Басни
(С польского из Красицкого) 1 Всем возрастам по злу отчел судьбины молот. Сын плакал, а отец кряхтел, — Сын воли, а отец здоровья не имел: Один грустил, что стар, другой грустил, что молод.
2 Орел на воробья, сидящего на кровле, Отправил ястреба, гнушаясь мелкой ловлей. Некстати поспешил посланник дань принесть: Иной чем больше ест, тем больше хочет есть, — И попросту Орел, держась такого слова, Сперва ловитву съел, а после птицелова.
3 Для табака ли нос, или табак для носа? — Заспорили до слез, знать, два молокососа. Табашный лавошник, свидетель жарких врак, Назначен был от них в решители вопроса. — О чем и спорить тут? — решил наш думный дьяк: — Вестимо нос на то, чтоб нюхали табак.
Похожие по настроению
Некому березу заломати
Александр Башлачев
Уберите медные трубы! Натяните струны стальные! А не то сломаете зубы Об широты наши смурные. Искры самых искренних песен Полетят как пепел на плесень. Вы все между ложкой и ложью, А мы все между волком и вошью. Время на другой параллели, Сквозняками рвется сквозь щели. Ледяные черные дыры — Окна параллельного мира. Через пень колоду сдавали Да окно решеткой крестили. Вы для нас подковы ковали Мы большую цену платили. Вы снимали с дерева стружку. Мы пускали корни по новой. Вы швыряли медную полушку Мимо нашей шапки терновой. А наши беды вам и не снились. Наши думы вам не икнулись. Вы б наверняка подавились. Мы же — ничего, облизнулись. Лишь печаль-тоска облаками Над седой лесною страною. Города цветут синяками Да деревни — сыпью чумною. Кругом — бездорожья траншеи. Что, к реке торопимся, братцы? Стопудовый камень на шее. Рановато, парни, купаться! Хороша студена водица, Да глубокий омут таится — Не напиться нам, не умыться, Не продрать колтун на ресницах. Вот тебе обратно тропинка И петляй в родную землянку. А крестины там иль поминки — Все одно там пьянка-гулянка. Если забредет кто нездешний — Поразится живности бедной, Нашей редкой силе сердешной Да дури нашей злой-заповедной. Выкатим кадушку капусты. Выпечем ватрушку без теста. Что, снаружи — все еще пусто? А внутри по-прежнему тесно… Вот тебе медовая брага — Ягодка-злодейка-отрава. Вот тебе, приятель, и Прага. Вот тебе, дружок, и Варшава. Вот и посмеемся простуженно, А об чем смеяться — не важно. Если по утрам очень скучно, То по вечерам очень страшно. Всемером ютимся на стуле. Всем миром — на нары-полати. Спи, дитя мое, люли-люли! Некому березу заломати.
Верблюд и лисица (Басня)
Антиох Кантемир
Увидев верблюд козла, кой, окружен псами, Храбро себя защищал против всех рогами, Завистью тотчас вспылал. Смутен, беспокоен, В себе ворчал, идучи: «Мне ли рок пристоен Так бедный? Я ли, что царь скотов могу зваться, Украсы рогов на лбу вытерплю лишаться? Сколь теми бы возросла еще моя слава!» В таких углубленному помыслах, лукава Встрелась лисица, и вдруг, остра, примечает В нем печаль его, вину тому знать желает, Всю возможную сулит ревностну услугу. Верблюд подробно все ей изъяснил, как другу. «Подлинно, — сказала та, — одними ты скуден Рогами, да знаю в том способ я нетруден. В ближнем, что видишь, лесу нору близ дороги Найдешь; в нее голову всунув, тотчас роги На лбу будут, малый страх претерпев без раны. Там свои берут быки, козлы и бараны». Лестный был ея совет; лев жил в норе хищный; Да в голове, что рога ищет, ум нелишный. Верблюд скоком побежал в лес, чтоб достать скору Пользу, в нору голову всунул без разбору; Рад добыче, лев тотчас в гостя уцепился, С ушми был тогда верблюд — в них ногтьми влепился. Тянет лев, узнал верблюд прелесть, стало больно; Дерет из щели главу, та идет не вольно. Нужно было, голову чтоб вытянуть здраву, И уши там потерять, не нажив рог славу. Славолюбцы! вас поют, о вас басни дело, Верблюжее нанял я для украсы тело. Кто древо, как говорят, не по себе рубит, Тот, большого не достав, малое погубит.
