Испытание (Ты любил)
1…И снова хватит сил увидеть и узнать, как все, что ты любил, начнет тебя терзать. И оборотнем вдруг предстанет пред тобой и оклевещет друг, и оттолкнет другой. И станут искушать, прикажут: «Отрекись!» — и скорчится душа от страха и тоски. И снова хватит сил одно твердить в ответ: «Ото всего, чем жил, не отрекаюсь, нет!» И снова хватит сил, запомнив эти дни, всему, что ты любил, кричать: «Вернись! Верни…»2Дни проводила в диком молчании, Зубы сцепив, охватив колени. Сердце мое сторожило отчаянье, Разум — безумия цепкие тени.Друг мой, ты спросишь — как же я выжила, Как не лишилась ума, души? Голос твой милый все время слышала, Его ничто не могло заглушить.Ни стоны друзей озверевшей ночью, Ни скрип дверей и ни лязг замка, Ни тишина моей одиночки, Ни грохот квадратного грузовика.Все отошло, ничего не осталось, Молодость, счастье — все равно. Голос твой, полный любви и жалости, Голос отчизны моей больной…Он не шептал утешений без устали, Слов мне возвышенных не говорил — Только одно мое имя русское, Имя простое мое твердил…И знала я, что еще жива я, Что много жизни еще впереди, Пока твой голос, моля, взывая, Имя мое — на воле!— твердит…
Похожие по настроению
А ты теперь тяжелый и унылый…
Анна Андреевна Ахматова
А ты теперь тяжелый и унылый, Отрекшийся от славы и мечты, Но для меня непоправимо милый, И чем темней, тем трогательней ты. Ты пьешь вино, твои нечисты ночи, Что наяву, не знаешь, что во сне, Но зелены мучительные очи, — Покоя, видно, не нашел в вине. И сердце только скорой смерти просит, Кляня медлительность судьбы. Все чаще ветер западный приносит Твои упреки и твои мольбы. Но разве я к тебе вернуться смею? Под бледным небом родины моей Я только петь и вспоминать умею, А ты меня и вспоминать не смей. Так дни идут, печали умножая. Как за тебя мне Господа молить? Ты угадал: моя любовь такая, Что даже ты не мог ее убить.
Ничем, ничем в душе моей
Аполлон Григорьев
Ничем, ничем в душе моей Заветной веры ты не сгубишь… Ты можешь полюбить сильней, Но так легко ты не разлюбишь. Мне вера та — заветный клад, Я обхватил его руками… И, если руки изменят, Вопьюсь в безумии зубами. Та вера — жизнь души моей, Я даром не расстанусь с ней. Тебя любил я так смиренно, Так глубоко и так полно, Как жизнью новой озаренной Душе лишь раз любить дано. Я все, что в сердце проникало Как мира высшего отзыв, Что ум восторгом озаряло,- Передавал тебе, бывало, И ты на каждый мой порыв Созвучьем сердца отвечала. Как в книге, я привык читать В душе твоей и мог по воле Всем дорогим мне наполнять Страницы, белые дотоле. И с тайной радостью следил, Как цвет и плод приносит ныне То, что вчера я насадил В заветной, девственной святыне. Я о любви своей молчал, Ее таил, как преступленье… И жизни строгое значенье Перед тобой разоблачал. А все же чувствовали сами Невольно оба мы не раз, Что душ таинственная связь Образовалась между нами. Тогда… хотелось мне упасть К твоим ногам в порыве страсти… Но сила непонятной власти Смиряла бешеную страсть. Нет! Не упал бы я к ногам, Не целовал бы след твой милый, Храня тебя, хранимый сам Любви таинственною силой… Один бы взгляд, один бы звук, Одно лишь искреннее слово — И бодро я пошел бы снова В путь одиночества и мук. Но мы расстались без прощанья, С тоской суровой и немой, И в час случайного свиданья Сошлись с холодностью сухой; Опущен взгляд, и чинны речи, Рука как мрамор холодна… А я, безумный, ждал той встречи, Я думал, мне простит она Мою тоску, мои мученья, Невольный ропот мне простит И вновь в молитву обратит Греховный стон ожесточенья!
