Сиделка
Ночная, горькая больница, палаты, горе, полутьма… В сиделках — Жизнь, и ей не спится и с каждым нянчится сама. Косынкой повязалась гладко, и рыжевата, как всегда. А на груди, поверх халата, знак Обороны и Труда. И все, кому она подушки поправит, в бред и забытье уносят нежные веснушки и руки жесткие ее. И все, кому она прилежно прохладное подаст питье, запоминают говор нежный и руки жесткие ее. И каждый, костенея, труся, о смерти зная наперед, зовет ее к себе: — Маруся, Марусенька…— И Жизнь идет.
Похожие по настроению
Доктор
Андрей Дементьев
Татьяна вернулась С дежурства под вечер. Усталая… (Лишь бы не встретиться с кем.) Сережка ей кинулся звонко навстречу: «Ой, мамочка, ты насовсем?» «Насовсем…» Пока она ела, Он ждал терпеливо С игрушками вместе, В углу присмирев, Где всадник скакал, Подбоченясь красиво. И крался к дверям Гуттаперчивый лев. А после, усевшись вдвоем у окошка, Сережка и мама затеяли бой: Был всадником смелым Довольный Сережка, И маму спасал он, Рискуя собой… «Держись!» – кричал – «Мама, Спешу на подмогу…» — И Таня задорно смеялась в ответ. Вдруг холодом сильно Пахнуло с порога И в комнату шумно протиснулся дед. Знакомый старик из соседней деревни. Метелью запылена борода. «За вами послали Татьяна Андревна. У нас на Заречье в больнице беда. Хотел поначалу отправиться в город, Да больно дорога туда тяжела…» «Сережа, ложись… Не балуйся. Я скоро…» Метель за окном все мела и мела. Вокруг ни души. Только полночь слепая. Да разве кто выйдет в такую пургу? Березы, дорогу саням уступая, С проселка сошли и увязли в снегу. Среди этой ночи — Холодной и снежной Ей жутко остаться с тревогой своей. Сомнения, думы ее и надежда Давно обогнали усталых коней. … Ночь кончилась. И неожиданным светом Заря разгорелась над краем земли. И видела доктор, Как краски рассвета На бледном, на тонком лице расцвели. И женщина вдруг очень тихо И просто Спросила у доктора: «Можно взглянуть?» И спал ее первенец — Мальчик курносый, На маму, пожалуй, похожий чуть-чуть. Татьяна ему улыбнулась устало… Нахлынувший сон побеждая едва, На вешалке молча пальто отыскала И долго попасть не могла в рукава. …А дома… А дома все было в порядке. Вошла, И как будто бы прибыло сил. Сережка сидел на короткой кроватке И молча глаза кулачками будил. Сын обнял ее озорными руками, Прижался к груди, как горячий комок… «Скажи, ты соскучился очень по маме?» — А он вдруг слезами ей руки обжег. И обнял ее из всей своей силы… И сердцем она в этот миг поняла, Что ночью не просто беду победила, А материнское счастье спасла.
Смерть пионерки
Эдуард Багрицкий
Грозою освеженный, Подрагивает лист. Ах, пеночки зеленой Двухоборотный свист!Валя, Валентина, Что с тобой теперь? Белая палата, Крашеная дверь. Тоньше паутины Из-под кожи щек Тлеет скарлатины Смертный огонек.Говорить не можешь — Губы горячи. Над тобой колдуют Умные врачи. Гладят бедный ежик Стриженых волос. Валя, Валентина, Что с тобой стряслось? Воздух воспаленный, Черная трава. Почему от зноя Ноет голова? Почему теснится В подъязычье стон? Почему ресницы Обдувает сон?Двери отворяются. (Спать. Спать. Спать.) Над тобой склоняется Плачущая мать:Валенька, Валюша! Тягостно в избе. Я крестильный крестик Принесла тебе. Все хозяйство брошено, Не поправишь враз, Грязь не по-хорошему В горницах у нас. Куры не закрыты, Свиньи без корыта; И мычит корова С голоду сердито. Не противься ж, Валенька, Он тебя не съест, Золоченый, маленький, Твой крестильный крест.