Северный раджа
Валентину Кривичу1.Она простерлась, неживая, Когда замышлен был набег, Ее сковали грусть без края И синий лед, и белый снег.Но и задумчивые ели В цветах серебряной луны, Всегда тревожные, хотели Святой по-новому весны.И над страной лесов и гатей Сверкнула золотом заря, — То шли бесчисленные рати Непобедимого царя.Он жил на сказочных озерах, Дитя брильянтовых раджей, И радость светлая во взорах, И губы лотуса свежей.Но, сына царского, на север Его таинственно влечет: Он хочет в поле видеть клевер, В сосновых рощах желтый мед.Гудит земля, оружье блещет, Трубят военные слоны, И сын полуночи трепещет Пред сыном солнечной страны.Се — царь! Придите и поймите Его спасающую сеть, В кипучий вихрь его событий Спешите кануть и сгореть.Легко сгореть и встать иными, Ступить на новую межу, Чтоб встретить в пламени и дыме Владыку севера, Раджу.2.Он встал на крайнем берегу, И было хмуро побережье, Едва чернели на снегу Следы глубокие, медвежьи.Да в отдаленной полынье Плескались рыжие тюлени, Да небо в розовом огне Бросало ровный свет без тени.Он обернулся… там, во мгле Дрожали зябнущие парсы И, обессилев, на земле Валялись царственные барсы,А дальше падали слоны, Дрожа, стонали, как гиганты, И лился мягкий свет луны На их уборы, их брильянты.Но людям, павшим перед ним, Царь кинул гордое решенье: «Мы в царстве снега создадим Иную Индию… — Виденье».На этот звонкий синий лед Утесы мрамора не лягут И лотус здесь не зацветет Под вековою сенью пагод.Но будет белая заря Пылать слепительнее вдвое, Чем у бирманского царя Костры из мирры и алоэ.Не бойтесь этой наготы И песен холода и вьюги, Вы обретете здесь цветы, Каких не знали бы на юге…».3.И древле мертвая страна С ее нетронутою новью, Как дева юная, пьяна Своей великою любовью.Из дивной Галлии воотще К ней приходили кавалеры, Красуясь в бархатном плаще, Манили к тайнам чуждой веры.И Византии строгой речь, Ее задумчивые книги, Не заковали этих плеч В свои тяжелые вериги.Здесь каждый миг была весна И в каждом взоре жило солнце, Когда смотрела тишина Сквозь закоптелое оконце.И каждый мыслил: «Я в бреду, Я сплю, но радости всё те же, Вот встану в розовом саду Над белым мрамором прибрежий.И та, которую люблю, Придет застенчиво и томно, Она близка… теперь я сплю И хорошо, у грезы темной».Живет закон священной лжи В картине, статуе, поэме — Мечта великого Раджи, Благословляемая всеми.
Похожие по настроению
Благословен твой подвиг новый…
Александр Сергеевич Пушкин
Благословен твой подвиг новый, