Баллада о красках

Роберт Иванович Рождественский

Был он рыжим, как из рыжиков рагу. Рыжим, словно апельсины на снегу. Мать шутила, мать веселою была: «Я от солнышка сыночка родила…» А другой был чёрным-чёрным у неё. Чёрным, будто обгоревшее смолье. Хохотала над расспросами она, говорила: «Слишком ночь была черна!..» В сорок первом, в сорок памятном году прокричали репродукторы беду. Оба сына, оба-двое, соль Земли — поклонились маме в пояс. И ушли. Довелось в бою почуять молодым рыжий бешеный огонь и черный дым, злую зелень застоявшихся полей, серый цвет прифронтовых госпиталей. Оба сына, оба-двое, два крыла, воевали до победы. Мать ждала. Не гневила, не кляла она судьбу. Похоронка обошла её избу. Повезло ей. Привалило счастье вдруг. Повезло одной на три села вокруг. Повезло ей. Повезло ей! Повезло!— Оба сына воротилися в село. Оба сына. Оба-двое. Плоть и стать. Золотистых орденов не сосчитать. Сыновья сидят рядком — к плечу плечо. Ноги целы, руки целы — что еще? Пьют зеленое вино, как повелось… У обоих изменился цвет волос. Стали волосы — смертельной белизны! Видно, много белой краски у войны.

Похожие по настроению

Баллада об отречении

Александр Твардовский

Вернулся сын в родимый дом С полей войны великой. И запоясана на нем Шинель каким-то лыком. Не брита с месяц борода, Ершится — что чужая. И в дом пришел он, как беда Приходит вдруг большая… Но не хотели мать с отцом Беде тотчас поверить, И сына встретили вдвоем Они у самой двери. Его доверчиво обнял Отец, что сам когда-то Три года с немцем воевал И добрым был солдатом; Навстречу гостю мать бежит: — Сынок, сынок родимый…- Но сын за стол засесть спешит И смотрит как-то мимо. Беда вступила на порог, И нет родным покоя. — Как на войне дела, сынок?- А сын махнул рукою. А сын сидит с набитым ртом И сам спешит признаться, Что ради матери с отцом Решил в живых остаться. Родные поняли не вдруг, Но сердце их заныло. И край передника из рук Старуха уронила. Отец себя не превозмог, Поникнул головою. — Ну что ж, выходит так, сынок, Ты убежал из боя? ..- И замолчал отец-солдат, Сидит, согнувши спину, И грустный свой отводит взгляд От глаз родного сына. Тогда глядит с надеждой сын На материн передник. — Ведь у тебя я, мать, один — И первый, и последний.- Но мать, поставив щи на стол, Лишь дрогнула плечами. И показалось, день прошел, А может год, в молчанье. И праздник встречи навсегда Как будто канул в омут. И в дом пришедшая беда Уже была, как дома. Не та беда, что без вреда Для совести и чести, А та, нещадная, когда Позор и горе вместе. Такая боль, такой позор, Такое злое горе, Что словно мгла на весь твой двор И на твое подворье, На всю родню твою вокруг, На прадеда и деда, На внука, если будет внук, На друга и соседа… И вот поднялся, тих и строг В своей большой кручине, Отец-солдат:- Так вот, сынок, Не сын ты мне отныне. Не мог мой сын,- на том стою, Не мог забыть присягу, Покинуть Родину в бою, Притти домой бродягой. Не мог мой сын, как я не мог, Забыть про честь солдата, Хоть защищали мы, сынок, Не то, что вы. Куда там! И ты теперь оставь мой дом, Ищи отца другого. А не уйдешь, так мы уйдем Из-под родного крова. Не плачь, жена. Тому так быть. Был сын — и нету сына, Легко растить, легко любить. Трудней из сердца вынуть…- И что-то молвил он еще И смолк. И, подняв руку, Тихонько тронул за плечо Жену свою, старуху. Как будто ей хотел сказать: — Я все, голубка, знаю. Тебе еще больней: ты — мать, Но я с тобой, родная. Пускай наказаны судьбой,- Не век скрипеть телеге, Не так нам долго жить с тобой, Но честь живет вовеки…- А гость, качнувшись, за порог Шагнул, нащупал выход. Вот, думал, крикнут: «Сын, сынок! Вернись!» Но было тихо. И, как хмельной, держась за тын, Прошел он мимо клети. И вот теперь он был один, Один на белом свете. Один, не принятый в семье, Что отреклась от сына, Один на всей большой земле, Что двадцать лет носила. И от того, как шла тропа, В задворках пропадая, Как под ногой его трава Сгибалась молодая; И от того, как свеж и чист Сиял весь мир окольный, И трепетал неполный лист — Весенний,- было больно. И, посмотрев вокруг, вокруг Глазами не своими, Кравцов Иван,- назвал он вслух Свое как будто имя. И прислонился головой К стволу березы белой. — А что ж ты, что ж ты над собой, Кравцов Иван, наделал? Дошел до самого конца, Худая песня спета. Ни в дом родимого отца Тебе дороги нету, Ни к сердцу матери родной, Поникшей под ударом. И кары нет тебе иной, Помимо смертной кары. Иди, беги, спеши туда, Откуда шел без чести, И не прощенья, а суда Себе проси на месте. И на глазах друзей-бойцов, К тебе презренья полных, Тот приговор, Иван Кравцов, Ты выслушай безмолвно. Как честь, прими тот приговор. И стой, и будь, как воин, Хотя б в тот миг, как залп в упор Покончит счет с тобою. А может быть, еще тот суд Свой приговор отложит, И вновь ружье тебе дадут, Доверят вновь. Быть может…

Шли два друга

Алексей Фатьянов

Ни конца нигде, ни края В поле ночью не видать. Выла вьюга, как шальная. В эту вьюгу, шли два друга, воевать. За тебя Земля родная, В эту вьюгу, шли два друга, воевать.Клятву, клятву Первый давал. Клятву, клятву Друг повторял: В дальнем краю, В грозном бою Славить Отчизну свою. В дальнем краю, В грозном бою Славить Отчизну свою…Вьюга ворога слепила, Лютый ветер с ног сбивал. Мой дружок, товарищ милый, Не споткнулся, а качнулся и упал. Он, собрав остаток силы, Мне он снова клятвы слово зашептал.Клятву, клятву, Друг не забудь, Славен, славен Воина путь. В дальнем краю, В грозном бою Помнить Отчизну свою. В дальнем краю, В грозном бою Помни Отчизну свою…

Определю, едва взгляну

Борис Слуцкий

Определю, едва взгляну: Росли и выросли в войну.А если так, чего с них взять? Конечно, взять с них нечего. Средь грохота войны кузнечного Девичьих криков не слыхать.Былинки на стальном лугу Растут особенно, по-своему. Я рассказать еще могу, Как походя их топчут воины:За белой булки полкило, За то, что любит крепко, За просто так, за понесло, Как половодьем щепку.Я в черные глаза смотрел, И в серые, и в карие, А может, просто руки грел На этой жалкой гари?Нет, я не грел холодных рук. Они у меня горячие. Я в самом деле верный друг, И этого не прячу я.Вам, горьким — всем, горючим — всем, Вам, робким, кротким, тихим всем Я друг надолго, насовсем.

Сто раз закат краснел, рассвет синел…

Булат Шалвович Окуджава

Сто раз закат краснел, рассвет синел, сто раз я клял тебя, песок моздокский, пока ты жег насквозь мою шинель и блиндажа жевал сухие доски. А я жевал такие сухари! Они хрустели на зубах, хрустели... А мы шинели рваные расстелем - и ну жевать. Такие сухари! Их десять лет сушили, не соврать, да ты еще их выбелил, песочек... А мы, бывало, их в воде размочим - и ну жевать, и крошек не собрать. Сыпь пощедрей, товарищ старшина! (Пируем - и солдаты и начальство...) А пули? Пули были. Били часто. Да что о них рассказывать - война.

Красная Армия

Эдуард Багрицкий

Окончен путь тревожный и упорный, Штыки сияют, и полощет флаг, Гудит земля своей утробой черной, Тяжеловесный отражая шаг. Верховного припомним адмирала. Он шел, как голод, мор или потоп. Где властелин? Его подстерегала Лишь пуля, всаженная в лысый лоб. Еще летят сквозь ночь и воздух сонный Через овраги, через мертвый шлях Те воины, которых вел Буденный, — В крылатых бурках, с шашками в руках. Жары страшиться нам или сугроба? Бойцы в седле. Тревога. И ведет Нас коренастый и упрямый Жлоба Кудлатой тенью на врага вперед. Кубанка сбита набекрень, и дрожью Порхает легкий ветер по глазам. Куда идти? Какое бездорожье Раскинулось по весям и лесам! И помнится: взлетая, упадали Снаряды в шпалы, на гудящий путь, Поляки голубые наступали — Штык со штыком и с крепкой грудью грудь. Они под Фастовом, во тьме суровой, Винтовки заряжали. А вдали, За полотном, сквозь мрак и гай сосновый Уже буденновцы летят в пыли. Идет пехота тяжким гулом грома, Солдатский шаг гремит в чужих полях, На таратайках едут военкомы, И командиры мчатся на конях. И трубный возглас двигает сраженье — И знамена, и пушки, и полки. Прицел. Еще. И воющею тенью Летит снаряд, и звякают штыки. И помнится: расплавленною лавой В безудержной атаке штыковой Мы лагерь наш разбили под Варшавой, Мы встали на границе роковой. Не справиться с красноармейской славой, Она — как ветер, веющий в степях. За Каспием сверкает флаг кровавый — На желтых энзелийских берегах. Окончен путь тревожный и упорный, Штыки сияют, и полощет флаг, Гудит земля своей утробой черной, Тяжеловесный отражая шаг.