На щеке помятой Длинная слеза… А в больничных окнах Движется гроза.Открывает Валя Смутные глаза.От морей ревучих Пасмурной страны Наплывают тучи, Ливнями полны.Над больничным садом, Вытянувшись в ряд, За густым отрядом Движется отряд. Молнии, как галстуки, По ветру летят.В дождевом сиянье Облачных слоев Словно очертанье Тысячи голов.Рухнула плотина — И выходят в бой Блузы из сатина В синьке грозовой.Трубы. Трубы. Трубы Подымают вой. Над больничным садом, Над водой озер, Движутся отряды На вечерний сбор.Заслоняют свет они (Даль черным-черна), Пионеры Кунцева, Пионеры Сетуни, Пионеры фабрики Ногина.А внизу, склоненная Изнывает мать: Детские ладони Ей не целовать. Духотой спаленных Губ не освежить — Валентине больше Не придется жить.— Я ль не собирала Для тебя добро? Шелковые платья, Мех да серебро, Я ли не копила, Ночи не спала, Все коров доила, Птицу стерегла,- Чтоб было приданое, Крепкое, недраное, Чтоб фата к лицу — Как пойдешь к венцу! Не противься ж, Валенька! Он тебя не съест, Золоченый, маленький, Твой крестильный крест.Пусть звучат постылые, Скудные слова — Не погибла молодость, Молодость жива!Нас водила молодость В сабельный поход, Нас бросала молодость На кронштадтский лед.Боевые лошади Уносили нас, На широкой площади Убивали нас.Но в крови горячечной Подымались мы, Но глаза незрячие Открывали мы.Возникай содружество Ворона с бойцом — Укрепляйся, мужество, Сталью и свинцом.Чтоб земля суровая Кровью истекла, Чтобы юность новая Из костей взошла.Чтобы в этом крохотном Теле — навсегда Пела наша молодость, Как весной вода.Валя, Валентина, Видишь — на юру Базовое знамя Вьется по шнуру.Красное полотнище Вьется над бугром. «Валя, будь готова!» — Восклицает гром.В прозелень лужайки Капли как польют! Валя в синей майке Отдает салют.Тихо подымается, Призрачно-легка, Над больничной койкой Детская рука.«Я всегда готова!» — Слышится окрест. На плетеный коврик Упадает крест. И потом бессильная Валится рука В пухлые подушки, В мякоть тюфяка.А в больничных окнах Синее тепло, От большого солнца В комнате светло.И, припав к постели. Изнывает мать.За оградой пеночкам Нынче благодать.Вот и все!Но песня Не согласна ждать.Возникает песня В болтовне ребят.Подымает песню На голос отряд.И выходит песня С топотом шаговВ мир, открытый настежь Бешенству ветров.
Светало
Георгий Адамович
Светало. Сиделка вздохнула. Потом Себя осенила небрежным крестом И отложила ненужные спицы. Прошел коридорный с дежурным врачом. Покойника вынесли из больницы.А я в это время в карты играл, Какой — нибудь вздор по привычке читал, И даже не встал. Ничего не расслышал, На голос из — зА моря звавший не вышел, Не зная куда, без оглядки, навек…А вот, еще говорят — «человек»!
В госпитале
Игорь Северянин
Елене СеменовойВ незабудковом вуальном платье, С белорозой в блондных волосах, Навещаешь ты в седьмой палате Юношу, побитого в горах… И когда стеклянной галереей Ты идешь, улыбна и легка, Зацветают, весело пестрея, Под ногой цветы половика. Льется в окна ароматный рокот… Ты вздыхаешь с музыкой в лице Птичье пенье, — и смущенный доктор Мнет в руке написанный рецепт… А больной, разматывая марлю, Не умея чувств своих скрывать, Отставляя рюмку с Беникарло, Проклинает скучную кровать… И весенней девушкой омаен, Упоен девической весной, Талию твою слегка сжимая, Хочет жить больной!