Объяснение
Борис Леонидович Пастернак
Жизнь вернулась так же беспричинно, Как когда-то странно прервалась. Я на той же улице старинной, Как тогда, в тот летний день и час. Те же люди и заботы те же, И пожар заката не остыл, Как его тогда к стене Манежа Вечер смерти наспех пригвоздил. Женщины в дешевом затрапезе Так же ночью топчут башмаки. Их потом на кровельном железе Так же распинают чердаки. Вот одна походкою усталой Медленно выходит на порог И, поднявшись из полуподвала, Переходит двор наискосок. Я опять готовлю отговорки, И опять всё безразлично мне. И соседка, обогнув задворки, Оставляет нас наедине. Не плачь, не морщь опухших губ, Не собирай их в складки. Разбередишь присохший струп Весенней лихорадки. Сними ладонь с моей груди, Мы провода под током. Друг к другу вновь, того гляди, Нас бросит ненароком. Пройдут года, ты вступишь в брак, Забудешь неустройства. Быть женщиной — великий шаг, Сводить с ума — геройство. А я пред чудом женских рук, Спины, и плеч, и шеи И так с привязанностью слуг Весь век благоговею. Но, как ни сковывает ночь Меня кольцом тоскливым, Сильней на свете тяга прочь И манит страсть к разрывам.
За слово, что помнил когда-то
Георгий Адамович
За слово, что помнил когда-то И после навеки забыл, За все, что в сгораньях заката Искал ты, и не находил,И за безысходность мечтанья, И холод, растущий в груди, И медленное умиранье Без всяких надежд впереди,За белое имя спасенья, За темное имя любви Прощаются все прегрешенья И все преступленья твои.
За тяжкий час, когда я дорогою
Каролина Павлова
За тяжкий час, когда я дорогою Плачусь ценой, И, пользуясь минутною виною, Когда стоишь холодным судиею Ты предо мной,-Нельзя забыть, как много в нас родного Сошлось сперва; Радушного нельзя не помнить слова Мне твоего, когда звучат сурово Твои слова.Пускай ты прав, пускай я виновата, Но ты поймешь, Что в нас все то, что истинно и свято, Не может вдруг исчезнуть без возврата, Как бред и ложь.Я в силах ждать, хотя бы дней и много Мне ждать пришлось, Хотя б была наказана и строго Невольная, безумная тревога Сердечных гроз.Я в силах ждать, хоть грудь полна недуга И злой мечты; В душе моей есть боль, но нет испуга: Когда-нибудь мне снова руку друга Протянешь ты!
Товарищу
Людмила Вилькина
Я верила, что в мертвенной долине У нас с тобой мечты всегда одне, Что близких целей, отдыха на дне Равно страшимся, верные святыне. Товарищ мой… Врагом ты стал отныне. Жила слепой в бездонной глубине. Ты — сновиденьем был в солгавшем сне, Я — призрак создала в своей гордыне. Но ты расторг сплочённый мною круг. Отдай слова, которым не внимал ты. Отдай мечты. Как мне, им чуждый стал ты, — Мой враг — моя любовь — источник мук… Иль может быть, всё это сон и ныне — И ты не враг! И ты, как я, в пустыне?
Каким ты был, таким остался
Михаил Исаковский
Каким ты был, таким остался, Орел степной, казак лихой… Зачем ты снова повстречался, Зачем нарушил мой покой? Зачем опять в своих утратах Меня ты хочешь обвинить? В одном я только виновата, Что нету сил тебя забыть. Свою судьбу с твоей судьбою Пускай связать я не могла, Но я жила одним тобою, Я всю войну тебя ждала. Ждала, когда наступят сроки, Когда вернешься ты домой, И горьки мне твои упреки, Горячий мой, упрямый мой. Но ты взглянуть не догадался, Умчался вдаль, казак лихой… Каким ты был, таким остался, А ты и дорог мне такой.
