Полотеры
Полотер руками машет, Будто он вприсядку пляшет. Говорит, что он пришел Натереть мастикой пол.
Будет шаркать, будет прыгать, Лить мастику, мебель двигать. И всегда плясать должны Полотеры-шаркуны.
Похожие по настроению
Мордочка, хвост и четыре ноги
Борис Владимирович Заходер
Едва мы Чуть-чуть обогнали мартышку, К высотам прогресса направив шаги, — За нами сейчас же Помчались вприпрыжку Мордочка, хвост и четыре ноги. Порою С пути нам случается сбиться (Кругом темнота, и не видно ни зги), Но нам не дадут Насовсем заблудиться — Мордочка, хвост и четыре ноги! Пусть в чаще Свирепые хищники воют — Тебе не страшны никакие враги. — Не бойся, мы рядом! — тебя успокоят Мордочка, хвост и четыре ноги. А если порою Тоска тебя гложет (Бывает такая тоска, хоть беги), Поверь, Что никто тебе так не поможет, Как Мордочка, хвост и четыре ноги. Маленечко мяса, Маленечко каши… (Короче — влезать не придется в долги!) Матрасик в углу… И вот они — наши: Мордочка, хвост и четыре ноги!
Болтовня зазывающего в балаган
Георгий Иванов
О. МандельштамуДа, размалевана пестро Театра нашего афиша: Гитара, шляпа, болеро, Девица на летучей мыши. Повесить надобно повыше, Не то — зеваки оборвут. Спешите к нам. Под этой крышей Любовь, веселье и уют! Вот я ломака, я Пьеро. Со мною Арлекин. Он пышет Страстями, клянчит серебро. Вот принц, чей плащ узорно вышит, Вот Коломбина, что не дышит, Когда любовники уснут. Паяц — он вздохами колышет Любовь, веселье и уют! Пляши, фиглярское перо, Неситесь в пламенном матчише Все те, кто хочет жить пестро: Вакханки, негры, принцы, мыши, — Порой быстрей, порою тише, Вчера в Париже, нынче тут… Всего на этом свете выше Любовь, веселье и уют! Посылка О, кот, блуждающий по крыше, Твои мечты во мне поют! Кричи за мной, чтоб всякий слышал: Любовь, веселье и уют!
Полотерская
Марина Ивановна Цветаева
Колотёры-молотёры, Полотёры-полодёры, Кумашный стан, Бахромчатый штан. Что Степан у вас, что Осип — Ни приметы, ни следа. — Нас нелегкая приносит, Полотеров, завсегда. Без вины навязчивые, Мы полы наващиваем. По паркетам вз’ахивая, Мы молей вымахиваем. Кулик краснопер, Пляши, полотер! Колотилы-громыхалы, Нам все комнаты тесны. Кольцо бабкино пропало — Полотеры унесли. Нажариваем. Накаливаем. …Пошариваем! …Пошаливаем! С полотеров взятки гладки: Катай вдоль да поперек! Как подкатимся вприсядку: «Пожалуйте на чаёк!» Не мастикой ясеневы Вам полы намасливаем. Потом-кровью ясеневы Вам полы наласниваем: Вощи до-бела! Трещи, мебеля! Тише сажи, мягче замши… Полотеров взявши в дом — Плачь! Того гляди, плясамши, Нос богине отобьем. Та богиня — мраморная, Нарядить — от Ламановой, Не гляди, что мраморная — Всем бока наламываем! Гол, бос. Чтоб жглось! Полотерско дело вредно: Пляши, в пот себя вогнав! Оттого и ликом бледны, Что вся кровь у нас в ногах. Ногой пишем, Ногой пашем. Кто повыше — Тому пляшем. О пяти корявых пальцах — Как и барская нога! Из прихожей — через зальце — Вот и вся вам недолга! Знай, откалывай До кола в груди! …Шестипалого Полотера жди. Нам балы давать не внове! Двери — все ли на ключе? А кумач затем — что крови Не видать на кумаче! Нашей ли, вашей ли — Ляжь да не спрашивай. Как господско дело грязью Следить, лоску не жалеть — Полотерско дело — мазью Те следочки затереть. А уж мазь хороша! — Занялась пороша! — Полодёры-полодралы, Полотёры-пролеталы, Разлет-штаны, Паны-шаркуны, Из перинки прасоловой Не клопов вытрясываем, По паркетам взгаркивая — Мы господ вышаркиваем! Страсть-дела, Жар-дела, Красная гвардия! Поспешайте, сержанты резвые! Полотеры купца зарезали. Получайте, чего не грезили: Полотеры купца заездили.
