И всем-то нам врозь идти
И всем-то нам врозь идти: этим — на люди, тем — в безлюдье. Но будет нам по пути, когда умирать будем. Взойдет над пустыней звезда, и небо подымется выше, и сколько песен тогда мы словно впервые услышим!
Похожие по настроению
Путь
Алексей Кольцов
Путь широкий давно Предо мною лежит; Да нельзя мне по нём Ни летать, ни ходить… Кто же держит меня? И что кинуть мне жаль? И зачем до сих пор Не стремлюся я в даль? Или доля моя Сиротой родилась! Иль со счастьем слепым Без ума разошлась! По летам и кудрям Не старик ещё я: Много дум в голове, Много в сердце огня! Много слуг и казны Под замками лежит; И лихой вороной Уж оседлан стоит. Да на путь — по душе — Крепкой воли мне нет, Чтоб в чужой стороне На людей поглядеть; Чтоб порой пред бедой За себя постоять; Под грозой роковой Назад шагу не дать; И чтоб с горем в пиру Быть с весёлым лицом; На погибель идти — Песни петь соловьём!
Все будет также после нас
Андрей Дементьев
Все будет также после нас, а нас не будет, Когда нам мир сполна воздаст — у мира не убудет. По небу скатится звезда слезой горючей И не останется следа — обычный случай. Я вроде смерти не боюсь, хотя нелепо Порвать загадочный союз земли и неба. Хотя бы ниточкой одной, едва заметной Став одинокой тишиной на рощей летней, Негромкой песней у огня, слезою поздней… Но так же было до меня и будет после. И все ж расстаться нелегко со всем, что было И то, что радостью влекло и что постыло. Но кто-то выйдет в первый раз вновь на дорогу, И сбросит листья старый вяз у наших окон …. Все будет также после нас — и слава богу.
Всё уйдёт
Борис Корнилов
Всё уйдёт. Четыреста четыре умных человеческих голов в этом грязном и весёлом мире песен, поцелуев и столов. Ахнут в жижу чёрную могилы, в том числе, наверно, буду я. Ничего, ни радости, ни силы, и прощай, красивая моя. . . . . . . . . . . . . Сочиняйте разные мотивы, всё равно недолго до могилы.
Для чего, как на двери небесного рая
Георгий Иванов
Для чего, как на двери небесного рая, Нам на это прекрасное небо смотреть, Каждый миг умирая и вновь воскресая Для того, чтобы вновь умереть.Для чего этот легкий торжественный воздух Голубой средиземной зимы Обещает, что где-то — быть может, на звездах Будем счастливы мы.Утомительный день утомительно прожит, Голова тяжела, и над ней Розовеет закат — о, последний, быть может, — Все нежней, и нежней, и нежней…
Всё призрачно, и свет ее неярок
Илья Эренбург
Всё призрачно, и свет ее неярок. Идти мне некуда. Молчит беда. Чужих небес нечаянный подарок, Любовь моя, вечерняя звезда! Бесцельная и увести не может. Я знаю всё, я ничего не жду. Но долгий день был не напрасно прожит Я разглядел вечернюю звезду.
По набережной ночью мы идем
Ирина Одоевцева
По набережной ночью мы идем. Как хорошо — идем, молчим вдвоем.И видим Сену, дерево, собор И облака… А этот разговор На завтра мы отложим, на потом, На после-завтра… На когда умрем.
Прочтя стихотворение молодой женщины
Каролина Павлова
Опять отзыв печальной сказки, Нам всем знакомой с давних пор, Надежд бессмысленные ласки И жизни строгий приговор.Увы! души пустые думы! Младых восторгов плен и прах! Любили все одну звезду мы В непостижимых небесах!И все, волнуяся, искали Мы сновиденья своего; И нам, утихшим, жаль едва ли, Что ужились мы без него.
Былое
Петр Вяземский
Томимся ль, странники, мы переходом дальним И много на пути за нами дней легло, — Под сумерками дни, под сумраком печальным, Которым нашу жизнь кругом заволокло. Надежде чуждые и бедные желаньем, Покоя одного и молим мы и ждем; Но в книге памяти с задумчивым вниманьем Мы любим проверять страницы о былом. Воспоминание, минувшего зарница, Блеснет и озарит пройденный нами путь И прожитые дни и выбывшие лица — Все тени милые — теснятся в нашу грудь.
Все тропы проклятью преданы
Владислав Ходасевич
Все тропы проклятью преданы, Больше некуда идти. Словно много раз изведаны Непройдённые пути! Словно спеты в день единственный Песни все и все мольбы… Гимн любви, как гимн воинственный, Не укрылся от судьбы. Но я знаю – песня новая Суждена и мне на миг. Эх, гуди, доска сосновая! Здравствуй, пьяный гробовщик!