Заячьи моноложки
Игорь Северянин
1 Что в мыслях не таи, Сомненьями терзаемый, Хозяева мои — Предобрые хозяева: Горячим молоком Животик мне распарили — И знаете? — при том Ни разу не зажарили!.. 15 сентября 1916. Им. Бельск 2 — «Похож ты на ежа И чуточку на вальдшнепа», — Сказала, вся дрожа, Собака генеральшина: — «Случалось мне тайком Вам, зайцам, хвост обгрызывать…» И наглым языком Рот стала свой облизывать… Сентябрь Им. Бельск 3 Вчера сибирский кот Его высокородия Вдруг стибрил антрекот (Такое уж отродие!..) Сказал хозяйский сын: «Бери примеры с заиньки», — И дал мне апельсин Мой покровитель маленький. Сентябрь Им. Бельск 4 Зачем-то нас зовут Всегда каким-то трусиком, А сами нас жуют, Смешно виляя усиком… Ужели храбрость в том, Чтоб вдруг на нас обрушиться С собакой и с ружьем, Зажарить и накушаться?
Трилистник из старой тетради
Иннокентий Анненский
Тоска маятникаНеразгаданным надрывом Подоспел сегодня срок; В стекла дождик бьет порывом, Ветер пробует крючок.Точно вымерло все в доме… Желт и черен мой огонь, Где-то тяжко по соломе Переступит, звякнув, конь.Тело скорбно и разбито, Но его волнует жуть, Что обиженно-сердито Кто-то мне не даст уснуть.И лежу я околдован, Разве тем и виноват, Что на белый циферблат Пышный розан намалеван. Да по стенке ночь и день, В душной клетке человечьей, Ходит-машет сумасшдеший, Волоча немую тень. Ходит-ходит, вдруг отскочит, Зашипит — отмерил час, Зашипит и захохочет, Залопочет горячась. И опять шагами мерить На стене дрожащий свет, Да стеречь, нельзя ль проверить, Спят ли люди или нет. Ходит-машет, а для такта И уравнивая шаг, С злобным рвеньем «так-то, так-то» Повторяет маниак… Все потухло. Больше в яме Не видать и не слыхать… Только кто же там махать Продолжает рукавами? Нет! Довольно… хоть едва, Хоть тоскливо даль белеет И на пледе голова Не без сладости хмелеет. Картинка Мелко, мелко, как из сита, В тарантас дождит туман, Бледный день встает сердито, Не успев стряхнуть дурман. Пуст и ровен путь мой дальний… Лишь у черных деревень Бесконечный все печальней, Словно дождь косой, плетень. Чу… Проснулся грай вороний, В шалаше встает пастух, И сквозь тучи липких мух Тяжело ступают кони. Но узлы седых хвостов У буланой нашей тройки, Доски свежие мостов, Доски черные постройки — Все поплыло в хлебь и смесь,— Пересмякло, послипалось… Ночью мне совсем не спалось, Не попробовать ли здесь? Да, заснешь… чтоб быть без шапки. Вот дела… — Держи к одной! — Глядь — замотанная в тряпки Амазонка предо мной. Лет семи всего — ручонки Так и впилися в узду, Не дают плестись клячонке, А другая — в поводу. Жадным взглядом проводила, Обернувшись, экипаж И в тумане затрусила, Чтоб исчезнуть, как мираж. И щемящей укоризне Уступило забытье: «Это — праздник для нее. Это — утро, утро жизни!» Старая усадьба Сердце дома. Сердце радо. А чему? Тени дома? Тени сада? Не пойму. Сад старинный — все осины — тощи, страх! Дом — руины… Тины, тины, что в прудах… Что утрат-то!.. Брат на брата… Что обид!.. Прах и гнилость… Накренилось… А стоит… Чье жилище? Пепелище?.. Угол чей? Мертвой нищей логов Ище без печей… Ну как встанет, ну как глянет из окна: «Взять не можешь, а тревожишь, старина! Ишь затейник! Ишь забавник! Что за прыть! Любит древних, любит давних ворошить… Не сфальшивишь, так иди уж: у меня Не в окошке, так из кошки два огня. Дам и брашна — волчьих ягод, белены… Только страшно — месяц за год у луны… Столько вышек, столько лестниц — двери нет… Встанет месяц, глянет месяц — где твой след?..» Тсс… ни слова… даль былого — но сквозь дым Мутно зрима… Мимо… мимо… И к живым! Иль истомы сердцу надо моему? Тени дома? шума сада?.. Не пойму…
Гусь и змия
Кондратий Рылеев
Гусь, ходя с важностью по берегу пруда Сюда, туда, Не мог собой налюбоваться: «Ну, кто из тварей всех дерзнет со мной сравняться? — Возвыся глас, он говорил. — И чем меня творен, не наделил? Плыву, — коль плавать пожелаю! Устану ль плавать, — я летаю. Летать не хочется, — иду. Коль вздумал есть, — я всё найду». Услышав то, Змия Ползет, во кольцы хвост вия; Подползши к хвастуну, она шипела: «Эх, полно, полно, кум! Хотя и нет мне дела, Но я скажу тебе, — и, право не в укор, — Ты мелешь вздор: Коль быстроты в ногах оленьей не имеешь, По рыбьи плыть, летать по-орли не умеешь». Знать понемногу от всего — Всё то ж, что мало знать, иль вовсе ничего.
Послушайте, прошу, что старому случилось…
Михаил Васильевич Ломоносов
Послушайте, прошу, что старому случилось, Когда ему гулять за благо рассудилось. Он ехал на осле, а следом парень шел; И только лишь с горы они спустились в дол, Прохожей осудил тотчас его на встрече: «Ах, как ты малому даешь бресть толь далече?» Старик сошел с осла и сына посадил, И только лишь за ним десяток раз ступил, То люди начали указывать перстами: «Такими вот весь свет наполнен дураками: Не можно ль на осле им ехать обоим?» Старик к ребенку сел и едет вместе с ним. Однако, чуть минул местечка половину, Весь рынок закричал: «Что мучишь так скотину?» Тогда старик осла домой поворотил И, скуки не стерпя, себе проговорил: «Как стану я смотреть на все людские речи, То будет и осла взвалить к себе на плечи»
Того-сего
Петр Вяземский
Того-сего пленительную смесь Всегда люблю, везде желаю; Однообразием скучаю, И за столом прошу и здесь Того-сего. Старик Вольтер дар угождать имел Царям, философам, повесам, Он рассыпался мелким бесом И кстати подносить умел Того-сего. Фирс жил в гостях; теперь домком живет, Фирс, верно, получил наследство? Нет! Он нашел вернее средство: В суде устроился насчет Того-сего. Куда как пуст Лужницкого журнал! Какой он тощий и тяжелый, Ни то ни се в тетради целой, Хотя он в ней и обобрал Того-сего. Смотрите: льстец в сенях у бар больших, Вертится он, как флюгер гибкой, Торгует вздохами, улыбкой, Всегда придерживаться лих Того-сего. И сам Творец, дав волю процветать Злым, добрым, хмелю и крапиве, Хотел, чтоб на житейской ниве Пришлось нам поиспытать Того-сего.*
Уговор
Саша Чёрный
Еж забрался в дом из леса! Утром мы его нашли — Он сидел в углу за печкой И чихал в густой пыли. Подошли мы — он свернулся. Ишь как иглами оброс. Через пять минут очнулся, Лапки высунул и нос. Почему ты к нам забрался — Мы не спросим, ты пойми: Со своими ли подрался, Захотел ли жить с людьми… Поживи… у нас неплохо. Только раньше уговор: Будешь ты чертополохом Называться с этих пор! Ты не должен драться с кошкой И влезать к нам на кровать, Потому что ты колючий, Можешь кожу ободрать… За день будешь получать ты По три блюдца молока, А по праздникам — ватрушку И четыре червяка. Днем играть ты должен с нами, По ночам — ловить мышей, Заболеешь — скажем маме, Смажем йодом до ушей. Вот и все, теперь подумай. Целый день ведь впереди… Если хочешь — оставайся, А не хочешь — уходи!
Интернациональная басня
Владимир Владимирович Маяковский
Петух однажды, дог и вор такой скрепили договор: дог соберет из догов свору, накрасть предоставлялось вору, а петуху про гром побед орать, и будет всем обед. Но это все раскрылось скоро. Прогнали с трона в шею вора. Навертывается мораль: туда же догу не пора ль?
Мыши
Владислав Ходасевич
1 ВорожбаДогорел закат за речкой. Загорелись три свечи. Стань, подруженька, за печкой, Трижды ножкой постучи. Пусть опять на зов твой мыши Придут вечер коротать. Только нужно жить потише, Не шуметь и не роптать. Есть предел земным томленьям, Не горюй и слез не лей. С чистым сердцем, с умиленьем Дорогих встречай гостей. В сонный вечер, в доме старом, В круге зыбкого огня Помолись-ка нашим ларам За себя и за меня. Свечи гаснут, розы вянут, Даже песне есть конец, — Только мыши не обманут Истомившихся сердец. 2 СырникуМилый, верный Сырник, друг незаменимый, Гость, всегда желанный в домике моем! Томно веют весны, долго длятся зимы, — Вечно я тоскую по тебе одном. Знаю: каждый вечер робко скрипнет дверца, Прошуршат обои — и приходишь ты Ласковой беседой веселить мне сердце В час отдохновенья, мира и мечты. Ты не разделяешь слишком пылких бредней, Любишь только сыр, швейцарский и простой Редко ходишь дальше кладовой соседней, Учишь жизни ясной, бедной и святой. Заведу ли речь я о Любви, о Мире — Ты свернешь искусно на любимый путь: О делах подпольных, о насущном сыре, — А в окно струится голубая ртуть- Друг и покровитель, честный собеседник, Стереги мой домик до рассвета дня… Дорогой учитель, мудрый проповедник, Обожатель сыра, — не оставь меня! 3 МолитваВсе былые страсти, все тревоги Навсегда забудь и затаи… Вам молюсь я, маленькие боги, Добрые хранители мои. Скромные примите приношенья: Ломтик сыра, крошки со стола… Больше нет ни страха, ни волненья: Счастье входит в сердце, как игла.
Другие стихи этого автора
Всего: 279Когда? Когда?
Петр Вяземский
Когда утихнут дни волненья И ясным дням придет чреда, Рассеется звездой спасенья Кровавых облаков гряда? Когда, когда? Когда воскреснут добры нравы, Уснет и зависть и вражда? Престанут люди для забавы Желать взаимного вреда? Когда, когда? Когда корысть, не зная страха, Не будет в храминах суда И в погребах, в презренье Вакха, Вино размешивать вода? Когда, когда? Когда поэты будут скромны, При счастье глупость не горда, Красавицы не вероломны И дружба в бедствиях тверда? Когда, когда? Когда очистится с Парнаса Неверных злобная орда И дикого ее Пегаса Смирит надежная узда? Когда, когда? Когда на языке любовном Нет будет нет, да будет да И у людей в согласье ровном Расти с рассудком борода? Когда, когда? Когда не по полу прихожей Стезю проложат в господа И будет вывеской вельможей Высокий дух, а не звезда? Когда, когда? Когда газета позабудет Людей морочить без стыда, Суббота отрицать не будет Того, что скажет середа? Когда, когда?