Как овцы, жалкою толпой
Осип Эмильевич Мандельштам
Как овцы, жалкою толпой Бежали старцы Еврипида. Иду змеиною тропой, И в сердце тёмная обида. Но этот час уж недалёк: Я отряхну мои печали, Как мальчик вечером песок Вытряхивает из сандалий.
Портниха
Осип Эмильевич Мандельштам
Утомилась портниха — Работает тихо. Потеряла иглу — Не найти на полу. А иголки все у елки, Все иголки у ежа! Нагибается, ищет, Только песенку свищет, Потеряла иглу — Не найти на полу. — Для чего же я челку Разноцветного шелку Берегла, берегла, Раз пропала игла!
Чистильщик
Осип Эмильевич Мандельштам
Подойди ко мне поближе, Крепче ногу ставь сюда, У тебя ботинок рыжий, Не годится никуда. Я его почищу кремом, Черной бархаткой натру, Чтобы желтым стал совсем он, Словно солнце поутру.
Мастер-ломастер
Самуил Яковлевич Маршак
Я учиться не хочу. Сам любого научу. Я — известный мастер По столярной части! У меня охоты нет До поделки Мелкой. Вот я сделаю буфет, Это не безделка. Смастерю я вам буфет Простоит он сотню лет. Вытешу из елки Новенькие полки. Наверху у вас — сервиз, Чайная посуда. А под ней — просторный низ Для большого блюда. Полки средних этажей Будут для бутылок. Будет ящик для ножей, Пилок, ложек, вилок. У меня, как в мастерской, Все, что нужно, под рукой: Плоскогубцы и пила, И топор, и два сверла, Молоток, Рубанок, Долото, Фуганок. Есть и доски у меня. И даю вам слово, Что до завтрашнего дня Будет все готово! Завизжала Пила, Зажужжала, Как пчела. Пропилила полдоски, Вздрогнула и стала, Будто в крепкие тиски На ходу попала. Я гоню ее вперед, А злодейка не идет. Я тяну ее назад Зубья в дереве трещат. Не дается мне буфет. Сколочу я табурет, Не хромой, не шаткий, Чистенький и гладкий. Вот и стал я столяром, Заработал топором. Я по этой части Знаменитый мастер! Раз, два По полену. Три, четыре По колену. По полену, По колену, А потом Врубился в стену. Топорище — пополам, А на лбу остался шрам. Обойдись без табурета. Лучше — рама для портрета. Есть у дедушки портрет Бабушкиной мамы. Только в доме нашем нет Подходящей рамы. Взял я несколько гвоздей И четыре планки. Да на кухне старый клей Оказался в банке. Будет рама у меня С яркой позолотой. Заглядится вся родня На мою работу. Только клей столярный плох: От жары он пересох. Обойдусь без клея. Планку к планке я прибью, Чтобы рамочку мою Сделать попрочнее. Как ударил молотком, Гвоздь свернулся червяком. Забивать я стал другой, Да согнулся он дугой. Третий гвоздь заколотил Шляпку набок своротил. Плохи гвозди у меня Не вобьешь их прямо. Так до нынешнего дня Не готова рама… Унывать я не люблю! Из своих дощечек Я лучинок наколю На зиму для печек. Щепочки колючие, Тонкие, горючие Затрещат, как на пожаре, В нашем старом самоваре. То-то весело горят! А ребята говорят: — Иди, Столяр, Разводи Самовар. Ты у нас не мастер, Ты у нас ломастер!