Давность ли тысячелетий
Наталья Крандиевская-Толстая
Памяти А.Н. Толстого, скончавшегося 22 февраля 1945-го Давность ли тысячелетий, Давность ли жизни одной Призваны запечатлеть им, — Всё засосет глубиной, Всё зацветет тишиной. Всё сохранится, что было. Прошлого мир недвижим. Сколько бы жизнь не мудрила, Смерть тебя вновь возвратила Вновь молодым и моим. I…И снится мне хутор над Волгой, Киргизская степь, ковыли. Протяжно рыдая и долго, Над степью летят журавли. И мальчик глядит босоногий Вослед им, и машет рукой: Летите, счастливой дороги! Ищите весну за рекой! И только по сердцебиенью, По странной печали во сне Я вдруг понимаю значенье Того, что приснилося мне. Твоё это детство степное, Твои журавли с высоты Рыдают, летя за весною, И мальчик босой — это ты. II Я вспоминаю берег Трои, Пустынные солончаки, Где прах Гомеровых героев Размыли волны и пески. Замедлив ход, плывем сторонкой, Дивясь безмолвию земли. Здесь только ветер вьёт воронки В сухой кладбищенской пыли, Да в небе коршуны степные Кружат, сменяясь на лету, Как в карауле часовые У древней славы на посту. Пески, пески — конца им нету. Ты взглядом провожаешь их, И чтобы вспомнить землю эту, Гомера вспоминаешь стих. Но всё сбивается гекзаметр На пароходный ритм винтов… Бинокль туманится — слезами ль? — Дымком ли с дальних берегов? Ты говоришь: «Мертва Эллада, И всё ж не может умереть…» И странно мне с тобою рядом В пустыню времени смотреть, Туда, где снова Дарданеллы Выводят нас на древний путь, Где Одиссея парус белый Волны пересекает грудь. III Я жёлтый мак на стол рабочий В тот день поставила ему. Сказал: «А знаешь, между прочим, Цветы вниманью моему Собраться помогают очень». И поворачивал букет, На огоньки прищурясь мака. В окно мансарды, на паркет Плыл Сены отражённый свет, Павлин кричал в саду Бальзака. И дня рабочего покой, И милый труд оберегая, Сидела рядом я с иглой, Благоговея и мечтая Над незаконченной канвой. Далекий этот день в Пасси Ты, память, бережно неси. IV Взлетая на простор покатый, На дюн песчаную дугу, Рвал ветер вереск лиловатый На океанском берегу. Мы слушали, как гул и грохот Неудержимо нарастал. Океанид подводный хохот Нам разговаривать мешал. И чтобы так или иначе О самом главном досказать, Пришлось мне на песке горячем Одно лишь слово написать. И пусть его волной и пеной Через минуту смыл прилив, Оно осталось неизменно На лаве памяти застыв. V Ты был мне посохом цветущим, Мой луч, мой хмель. И без тебя у дней бегущих Померкла цель. Куда спешат они, друг с другом Разрознены? Гляжу на жизнь свою с испугом Со стороны. Мне смутен шум её и долог, Как сон в бреду. А ночь зовет за тёмный полог. — Идёшь? — Иду. VI Торжественна и тяжела Плита, придавившая плоско Могилу твою, а была Обещана сердцу берёзка. К ней, к вечно зелёной вдали, Шли в ногу мы долго и дружно. Ты помнишь? И вот — не дошли. Но плакать об этом не нужно, Ведь жизнь мудрена, и труды Предвижу немалые внукам: Распутать и наши следы В хождениях вечных по мукам. VII Мне всё привычней вдовий жребий, Всё меньше тяготит плечо. Горит звезда высоко в небе Заупокойною свечой. И дольний мир с его огнями Тускнеет пред её огнём. А расстоянье между нами Короче, друг мой, с каждым днём.
29 января 1942
Ольга Берггольц
Отчаяния мало. Скорби мало. О, поскорей отбыть проклятый срок! А ты своей любовью небывалой меня на жизнь и мужество обрек. Зачем, зачем? Мне даже не баюкать, не пеленать ребенка твоего. Мне на земле всего желанней мука и немота понятнее всего. Ничьих забот, ничьей любви не надо. Теперь одно всего нужнее мне: над братскою могилой Ленинграда в молчании стоять, оцепенев. И разве для меня победы будут? В чем утешение себе найду?! Пускай меня оставят и забудут. Я буду жить одна — везде и всюду в твоем последнем пасмурном бреду… Но ты хотел, чтоб я живых любила. Но ты хотел, чтоб я жила. Жила всей человеческой и женской силой. Чтоб всю ее истратила дотла. На песни. На пустячные желанья. На страсть и ревность — пусть придет другой. На радость. На тягчайшие страданья с единственною русскою землей. Ну что ж, пусть будет так…
Надпись на урне
Самуил Яковлевич Маршак
С тобою вместе враг твой был сожжен. Удавом он сдавил при жизни тело. Но до конца не мог коснуться он Того, что и по смерти не истлело.Ты горстью пепла стала, ты мертва. Но помню, как у смертного порога Произнесла ты медленно слова: «Люблю я сильно, весело и строго».Ты, умирая, силы мне дала, Веселье, чтоб его раздал я многим. И вот проходят все мои дела Перед твоим судом, простым и строгим.
Другие стихи этого автора
Всего: 213Я говорю
Ольга Берггольц
Я говорю: нас, граждан Ленинграда, не поколеблет грохот канонад, и если завтра будут баррикады- мы не покинем наших баррикад… И женщины с бойцами встанут рядом, и дети нам патроны поднесут, и надо всеми нами зацветут старинные знамена Петрограда.