Послушать: век наш — век свободы…
Петр Вяземский
Послушать: век наш — век свободы, А в сущность глубже загляни — Свободных мыслей коноводы Восточным деспотам сродни. У них два веса, два мерила, Двоякий взгляд, двоякий суд: Себе дается власть и сила, Своих наверх, других под спуд. У них на всё есть лозунг строгой Под либеральным их клеймом: Не смей идти своей дорогой, Не смей ты жить своим умом. Когда кого они прославят, Пред тем — колена преклони. Кого они опалой давят, Того и ты за них лягни. Свобода, правда, сахар сладкий, Но от плантаторов беда; Куда как тяжки их порядки Рабам свободного труда! Свобода — превращеньем роли — На их условном языке Есть отреченье личной воли, Чтоб быть винтом в паровике; Быть попугаем однозвучным, Который, весь оторопев, Твердит с усердием докучным Ему насвистанный напев. Скажу с сознанием печальным: Не вижу разницы большой Между холопством либеральным И всякой барщиной другой. [I]16 мая 1860[/I]
Русский бог
Петр Вяземский
Нужно ль вам истолкованье, Что такое русский бог? Вот его вам начертанье, Сколько я заметить мог. Бог метелей, бог ухабов, Бог мучительных дорог, Станций — тараканьих штабов, Вот он, вот он русский бог. Бог голодных, бог холодных, Нищих вдоль и поперек, Бог имений недоходных, Вот он, вот он, русский бог. Бог грудей и ... отвислых, Бог лаптей и пухлых ног, Горьких лиц и сливок кислых, Вот он, вот он, русский бог. Бог наливок, бог рассолов, Душ, представленных в залог, Бригадирш обоих полов, Вот он, вот он, русский бог. Бог всех с анненской на шеях, Бог дворовых без сапог, Бар в санях при двух лакеях, Вот он, вот он, русский бог. К глупым полн он благодати, К умным беспощадно строг, Бог всего, что есть некстати, Вот он, вот он, русский бог. Бог всего, что из границы, Не к лицу, не под итог, Бог по ужине горчицы, Вот он, вот он, русский бог. Бог бродяжных иноземцев, К нам зашедших за порог, Бог в особенности немцев, Вот он, вот он, русский бог.
С тех пор как упраздняют будку…
Петр Вяземский
С тех пор как упраздняют будку, Наш будочник попал в журнал Иль журналист наш не на шутку Присяжным будочником стал. Так или эдак — как угодно, Но дело в том, что с этих пор Литература всенародно Пустилась в уличный дозор. На площади ль случится драка, Буян ли пьяный зашумит, Иль без намордника собака По переулку пробежит, Воришка обличился ль в краже, Иль заподозрен кто-нибудь — От литераторов на страже Ничто не может ускользнуть. За шум, бывало, так и знают, Народ на съезжую ведут. Теперь в журнальную сажают: Там им расправа, там и суд.
Два ангела
Петр Вяземский
На жизнь два ангела нам в спутники даны И в соглядатаи за нами: У каждого из них чудесной белизны Тетрадь с летучими листами. В одну заносится добро, что мы творим, Все, чем пред совестью мы правы; В другую все, в чем пред ближними грешим, И каждый умысел лукавый. Поспешно добрых дел возносит список свой Один к стопам Отца-Владыки; Другой все ждет: авось раскаянья слезой Не смоются ль на нас улики?
Зима
Петр Вяземский
В дни лета природа роскошно, Как дева младая, цветет И радостно денно и нощно Ликует, пирует, поет. Красуясь в наряде богатом, Природа царицей глядит, Сафиром, пурпуром, златом Облитая, чудно горит. И пышные кудри и косы Скользят с-под златого венца, И утром и вечером росы Лелеют румянец лица. И полные плечи и груди — Всё в ней красота и любовь, И ею любуются люди, И жарче струится в них кровь. С приманки влечет на приманку! Приманка приманки милей! И день с ней восторг спозаранку, И ночь упоительна с ней! Но поздняя осень настанет: Природа состарится вдруг; С днем каждым всё вянет, всё вянет, И ноет в ней тайный недуг. Морщина морщину пригонит, В глазах потухающих тьма, Ко сну горемычную клонит, И вот к ней приходит зима. Из снежно-лебяжьего пуху Спешит пуховик ей постлать, И тихо уложит старуху, И скажет ей: спи, наша мать! И спит она дни и недели, И полгода спит напролет, И сосны над нею и ели Раскинули темный намет. И вьюга ночная тоскует И воет над снежным одром, И месяц морозный целует Старушку, убитую сном.