Полька
Саша Чёрный
В среду были именины Молодого паука. Он смотрел из паутины И поглаживал бока. Рим-тим-тим! Слез по шторе, Гости в сборе? Начинай! Таракан играл на скрипке, А сверчок на контрабасе, Две блохи, надевши штрипки, Танцевали на матрасе. Рим-тим-тим! Вот так штука… Ну-ка, ну-ка, Жарь во всю! Мышь светила им огарком, Муха чистила свой рот. Было очень-очень жарко, Так, что с блох катился пот. Рим-тим-тим! Па — направо, Браво-браво, Браво-бис!.. Угощались жирной костью За печуркою в трубе, А паук съел муху-гостью И опять полез к себе. Рим-тим-тим! Гости плачут, Блохи скачут — Наплевать!
Постирушка
Сергей Владимирович Михалков
Таня с Маней — две подружки Любят в «классики» играть, А у Нади постирушки: Ей бы только постирать! Чуть платочек замарает — Уж она его стирает. Все на речку загорать, А она туда — стирать. Лента под руки попала — Намочила, постирала. И стирает, и стирает, Полоскает, оттирает, Отжимает двадцать раз. Мокрых тряпок полон таз! На передничках от стирки Появились даже дырки. Новый бабушкин платок Целый день в корыте мок. Почему бабуся плачет, Порошок стиральный прячет? Стоит мыло не убрать — Внучка примется стирать. Если спросите у Нади: — Что купить тебе, дружок?— То она, в глаза не глядя, Вам ответит: — Утюжок! Я еще таких девчушек В мыльной пене до локтей, Хлопотушек-«постирушек», Не встречал среди детей!
Нате!
Владимир Владимирович Маяковский
Через час отсюда в чистый переулок вытечет по человеку ваш обрюзгший жир, а я вам открыл столько стихов шкатулок, я — бесценных слов мот и транжир. Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста Где-то недокушанных, недоеденных щей; вот вы, женщина, на вас белила густо, вы смотрите устрицей из раковин вещей. Все вы на бабочку поэтиного сердца взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош. Толпа озвереет, будет тереться, ощетинит ножки стоглавая вошь. А если сегодня мне, грубому гунну, кривляться перед вами не захочется — и вот я захохочу и радостно плюну, плюну в лицо вам я — бесценных слов транжир и мот.
Другие стихи этого автора
Всего: 1961914
Осип Эмильевич Мандельштам
Собирались Эллины войною На прелестный Саламин, — Он, отторгнут вражеской рукою, Виден был из гавани Афин. А теперь друзья-островитяне Снаряжают наши корабли. Не любили раньше англичане Европейской сладостной земли. О Европа, новая Эллада, Охраняй Акрополь и Пирей! Нам подарков с острова не надо — Целый лес незваных кораблей.
В Петербурге мы сойдемся снова
Осип Эмильевич Мандельштам
В Петербурге мы сойдемся снова, Словно солнце мы похоронили в нем, И блаженное, бессмысленное слово В первый раз произнесем. В черном бархате советской ночи, В бархате всемирной пустоты, Все поют блаженных жен родные очи, Все цветут бессмертные цветы. Дикой кошкой горбится столица, На мосту патруль стоит, Только злой мотор во мгле промчится И кукушкой прокричит. Мне не надо пропуска ночного, Часовых я не боюсь: За блаженное, бессмысленное слово Я в ночи советской помолюсь. Слышу легкий театральный шорох И девическое «ах» — И бессмертных роз огромный ворох У Киприды на руках. У костра мы греемся от скуки, Может быть, века пройдут, И блаженных жен родные руки Легкий пепел соберут. Где-то грядки красные партера, Пышно взбиты шифоньерки лож, Заводная кукла офицера — Не для черных душ и низменных святош... Что ж, гаси, пожалуй, наши свечи В черном бархате всемирной пустоты. Все поют блаженных жен крутые плечи, А ночного солнца не заметишь ты.