Годовщина войны

Георгий Иванов

Выхожу я из леса. Закатный Отблеск меркнет, тускнеет земля… Вот он, русский простор необъятный Все овсы да ржаные поля!Словно желтое море без края, Бесконечные нивы шумят, И над синью лесов, догорая, Алой лентою светит закат.О, равнины, привыкшие к вьюгам, Чернозема и глины пласты — Вы тяжелым распаханы плугом, Вы крестьянской молитвой святы.Полевая уходит дорога, Загораются звезды вдали… Сердцу слышно так много, так много В легком шуме родимой земли…Так же зыблились нивы густые, Урожаем гудела земля, — И тяжелые кони Батыя Растоптали родные поля!Сколько было изведано муки, Сколько горестных пролито слез, Но простер Благодатные Руки Над Крещенною Русью — Христос.Не осилили ложь и коварство, Не осилили злоба и ад!.. Где татарское, темное царство? Только нивы, как прежде, шумят!Сколько раз грозовые зарницы Бороздили твои небеса, И зловещие, черные птицы Населяли родные леса…А теперь лишь без счета могилы Затерялись в раздольных полях… Где врагов смертоносные силы, Где их славы развенчанной прах!Сладко пахнет цветущей гречихой, Ночь прохладна, ясна и строга. Знаю — сгинет проклятое лихо, Верно, — Русь одолеет врага!Мы окрепли в бореньи суровом, — Мы воскресли, Отчизну любя. Богородица светлым покровом, Русь, как встарь, осеняет тебя!В годовщину великих событий, Люди, — в небо глядите смелей! И шумите, колосья, шумите Над раздольями русских полей!

Война

Константин Бальмонт

1 История людей — История войны, Разнузданность страстей В театре Сатаны. Страна теснит страну, И взгляд встречает взгляд. За краткую весну Несчетный ряд расплат. У бешенства мечты И бешеный язык, Личина доброты Спадает в быстрый миг. Что правдою зовут, Мучительная ложь. Смеются ль, — тут как тут За пазухою нож. И снова льется кровь Из темной глубины. И вот мы вновь, мы вновь — Актеры Сатаны. 2 Боже мой, о, Боже мой, за что мои страданья? Нежен я, и кроток я, а страшный мир жесток. Явственно я чувствую весь ужас трепетанья Тысяч рук оторванных, разбитых рук и ног. Рвущиеся в воздухе безумные гранаты, Бывший человеческим и ставший зверским взгляд, Звуков сумасшествия тяжелые раскаты, Гимн свинца и пороха, напевы пуль звенят. Сонмы пчел убийственных, что жалят в самом деле, И готовят Дьяволу не желтый, красный мед, Соты динамитные, летучие шрапнели, Помыслы лиддитные, свирепый пулемет. А далеко, в городе, где вор готовит сметы, Люди крепковыйные смеются, пьют, едят. Слышится: «Что нового?» Слегка шуршат газеты. «Вы сегодня в Опере?» — «В партере, пятый ряд». Широко замыслены безмерные мученья, Водопад обрушился, и Хаос властелин, Все мое потоплено, кипит, гудит теченье, — Я, цветы сбирающий, что ж сделаю один! 3 «Кто визжит, скулит, и плачет?» Просвистел тесак. «Ты как мяч, и ум твой скачет, Ты щенок, дурак!» «Кто мешает битве честной?» Крикнуло ружье. «Мертвый книжник, трус известный, Баба, — прочь ее!» «Кто поет про руки, ноги?» Грянул барабан. «Раб проклятый, прочь с дороги, Ты должно быть пьян!» Гневной дробью разразился Грозный барабан. «Если штык о штык забился, Штык затем и дан!» Пушки глухо зарычали, Вспыхнул красный свет, Жерла жерлам отвечали, Ясен был ответ. Точно чей-то зов с амвона Прозвучал в мечте. И несчетные знамена Бились в высоте. Сильный, бодрый, гордый, смелый, Был и я солдат, Шел в безвестные пределы, Напрягая взгляд. Шло нас много, пели звоны. С Неба лили свет Миллионы, миллионы Царственных планет.

