубом плече.И от каждой обиды невнятной Слезами глаза свело, На зубах у души побуревшие пятна. Вместо сердца — сплошное дупло.Изболевшей душе не помогут коронки Из золота. По ночам Ты напрасно готовишь прогнившим зубам Пломбу из ласки звонкой…Жизнь догнивает, чернея зубами. Эти черные пятна — то летит воронье. Знаю: мудрости зуба не вырвать щипцами, Но так сладко его нытье!..