Поэты духа
Вячеслав Всеволодович
Снега, зарей одеты В пустынях высоты, Мы — Вечности обеты В лазури Красоты. Мы — всплески рдяной пены Над бледностью морей. Покинь земные плены, Воссядь среди царей! Не мни: мы, в небе тая, С землей разлучены,— Ведет тропа святая В заоблачные сны.
Другие стихи этого автора
Всего: 46Да, я одна
София Парнок
Да, я одна. В час расставанья Сиротство ты душе предрек. Одна, как в первый день созданья Во всей вселенной человек! Но, что сулил ты в гневе суетном, То суждено не мне одной,- Не о сиротстве ль повествует нам Признанья тех, кто чист душой. И в том нет высшего, нет лучшего, Кто раз, хотя бы раз, скорбя, Не вздрогнул бы от строчки Тютчева: «Другому как понять тебя?»
Триолеты
София Парнок
Как милый голос, оклик птичий Тебя призывно горячит, Своих, особых, полн отличий. Как милый голос, оклик птичий,— И в сотне звуков свист добычи Твой слух влюбленный отличит. Как милый голос, оклик птичий Тебя призывно горячит. В часы, когда от росных зерен В лесу чуть движутся листы, Твой взор ревнив, твой шаг проворен. В часы, когда от росных зерен Твой черный локон разузорен, В лесную глубь вступаешь ты — В часы, когда от росных зерен В лесу чуть движутся листы. В руках, которым впору нежить Лилеи нежный лепесток,— Лишь утро начинает брезжить,— В руках, которым впору нежить, Лесную вспугивая нежить, Ружейный щелкает курок — В руках, которым впору нежить Лилеи нежный лепесток. Как для меня приятно странен Рисунок этого лица,— Преображенный лик Дианин! Как для меня приятно странен, Преданьем милым затуманен, Твой образ женщины-ловца. Как для меня приятно странен Рисунок этого лица!
Голубыми туманами с гор на озера
София Парнок
Голубыми туманами с гор на озера плывут вечера. Ни о завтра не думаю я, ни о завтра и ни о вчера. Дни — как сны. Дни — как сны. Безотчетному мысли покорней. Я одна, но лишь тот, кто один, со вселенной Господней вдвоем. К тайной жизни, во всем разлитой, я прислушалась в сердце моем,— И не в сердце ль моем всех цветов зацветающих корни? И ужели в согласьи всего не созвучно биенье сердец, И не сон — состязание воль?— Всех венчает единый венец: Надо всем, что живет, океан расстилается горний.
Газэлы
София Парнок
Утешительница боли — твоя рука, Белотелый цвет магнолий — твоя рука. Зимним полднем постучалась ко мне любовь, И держала мех соболий твоя рука. Ах, как бабочка, на стебле руки моей Погостила миг — не боле — твоя рука! Но зажгла, что притушили враги и я, И чего не побороли, твоя рука: Всю неистовую нежность зажгла во мне, О, царица своеволий, твоя рука! Прямо на сердце легла мне (я не ропщу: Сердце это не твое ли!) — твоя рука.
В земле бесплодной не взойти зерну
София Парнок
В земле бесплодной не взойти зерну, Но кто не верил чуду в час жестокий?— Что возвестят мне пушкинские строки? Страницы милые я разверну. Опять, опять «Ненастный день потух», Оборванный пронзительным «но если»! Не вся ль душа моя, мой мир не весь ли В словах теперь трепещет этих двух? Чем жарче кровь, тем сердце холодней, Не сердцем любишь ты,— горячей кровью. Я в вечности, обещанной любовью, Не досчитаю слишком многих дней. В глазах моих веселья не лови: Та, третья, уж стоит меж нами тенью. В душе твоей не вспыхнуть умиленью, Залогу неизменному любви,— В земле бесплодной не взойти зерну, Но кто не верил чуду в час жестокий?— Что возвестят мне пушкинские строки? Страницы милые я разверну.
Я не знаю моих предков
София Парнок
Я не знаю моих предков,— кто они? Где прошли, из пустыни выйдя? Только сердце бьется взволнованней, Чуть беседа зайдет о Мадриде. К этим далям овсяным и клеверным, Прадед мой, из каких пришел ты? Всех цветов глазам моим северным Опьянительней черный и желтый. Правнук мой, с нашей кровью старою, Покраснеешь ли, бледноликий, Как завидишь певца с гитарою Или женщину с красной гвоздикой?