Умирающая швейка
Иван Суриков
Умирая в больнице, тревожно Шепчет швейка в предсмертном бреду «Я терпела насколько возможно, Я без жалоб сносила нужду. Не встречала я в жизни отрады, Много видела горьких обид; Дерзко жгли меня наглые взгляды Безрассудных пустых волокит. И хотелось уйти мне на волю, И хотелось мне бросить иглу, — И рвалась я к родимому полю, К моему дорогому селу. Но держала судьба-лиходейка Меня крепко в железных когтях. Я, несчастная, жалкая швейка, В неустанном труде и слезах, В горьких думах и тяжкой печали Свой безрадостный век провела. За любовь мою деньги давали – Я за деньги любить не могла; Билась с горькой нуждой, но развратом Не пятнала я чистой души И, трудясь через силу, богатым Продавала свой труд за гроши… Но любви моё сердце просило – Горячо я и честно любила… Оба были мы с ним бедняки, Нас обоих сломила чахотка… Видно, бедный — в любви не находка! Видно, бедных любить не с руки!.. Я мучительной смерти не трушу, Скоро жизни счастливой лучи Озарят истомлённую душу, — Приходите тогда, богачи! Приходите, любуйтеся смело Ранней смертью девичьей красы, Белизной бездыханного тела, Густотой тёмно-русой косы!»
Мать
Маргарита Агашина
Кого заботы молодили! Кого от боли упасли! Вон сколько ноги исходили, и сколько руки донесли. Вон сколько плакала, и пела, и провожала, и ждала! И ведь не старая была. Да, видно, сердце не стерпело. И мать сдалась. И мать слегла. В глазах — не горькое «прости», не жаль, не боль — одна тревога: — Ещё пожить бы. Хоть немного. Ребят до дела довести.
Лёгкие деньки
Наталья Горбаневская
Лёгкие деньки, чижолые ночки. Подоконники непрочны, непорочны,точно моряки, матросы с броненосца*, чьи броневики не по волнам носятся. *Товарищи матросы, Купите папиросы…
Связисты накалили печку
Наталья Крандиевская-Толстая
Связисты накалили печку, — Не пожалели дров. Дежурю ночь. Не надо свечку, Светло от угольков.О хлебе думать надоело. К тому же нет его. Всё меньше сил, всё легче тело. Но это ничего.Забуду всё с хорошей книгой, Пусть за окном пальба. Беснуйся, дом снарядом двигай, — Не встану, так слаба,Пьяна от книжного наркоза, От выдуманных чувств… Есть всё же милосердья слёзы, И мир ещё не пуст.
Под ветвями больничных берез
Николай Михайлович Рубцов
Под ветвями плакучих деревьев В чистых окнах больничных палат Выткан весь из пурпуровых перьев Для кого-то последний закат... Вроде крепок, как свеженький овощ, Человек, и легка его жизнь,- Вдруг проносится "скорая помощь", И сирена кричит: "Расступись!" Вот и я на больничном покое. И такие мне речи поют, Что грешно за участье такое Не влюбиться в больничный уют! В светлый вечер под музыку Грига В тихой роще больничных берез Я бы умер, наверно, без крика, Но не смог бы, наверно, без слез... Нет, не все,- говорю,- пролетело! Посильней мы и этой беды! Значит, самое милое дело - Это выпить немного воды, Посвистеть на манер канарейки И подумать о жизни всерьез На какой-нибудь старой скамейке Под ветвями больничных берез...
Песня о госпитале
Владимир Семенович Высоцкий
Жил я с матерью и батей На Арбате — здесь бы так! А теперь я в медсанбате — На кровати, весь в бинтах…Что нам слава, что нам Клава — Медсестра — и белый свет!.. Помер мой сосед, что справа, Тот, что слева, — ещё нет.И однажды, как в угаре, Тот сосед, что слева, мне Вдруг сказал: «Послушай, парень, У тебя ноги-то нет».Как же так? Неправда, братцы, Он, наверно, пошутил! «Мы отрежем только пальцы», — Так мне доктор говорил.Но сосед, который слева, Всё смеялся, всё шутил, Даже если ночью бредил — Всё про ногу говорил.Издевался: мол не встанешь, Не увидишь, мол, жены!.. Поглядел бы ты, товарищ, На себя со стороны!Если б был я не калека И слезал с кровати вниз — Я б тому, который слева, Просто горло перегрыз!Умолял сестричку Клаву Показать, какой я стал… Был бы жив сосед, что справа, — Он бы правду мне сказал!..
Другие стихи этого автора
Всего: 213Я говорю
Ольга Берггольц
Я говорю: нас, граждан Ленинграда, не поколеблет грохот канонад, и если завтра будут баррикады- мы не покинем наших баррикад… И женщины с бойцами встанут рядом, и дети нам патроны поднесут, и надо всеми нами зацветут старинные знамена Петрограда.