Еще тройка
Петр Вяземский
Тройка мчится, тройка скачет, Вьётся пыль из-под копыт, Колокольчик звонко плачет И хохочет, и визжит. По дороге голосисто Раздаётся яркий звон, То вдали отбрякнет чисто, То застонет глухо он. Словно леший ведьме вторит И аукается с ней, Иль русалка тараторит В роще звучных камышей. Русской степи, ночи тёмной Поэтическая весть! Много в ней и думы томной, И раздолья много есть. Прянул месяц из-за тучи, Обогнул своё кольцо И посыпал блеск зыбучий Прямо путнику в лицо. Кто сей путник? И отколе, И далёк ли путь ему? По неволе иль по воле Мчится он в ночную тьму? На веселье иль кручину, К ближним ли под кров родной Или в грустную чужбину Он спешит, голубчик мой? Сердце в нём ретиво рвётся В путь обратный или вдаль? Встречи ль ждёт он не дождётся Иль покинутого жаль? Ждёт ли перстень обручальный, Ждут ли путника пиры Или факел погребальный Над могилою сестры? Как узнать? Уж он далёко! Месяц в облако нырнул, И в пустой дали глубоко Колокольчик уж заснул.
Друзьям
Петр Вяземский
Я пью за здоровье не многих, Не многих, но верных друзей, Друзей неуклончиво строгих В соблазнах изменчивых дней. Я пью за здоровье далёких, Далёких, но милых друзей, Друзей, как и я, одиноких Средь чуждых сердцам их людей. В мой кубок с вином льются слёзы, Но сладок и чист их поток; Так, с алыми — чёрные розы Вплелись в мой застольный венок. Мой кубок за здравье не многих, Не многих, но верных друзей, Друзей неуклончиво строгих В соблазнах изменчивых дней; За здравье и ближних далеких, Далёких, но сердцу родных, И в память друзей одиноких, Почивших в могилах немых.
Давыдову
Петр Вяземский
Давыдов! где ты? что ты? сроду Таких проказ я не видал; Год канул вслед другому году… Или, перенимая моду Певцов конфект и опахал И причесав для них в угоду Жеманной музе мадригал, Скажу: май два раза природу Зеленым бархатом постлал, И разогрел дыханьем воду, И вечных граций хороводу Резвиться в рощах заказал,— С тех пор, как от тебя ни строчки, Ни двоеточия, ни точки Хоть на смех я не получал. Чем мне почесть твое забвенье? Теряюсь я в недоуменье. Иль, как мундирный идеал, Под ношей тучных эполетов, Ты вместо речи и ответов Плечом да шпорой говоришь, И лучшего пера не знаешь, Как то, которым щеголяешь И гордо с шляпы шевелишь? Иль дружба, может быть, в отставке, Отбитая сестрой своей, Сидит печально на прилавке У непризнательных дверей. И для отсутственных друзей Помина нет в походной ставке Непостоянных усачей? Ты наслаждайся с новой гостью, Но берегись, чтоб наконец, Платя за хлеб-соль сердца злостью, Не захозяйничал жилец. Иль, может быть, мудрец угрюмый, На светлое свое чело Ты, розам радостей назло, Навел бразды спесивой думы; Оценщик строгий строгих благ, Страшась любви и дружбы ныне, От двух сердечных побродяг Ты держишь сердце в карантине. Чем не пошутит хитрый враг? Уж верить ли моим гаданьям? Сказав прости очарованьям, Назло пленительных грехов, И упоительным мечтаньям Весны, веселий и стихов, Любви призыву ты не внемлешь, Но в клире нравственных певцов Перо Хераскова приемлешь И мысленно заране дремлешь В академических венках! В твоем камине на кострах Пылают: красоты угодник — Роскошный Душеньки певец, Теоса мудрый греховодник И соблазнительный