Мой боец

Сергей Владимирович Михалков

Ты зайдешь в любую хату, Ты заглянешь в дом любой — Всем, чем рады и богаты, Мы поделимся с тобой. Потому что в наше время, В дни войны, в суровый год, Дверь открыта перед всеми, Кто воюет за народ. Кто своей солдатской кровью Орошает корни трав У родного Приднепровья, У донецких переправ. Никакое расстоянье Между нами в этот час Оторвать не в состоянье, Разлучить не в силах нас. Ты готовил пушки к бою, Ты закапывался в снег — В Сталинграде был с тобою Каждый русский человек. Ты сражался под Ростовом, И в лишеньях и в борьбе Вся Россия добрым словом Говорила о тебе. Ты вступил на Украину, Принимая грудью бой, Шла, как мать идет за сыном, Вся Россия за тобой. Сколько варежек связали В городах и на селе, Сколько валенок сваляли, — Только был бы ты в тепле. Сколько скопленных годами Трудовых своих рублей Люди честные отдали, — Только стал бы ты сильней. Землю эту, нивы эти Всей душой своей любя, Как бы жили мы на свете, Если б не было тебя?!

Баллада

Валентин Петрович Катаев

Шел веку пятый. Мне – восьмой. Но век перерастал. И вот моей восьмой весной Он шире жизни стал.Он перерос вокзал, да так, Что даже тот предел, Где раньше жались шум и шлак, Однажды поредел.И за катушками колес, Поверх вагонных крыш в депо, Трубу вводивший паровоз Был назван: «Декапот».Так машинист его не зря Назвал, отчаянно висяС жестяным чайником в руке. В нем было: копоть, капли, пот, Шатун в кузнечном кипятке, В пару вареная заря, В заре – природа вся.Но это было только фон, А в центре фона – он. Незабываемый вагон Фуражек и погон.Вагон хабаровских папах, Видавших Ляоян, Где пыльным порохом пропах Маньчжурский гаолян.Там ног обрубленных кочан, Как саранча костляв, Солдат мучительно качал На желтых костылях.Там, изувечен и горбат, От Чемульпо до наших мест, Герой раскачивал в набат Георгиевский крест.И там, где стыл на полотне Усопший нос худым хрящом, – Шинель прикинулась плотней К убитому плащом.– Так вот она, война! – И там Прибавился в ответ К семи известным мне цветам Восьмой – защитный цвет.Он был, как сопки, желт и дик, Дождем и ветром стерт, Вдоль стен вагонов стертый крик Косынками сестер.Но им окрашенный состав Так трудно продвигался в тыл, Что даже тормоза сустав, Как вывихнутый, ныл,Что даже черный кочегар Не смел от боли уголь жечь И корчился, как кочерга, Засунутая в печь.А сколько было их, как он, У топок и кувалд, Кто лез с масленкой под вагон, Кто тормоза ковал!– Так вот она, война! – Не брань, Но славы детский лавр, Она – котлы клепавший Брянск И Сормов, ливший сплав. Она – наган в упор ко рту,Срываемый погон, Предсмертный выстрел – Порт-Артур! И стонущий вагон…Но все ж весна была весной, И я не все узнал… Шел веку пятый. Мне – восьмой, И век перерастал.

Зинка

Юлия Друнина

Мы легли у разбитой ели. Ждем, когда же начнет светлеть. Под шинелью вдвоем теплее На продрогшей, гнилой земле. — Знаешь, Юлька, я — против грусти, Но сегодня она не в счет. Дома, в яблочном захолустье, Мама, мамка моя живет. У тебя есть друзья, любимый, У меня — лишь она одна. Пахнет в хате квашней и дымом, За порогом бурлит весна. Старой кажется: каждый кустик Беспокойную дочку ждет… Знаешь, Юлька, я — против грусти, Но сегодня она не в счет. Отогрелись мы еле-еле. Вдруг приказ: «Выступать вперед!» Снова рядом, в сырой шинели Светлокосый солдат идет. С каждым днем становилось горше. Шли без митингов и знамен. В окруженье попал под Оршей Наш потрепанный батальон. Зинка нас повела в атаку. Мы пробились по черной ржи, По воронкам и буеракам Через смертные рубежи. Мы не ждали посмертной славы.- Мы хотели со славой жить. …Почему же в бинтах кровавых Светлокосый солдат лежит? Ее тело своей шинелью Укрывала я, зубы сжав… Белорусские ветры пели О рязанских глухих садах. — Знаешь, Зинка, я против грусти, Но сегодня она не в счет. Где-то, в яблочном захолустье, Мама, мамка твоя живет. У меня есть друзья, любимый, У нее ты была одна. Пахнет в хате квашней и дымом, За порогом стоит весна. И старушка в цветастом платье У иконы свечу зажгла. …Я не знаю, как написать ей, Чтоб тебя она не ждала?!