Я не люблю церквей
София Парнок
Я не люблю церквей, где зодчий Слышнее Бога говорит, Где гений в споре с волей Отчей В ней не затерян, с ней не слит. Где человечий дух тщеславный Как бы возносится над ней,— Мне византийский купол плавный Колючей готики родней. Собор Миланский! Мне чужая Краса! — Дивлюсь ему и я.— Он, точно небу угрожая, Свои вздымает острия. Но оттого ли, что так мирно Сияет небо, он — как крик? Под небом, мудростью надмирной, Он суетливо так велик. Вы, башни! В высоте орлиной Мятежным духом взнесены, Как мысли вы, когда единой Они не объединены! И вот другой собор… Был смуглый Закат и желтоват и ал, Когда впервые очерк круглый Мне куполов твоих предстал. Как упоительно неярко На плавном небе, плавный, ты Блеснул мне, благостный Сан-Марко, Подъемля тонкие кресты! Ложился, как налет загара, На мрамор твой — закатный свет… Мне думалось: какою чарой Одушевлен ты и согрет? Что есть в тебе, что инокиней Готова я пред Богом пасть? — Господней воли плавность линий Святую знаменует власть. Пять куполов твоих — как волны… Их плавной силой поднята, Душа моя, как кубок полный, До края Богом налита.
Я гляжу на ворох желтых листьев
София Парнок
Я гляжу на ворох желтых листьев… Вот и вся тут, золота казна! На богатство глаз мой не завистлив,- богатей, кто не боится зла. Я последнюю игру играю, я не знаю, что во сне, что наяву, и в шестнадцатиаршинном рае на большом привольи я живу. Где еще закат так безнадежен? Где еще так упоителен закат?.. Я счастливей, брат мой зарубежный, я тебя счастливей, блудный брат! Я не верю, что за той межою вольный воздух, райское житье: за морем веселье, да чужое, а у нас и горе, да свое.
Этот вечер был тускло-палевый
София Парнок
Этот вечер был тускло-палевый,— Для меня был огненный он. Этим вечером, как пожелали Вы, Мы вошли в театр «Унион». Помню руки, от счастья слабые, Жилки — веточки синевы. Чтоб коснуться руки не могла бы я, Натянули перчатки Вы. Ах, опять подошли так близко Вы, И опять свернули с пути! Стало ясно мне: как ни подыскивай, Слова верного не найти. Я сказала: «Во мраке карие И чужие Ваши глаза…» Вальс тянулся и виды Швейцарии, На горах турист и коза. Улыбнулась,— Вы не ответили… Человек не во всем ли прав! И тихонько, чтоб Вы не заметили, Я погладила Ваш рукав.
Что ж, опять бунтовать
София Парнок
Что ж, опять бунтовать? Едва ли,- барабанщик бьет отбой. Отчудили, откочевали, отстранствовали мы с тобой. Нога не стремится в стремя. Даль пустынна. Ночь темна. Отлетело для нас время, наступают для нас времена. Если страшно, так только немножко, только легкий озноб, не дрожь. К заплаканному окошку подойдешь, стекло протрешь — И не переулок соседний увидишь, о смерти скорбя, не старуху, что к ранней обедне спозаранку волочит себя. Не замызганную стену увидишь в окне своем, не чахлый рассвет, не антенну с задремавшим на ней воробьем, а такое увидишь, такое, чего и сказать не могу,- ликование световое, пронизывающее мглу!.. И женский голос, ликуя, — один в светлом клире — поет и поет: Аллилуйя, аллилуйя миру в мире!..
Ты помнишь коридорчик узенький
София Парнок
Ты помнишь коридорчик узенький В кустах смородинных?.. С тех пор мечте ты стала музыкой, Чудесной родиной. Ты жизнию и смертью стала мне — Такая хрупкая — И ты истаяла, усталая, Моя голубка!.. Прости, что я, как гость непрошеный, Тебя не радую, Что я сама под страстной ношею Под этой падаю. О, эта грусть неутолимая! Ей нету имени… Прости, что я люблю, любимая, Прости, прости меня!
Узорами заволокло
София Парнок
Узорами заволокло Мое окно.— О, день разлуки!— Я на шершавое стекло Кладу тоскующие руки. Гляжу на первый стужи дар Опустошенными глазами, Как тает ледяной муар И расползается слезами. Ограду, перерос сугроб, Махровей иней и пушистей, И садик — как парчевый гроб, Под серебром бахром и кистей… Никто не едет, не идет, И телефон молчит жестоко. Гадаю — нечет или чет? — По буквам вывески Жорж Блока.