мудрец — Наставник счастия Гораций; И окаянного Парни, Поклонника единых граций, Которому и ты сродни (Сказать не в гнев, а мимоходом), Уж не заставишь в оны дни Ожить под русским переводом. Простясь и чувством и умом, Не знаешь прежних мясоедов, Ни шумных дружеских обедов, Ни тайных ужинов вдвоем, Где с полночи до ранней зори Веселье бодро спорит с сном. Теперь живой memento mori, Мороча и себя и нас, Не испугавшись Молиера, Играешь ролю лицемера6; Иль, может… но на этот раз Моим поклепам и догадкам И стихотворческим нападкам Пора мне положить конец. Лихого Бурцова знакомец7, Тройного хмеля будь питомец — Вина, и песен, и любви, Или, мудрец тяжеловесный, Свой стих веселый протрезви Водою нравственности пресной,— До этого мне дела нет: Рядись как хочешь на досуге, Но мне на голос дай ответ, И, помня о старинном друге, Ты будь Денисом прежних лет!
В каких лесах, в какой долине
Петр Вяземский
В каких лесах, в какой долине, В часы вечерней тишины, Задумчиво ты бродишь ныне Под светлым сумраком луны? Кто сердце мыслью потаенной, Кто прелестью твоей мечты? Кого на одр уединенный С зарею призываешь ты? Чей голос слышишь ты в журчанье Ручья, бегущего с холмов, В таинственном лесов молчанье, В шептаньи легких ветерков? Кто первым чувством пробужденья, Последней тайной перед сном? Чье имя беглый след смущенья Наводит на лице твоем? Кто и в отсутствии далеком Присутствен сердцу одному? Кого в борьбе с жестоким роком Зовешь к спасенью своему? Чей образ на душе остылой Погаснет с пламенем в крови, С последней жизненною силой, С последней ласкою любви?
Василий Львович милый, здравствуй
Петр Вяземский
Василий Львович милый! здравствуй! Я бью челом на новый год! Веселье, мир с тобою царствуй, Подагру черт пусть поберет. Пусть смотрят на тебя красотки Как за двадцать смотрели лет, И говорят — на зов твой ходки — Что не стареется поэт. Пусть цедится рукою Вакха В бокал твой лучший виноград, И будешь пить с Толстым1 без страха, Что за плечами Гиппократ. Пусть Феб умножит в двадцать первый На рифмы у тебя расход, И кляп наложится Минервой Всем русским Вральманам на рот. Пусть Вестник, будто бы Европы, По-европейски говорит, И разных глупостей потопы Рассудка солнце осушит. Пусть нашим ценсорам дозволят Дозволить мысли вход в печать; Пусть баре варварства не холят И не невежничает знать. Будь в этот год, другим не равный: Все наши умники умны, Менандры невские забавны, А Еврипиды не смешны, Исправники в судах исправны, Полковники не палачи, Министры не самодержавны, А стражи света не сычи. Пусть щук поболе народится, Чтоб не дремали караси; Пусть белых негров прекратится Продажа на святой Руси. Но как ни будь и в слове прыток, Всего нельзя спустить с пера; Будь в этот год нам в зле убыток И прибыль в бюджете добра.
Черные очи
Петр Вяземский
Южные звезды! Черные очи! Неба чужого огни! Вас ли встречают взоры мои На небе хладном бледной полночи? Юга созвездье! Сердца зенит! Сердце, любуяся вами, Южною негой, южными снами Бьется, томится, кипит. Тайным восторгом сердце объято, В вашем сгорая огне; Звуков Петрарки, песней Торквато Ищешь в немой глубине. Тщетны порывы! Глухи напевы! В сердце нет песней, увы! Южные очи северной девы, Нежных и страстных, как вы!