Здравствуй
Ольга Берггольц
Сердцем, совестью, дыханьем, Всею жизнью говорю тебе: «Здравствуй, здравствуй. Пробил час свиданья, Светозарный час в людской судьбе. Я четыре года самой гордой — Русской верой — верила, любя, Что дождусь — Живою или мертвой, Все равно, — Но я дождусь тебя. Пусть же твой огонь неугасимый В каждом сердце светит и живет Ради счастья Родины любимой, Ради гордости твоей, Народ.**
Я сердце свое никогда не щадила…
Ольга Берггольц
Я сердце свое никогда не щадила: ни в песне, ни в дружбе, ни в горе, ни в страсти… Прости меня, милый. Что было, то было Мне горько. И все-таки всё это — счастье. И то, что я страстно, горюче тоскую, и то, что, страшась небывалой напасти, на призрак, на малую тень негодую. Мне страшно… И все-таки всё это — счастье. Пускай эти слезы и это удушье, пусть хлещут упреки, как ветки в ненастье. Страшней — всепрощенье. Страшней — равнодушье. Любовь не прощает. И всё это — счастье. Я знаю теперь, что она убивает, не ждет состраданья, не делится властью. Покуда прекрасна, покуда живая, покуда она не утеха, а — счастье.
К сердцу Родины руку тянет
Ольга Берггольц
К сердцу Родины руку тянет трижды прбклятый миром враг. На огромнейшем поле брани кровь отметила каждый шаг. О, любовь моя, жизнь и радость, дорогая моя земля! Из отрезанного Ленинграда вижу свет твоего Кремля. Пятикрылые вижу звезды, точно стали еще алей. Сквозь дремучий, кровавый воздух вижу Ленинский Мавзолей. И зарю над стеною старой, и зубцы ее, как мечи. И нетленный прах коммунаров снова в сердце мое стучит. Наше прошлое, наше дерзанье, все, что свято нам навсегда,— на разгром и на поруганье мы не смеем врагу отдать. Если это придется взять им, опозорить свистом плетей, пусть ложится на нас проклятье наших внуков и их детей! Даже клятвы сегодня мало. Мы во всем земле поклялись. Время смертных боев настало — будь неистов. Будь молчалив. Всем, что есть у тебя живого, чем страшна и прекрасна жизнь кровью, пламенем, сталью, словом,— задержи врага. Задержи!
Разговор с соседкой
Ольга Берггольц
Дарья Власьевна, соседка по квартире, сядем, побеседуем вдвоем. Знаешь, будем говорить о мире, о желанном мире, о своем. Вот мы прожили почти полгода, полтораста суток длится бой. Тяжелы страдания народа — наши, Дарья Власьевна, с тобой. О, ночное воющее небо, дрожь земли, обвал невдалеке, бедный ленинградский ломтик хлеба — он почти не весит на руке… Для того чтоб жить в кольце блокады, ежедневно смертный слышать свист — сколько силы нам, соседка, надо, сколько ненависти и любви… Столько, что минутами в смятенье ты сама себя не узнаешь: «Вынесу ли? Хватит ли терпенья? — «Вынесешь. Дотерпишь. Доживешь». Дарья Власьевна, еще немного, день придет — над нашей головой пролетит последняя тревога и последний прозвучит отбой. И какой далекой, давней-давней нам с тобой покажется война в миг, когда толкнем рукою ставни, сдернем шторы черные с окна. Пусть жилище светится и дышит, полнится покоем и весной… Плачьте тише, смейтесь тише, тише, будем наслаждаться тишиной. Будем свежий хлеб ломать руками, темно-золотистый и ржаной. Медленными, крупными глотками будем пить румяное вино. А тебе — да ведь тебе ж поставят памятник на площади большой. Нержавеющей, бессмертной сталью облик твой запечатлят простой. Вот такой же: исхудавшей, смелой, в наскоро повязанном платке, вот такой, когда под артобстрелом ты идешь с кошелкою в руке. Дарья Власьевна, твоею силой будет вся земля обновлена. Этой силе имя есть — Россия Стой же и мужайся, как она!