Здравствуй
Ольга Берггольц
Сердцем, совестью, дыханьем, Всею жизнью говорю тебе: «Здравствуй, здравствуй. Пробил час свиданья, Светозарный час в людской судьбе. Я четыре года самой гордой — Русской верой — верила, любя, Что дождусь — Живою или мертвой, Все равно, — Но я дождусь тебя. Пусть же твой огонь неугасимый В каждом сердце светит и живет Ради счастья Родины любимой, Ради гордости твоей, Народ.**
Я сердце свое никогда не щадила…
Ольга Берггольц
Я сердце свое никогда не щадила: ни в песне, ни в дружбе, ни в горе, ни в страсти… Прости меня, милый. Что было, то было Мне горько. И все-таки всё это — счастье. И то, что я страстно, горюче тоскую, и то, что, страшась небывалой напасти, на призрак, на малую тень негодую. Мне страшно… И все-таки всё это — счастье. Пускай эти слезы и это удушье, пусть хлещут упреки, как ветки в ненастье. Страшней — всепрощенье. Страшней — равнодушье. Любовь не прощает. И всё это — счастье. Я знаю теперь, что она убивает, не ждет состраданья, не делится властью. Покуда прекрасна, покуда живая, покуда она не утеха, а — счастье.
К сердцу Родины руку тянет
Ольга Берггольц
К сердцу Родины руку тянет трижды прбклятый миром враг. На огромнейшем поле брани кровь отметила каждый шаг. О, любовь моя, жизнь и радость, дорогая моя земля! Из отрезанного Ленинграда вижу свет твоего Кремля. Пятикрылые вижу звезды, точно стали еще алей. Сквозь дремучий, кровавый воздух вижу Ленинский Мавзолей. И зарю над стеною старой, и зубцы ее, как мечи. И нетленный прах коммунаров снова в сердце мое стучит. Наше прошлое, наше дерзанье, все, что свято нам навсегда,— на разгром и на поруганье мы не смеем врагу отдать. Если это придется взять им, опозорить свистом плетей, пусть ложится на нас проклятье наших внуков и их детей! Даже клятвы сегодня мало. Мы во всем земле поклялись. Время смертных боев настало — будь неистов. Будь молчалив. Всем, что есть у тебя живого, чем страшна и прекрасна жизнь кровью, пламенем, сталью, словом,— задержи врага. Задержи!
Разговор с соседкой
Ольга Берггольц
Дарья Власьевна, соседка по квартире, сядем, побеседуем вдвоем. Знаешь, будем говорить о мире, о желанном мире, о своем. Вот мы прожили почти полгода, полтораста суток длится бой. Тяжелы страдания народа — наши, Дарья Власьевна, с тобой. О, ночное воющее небо, дрожь земли, обвал невдалеке, бедный ленинградский ломтик хлеба — он почти не весит на руке… Для того чтоб жить в кольце блокады, ежедневно смертный слышать свист — сколько силы нам, соседка, надо, сколько ненависти и любви… Столько, что минутами в смятенье ты сама себя не узнаешь: «Вынесу ли? Хватит ли терпенья? — «Вынесешь. Дотерпишь. Доживешь». Дарья Власьевна, еще немного, день придет — над нашей головой пролетит последняя тревога и последний прозвучит отбой. И какой далекой, давней-давней нам с тобой покажется война в миг, когда толкнем рукою ставни, сдернем шторы черные с окна. Пусть жилище светится и дышит, полнится покоем и весной… Плачьте тише, смейтесь тише, тише, будем наслаждаться тишиной. Будем свежий хлеб ломать руками, темно-золотистый и ржаной. Медленными, крупными глотками будем пить румяное вино. А тебе — да ведь тебе ж поставят памятник на площади большой. Нержавеющей, бессмертной сталью облик твой запечатлят простой. Вот такой же: исхудавшей, смелой, в наскоро повязанном платке, вот такой, когда под артобстрелом ты идешь с кошелкою в руке. Дарья Власьевна, твоею силой будет вся земля обновлена. Этой силе имя есть — Россия Стой же и мужайся, как она!
Родине
Ольга Берггольц
1 Все, что пошлешь: нежданную беду, свирепый искус, пламенное счастье, - все вынесу и через все пройду. Но не лишай доверья и участья. Как будто вновь забьют тогда окно щитом железным, сумрачным и ржавым… Вдруг в этом отчуждении неправом наступит смерть — вдруг станет все равно. 2 Не искушай доверья моего. Я сквозь темницу пронесла его. Сквозь жалкое предательство друзей. Сквозь смерть моих возлюбленных детей. Ни помыслом, ни делом не солгу. Не искушай — я больше не могу… 3 Изранила и душу опалила, лишила сна, почти свела с ума… Не отнимай хоть песенную силу, - не отнимай, — раскаешься сама! Не отнимай, чтоб горестный и славный твой путь воспеть. Чтоб хоть в немой строке мне говорить с тобой, как равной с равной, - на вольном и жестоком языке!
Взял неласковую, угрюмую
Ольга Берггольц
Взял неласковую, угрюмую, с бредом каторжным, с темной думою, с незажившей тоскою вдовьей, с непрошедшей старой любовью, не на радость взял за себя, не по воле взял, а любя.
Чуж-чуженин, вечерний прохожий
Ольга Берггольц
Чуж-чуженин, вечерний прохожий, хочешь — зайди, попроси вина. Вечер, как яблоко, — свежий, пригожий, теплая пыль остывать должна… Кружева занавесей бросают на подоконник странный узор… Слежу по нему, как угасает солнце мое меж дальних гор… Чуж-чуженин, заходи, потолкуем. Русый хлеб ждет твоих рук. А я все время тоскую, тоскую — смыкается молодость в тесный круг. Расскажи о людях, на меня не похожих, о землях далеких, как отрада моя… Быть может, ты не чужой, не прохожий, быть может, близкий, такой же, как я? Томится сердце, а что — не знаю. Всё кажется — каждый лучше меня; всё мнится — завиднее доля чужая, и все чужие дороги манят… Зайди, присядь, обопрись локтями о стол умытый — рассказывай мне. Я хлеб нарежу большими ломтями и занавесь опущу на окне…
Феодосия
Ольга Берггольц
Юрию Герману Когда я в мертвом городе искала ту улицу, где были мы с тобой, когда нашла — и всё же не узнала А сизый прах и ржавчина вокзала!… Но был когда-то синий-синий день, и душно пахло нефтью, и дрожала седых акаций вычурная тень… От шпал струился зной — стеклянный, зримый, — дышало море близкое, а друг, уже чужой, но всё еще любимый, не выпускал моих холодных рук. Я знала: всё. Уже ни слов, ни споров, ни милых встреч… И всё же будет год: один из нас приедет в этот город и всё, что было, вновь переживет. Обдаст лицо блаженный воздух юга, подкатит к горлу незабытый зной, на берегу проступит облик друга — неистребимой радости земной. О, если б кто-то, вставший с нами рядом, шепнул, какие движутся года! Ведь лишь теперь, на эти камни глядя, я поняла, что значит — «никогда», что прошлого — и то на свете нет, что нет твоих свидетелей отныне, что к самому себе потерян след для всех, прошедших зоною пустыни…
Ты в пустыню меня послала
Ольга Берггольц
Ты в пустыню меня послала,- никаких путей впереди. Ты оставила и сказала: — Проверяю тебя. Иди. Что ж, я шла… Я шла как умела. Выло страшно и горько,- прости! Оборвалась и обгорела, истомилась к концу пути. Я не знала, зачем ты это испытание мне дала. Я не спрашивала ответа: задыхалась, мужала, шла. Вот стою пред тобою снова — прямо в сердце мое гляди. Повтори дорогое слово: — Доверяю тебе. Иди.
Ты будешь ждать
Ольга Берггольц
Ты будешь ждать, пока уснут, окостенеют окна дома, и бледных вишен тишину нарушит голос мой знакомый. Я прибегу в большом платке, с такими жаркими руками, чтоб нашей радостной тоске кипеть вишневыми цветами…
Ты у жизни мною добыт
Ольга Берггольц
Ты у жизни мною добыт, словно искра из кремня, чтобы не расстаться, чтобы ты всегда любил меня. Ты прости, что я такая, что который год подряд то влюбляюсь, то скитаюсь, только люди говорят… Друг мой верный, в час тревоги, в час раздумья о судьбе все пути мои, дороги приведут меня к тебе, все пути мои, дороги на твоем сошлись пороге… Я ж сильней всего скучаю, коль в глазах твоих порой ласковой не замечаю искры темно-золотой, дорогой усмешки той — искры темно-золотой. Не ее ли я искала, в очи каждому взглянув, не ее ли высекала в ту холодную весну?..