Эта область в темноводье
Осип Эмильевич Мандельштам
Эта область в темноводье — Хляби хлеба, гроз ведро — Не дворянское угодье — Океанское ядро. Я люблю ее рисунок — Он на Африку похож. Дайте свет-прозрачных лунок На фанере не сочтешь. — Анна, Россошь и Гремячье, — Я твержу их имена, Белизна снегов гагачья Из вагонного окна. Я кружил в полях совхозных — Полон воздуха был рот, Солнц подсолнечника грозных Прямо в очи оборот. Въехал ночью в рукавичный, Снегом пышущий Тамбов, Видел Цны — реки обычной — Белый-белый бел-покров. Трудодень земли знакомой Я запомнил навсегда, Воробьевского райкома Не забуду никогда. Где я? Что со мной дурного? Степь беззимняя гола. Это мачеха Кольцова, Шутишь: родина щегла! Только города немого В гололедицу обзор, Только чайника ночного Сам с собою разговор… В гуще воздуха степного Перекличка поездов Да украинская мова Их растянутых гудков.
В разноголосице девического хора…
Осип Эмильевич Мандельштам
В разноголосице девического хора Все церкви нежные поют на голос свой, И в дугах каменных Успенского собора Мне брови чудятся, высокие, дугой. И с укрепленного архангелами вала Я город озирал на чудной высоте. В стенах Акрополя печаль меня снедала По русском имени и русской красоте. Не диво ль дивное, что вертоград нам снится, Где голуби в горячей синеве, Что православные крюки поет черница: Успенье нежное — Флоренция в Москве. И пятиглавые московские соборы С их итальянскою и русскою душой Напоминают мне явление Авроры, Но с русским именем и в шубке меховой.
Ночь. Дорога. Сон первичный
Осип Эмильевич Мандельштам
Ночь. Дорога. Сон первичный Соблазнителен и нов… Что мне снится? Рукавичный Снегом пышущий Тамбов, Или Цны — реки обычной — Белый, белый, бел — покров? Или я в полях совхозных — Воздух в рот, и жизнь берет, Солнц подсолнечника грозных Прямо в очи оборот? Кроме хлеба, кроме дома Снится мне глубокий сон: Трудодень, подъятый дремой, Превратился в синий Дон… Анна, Россошь и Гремячье — Процветут их имена, — Белизна снегов гагачья Из вагонного окна!…
Дворцовая площадь
Осип Эмильевич Мандельштам
Императорский виссон И моторов колесницы, — В черном омуте столицы Столпник-ангел вознесен. В темной арке, как пловцы, Исчезают пешеходы, И на площади, как воды, Глухо плещутся торцы. Только там, где твердь светла, Черно-желтый лоскут злится, Словно в воздухе струится Желчь двуглавого орла.
Когда в далекую Корею
Осип Эмильевич Мандельштам
Когда в далекую Корею Катился русский золотой, Я убегал в оранжерею, Держа ириску за щекой. Была пора смешливой бульбы И щитовидной железы, Была пора Тараса Бульбы И наступающей грозы. Самоуправство, своевольство, Поход троянского коня, А над поленницей посольство Эфира, солнца и огня. Был от поленьев воздух жирен, Как гусеница, на дворе, И Петропавловску-Цусиме Ура на дровяной горе… К царевичу младому Хлору И — Господи благослови! — Как мы в высоких голенищах За хлороформом в гору шли. Я пережил того подростка, И широка моя стезя — Другие сны, другие гнезда, Но не разбойничать нельзя.
Заснула чернь
Осип Эмильевич Мандельштам
Заснула чернь. Зияет площадь аркой. Луной облита бронзовая дверь. Здесь Арлекин вздыхал о славе яркой, И Александра здесь замучил Зверь. Курантов бой и тени государей: Россия, ты — на камне и крови — Участвовать в твоей железной каре Хоть тяжестью меня благослови!
Твоим узким плечам
Осип Эмильевич Мандельштам
Твоим узким плечам под бичами краснеть, Под бичами краснеть, на морозе гореть. Твоим детским рукам утюги поднимать, Утюги поднимать да веревки вязать. Твоим нежным ногам по стеклу босиком, По стеклу босиком да кровавым песком… Ну, а мне за тебя черной свечкой гореть, Черной свечкой гореть да молиться не сметь.
Я в хоровод теней
Осип Эмильевич Мандельштам
Я в хоровод теней, топтавших нежный луг, С певучим именем вмешался, Но всё растаяло, и только слабый звук В туманной памяти остался. Сначала думал я, что имя — серафим, И тела легкого дичился, Немного дней прошло, и я смешался с ним И в милой тени растворился. И снова яблоня теряет дикий плод, И тайный образ мне мелькает, И богохульствует, и сам себя клянет, И угли ревности глотает. А счастье катится, как обруч золотой, Чужую волю исполняя, И ты гоняешься за легкою весной, Ладонью воздух рассекая. И так устроено, что не выходим мы Из заколдованного круга; Земли девической упругие холмы Лежат спеленатые туго.
Чуть мерцает призрачная сцена
Осип Эмильевич Мандельштам
Чуть мерцает призрачная сцена, Хоры слабые теней, Захлестнула шелком Мельпомена Окна храмины своей. Черным табором стоят кареты, На дворе мороз трещит, Все космато — люди и предметы, И горячий снег хрустит. Понемногу челядь разбирает Шуб медвежьих вороха. В суматохе бабочка летает. Розу кутают в меха. Модной пестряди, кружки и мошки, Театральный легкий жар, А на улице мигают плошки И тяжелый валит пар. Кучера измаялись от крика, И храпит и дышит тьма. Ничего, голубка, Эвридика, Что у нас студеная зима. Слаще пенья итальянской речи Для меня родной язык, Ибо в нем таинственно лепечет Чужеземных арф родник. Пахнет дымом бедная овчина От сугроба улица черна. Из блаженного, певучего притина К нам летит бессмертная весна, Чтобы вечно ария звучала: «Ты вернешься на зеленые луга», И живая ласточка упала На горячие снега.
Tristia (Я изучил науку расставанья)
Осип Эмильевич Мандельштам
Я изучил науку расставанья В простоволосых жалобах ночных. Жуют волы, и длится ожиданье, Последний час вигилий городских; И чту обряд той петушиной ночи, Когда, подняв дорожной скорби груз, Глядели в даль заплаканные очи И женский плач мешался с пеньем муз. Кто может знать при слове расставанье — Какая нам разлука предстоит? Что нам сулит петушье восклицанье, Когда огонь в акрополе горит? И на заре какой-то новой жизни, Когда в сенях лениво вол жует, Зачем петух, глашатай новой жизни, На городской стене крылами бьет? И я люблю обыкновенье пряжи: Снует челнок, веретено жужжит. Смотри: навстречу, словно пух лебяжий, Уже босая Делия летит! О, нашей жизни скудная основа, Куда как беден радости язык! Все было встарь, все повторится снова, И сладок нам лишь узнаванья миг. Да будет так: прозрачная фигурка На чистом блюде глиняном лежит, Как беличья распластанная шкурка, Склонясь над воском, девушка глядит. Не нам гадать о греческом Эребе, Для женщин воск, что для мужчины медь. Нам только в битвах выпадает жребий, А им дано, гадая, умереть.