Родине
Ольга Берггольц
1 Все, что пошлешь: нежданную беду, свирепый искус, пламенное счастье, - все вынесу и через все пройду. Но не лишай доверья и участья. Как будто вновь забьют тогда окно щитом железным, сумрачным и ржавым… Вдруг в этом отчуждении неправом наступит смерть — вдруг станет все равно. 2 Не искушай доверья моего. Я сквозь темницу пронесла его. Сквозь жалкое предательство друзей. Сквозь смерть моих возлюбленных детей. Ни помыслом, ни делом не солгу. Не искушай — я больше не могу… 3 Изранила и душу опалила, лишила сна, почти свела с ума… Не отнимай хоть песенную силу, - не отнимай, — раскаешься сама! Не отнимай, чтоб горестный и славный твой путь воспеть. Чтоб хоть в немой строке мне говорить с тобой, как равной с равной, - на вольном и жестоком языке!
Взял неласковую, угрюмую
Ольга Берггольц
Взял неласковую, угрюмую, с бредом каторжным, с темной думою, с незажившей тоскою вдовьей, с непрошедшей старой любовью, не на радость взял за себя, не по воле взял, а любя.
Чуж-чуженин, вечерний прохожий
Ольга Берггольц
Чуж-чуженин, вечерний прохожий, хочешь — зайди, попроси вина. Вечер, как яблоко, — свежий, пригожий, теплая пыль остывать должна… Кружева занавесей бросают на подоконник странный узор… Слежу по нему, как угасает солнце мое меж дальних гор… Чуж-чуженин, заходи, потолкуем. Русый хлеб ждет твоих рук. А я все время тоскую, тоскую — смыкается молодость в тесный круг. Расскажи о людях, на меня не похожих, о землях далеких, как отрада моя… Быть может, ты не чужой, не прохожий, быть может, близкий, такой же, как я? Томится сердце, а что — не знаю. Всё кажется — каждый лучше меня; всё мнится — завиднее доля чужая, и все чужие дороги манят… Зайди, присядь, обопрись локтями о стол умытый — рассказывай мне. Я хлеб нарежу большими ломтями и занавесь опущу на окне…
Феодосия
Ольга Берггольц
Юрию Герману Когда я в мертвом городе искала ту улицу, где были мы с тобой, когда нашла — и всё же не узнала А сизый прах и ржавчина вокзала!… Но был когда-то синий-синий день, и душно пахло нефтью, и дрожала седых акаций вычурная тень… От шпал струился зной — стеклянный, зримый, — дышало море близкое, а друг, уже чужой, но всё еще любимый, не выпускал моих холодных рук. Я знала: всё. Уже ни слов, ни споров, ни милых встреч… И всё же будет год: один из нас приедет в этот город и всё, что было, вновь переживет. Обдаст лицо блаженный воздух юга, подкатит к горлу незабытый зной, на берегу проступит облик друга — неистребимой радости земной. О, если б кто-то, вставший с нами рядом, шепнул, какие движутся года! Ведь лишь теперь, на эти камни глядя, я поняла, что значит — «никогда», что прошлого — и то на свете нет, что нет твоих свидетелей отныне, что к самому себе потерян след для всех, прошедших зоною пустыни…
Ты в пустыню меня послала
Ольга Берггольц
Ты в пустыню меня послала,- никаких путей впереди. Ты оставила и сказала: — Проверяю тебя. Иди. Что ж, я шла… Я шла как умела. Выло страшно и горько,- прости! Оборвалась и обгорела, истомилась к концу пути. Я не знала, зачем ты это испытание мне дала. Я не спрашивала ответа: задыхалась, мужала, шла. Вот стою пред тобою снова — прямо в сердце мое гляди. Повтори дорогое слово: — Доверяю тебе. Иди.
Ты будешь ждать
Ольга Берггольц
Ты будешь ждать, пока уснут, окостенеют окна дома, и бледных вишен тишину нарушит голос мой знакомый. Я прибегу в большом платке, с такими жаркими руками, чтоб нашей радостной тоске кипеть вишневыми цветами…
Ты у жизни мною добыт
Ольга Берггольц
Ты у жизни мною добыт, словно искра из кремня, чтобы не расстаться, чтобы ты всегда любил меня. Ты прости, что я такая, что который год подряд то влюбляюсь, то скитаюсь, только люди говорят… Друг мой верный, в час тревоги, в час раздумья о судьбе все пути мои, дороги приведут меня к тебе, все пути мои, дороги на твоем сошлись пороге… Я ж сильней всего скучаю, коль в глазах твоих порой ласковой не замечаю искры темно-золотой, дорогой усмешки той — искры темно-золотой. Не ее ли я искала, в очи каждому взглянув, не ее ли высекала в ту холодную весну?..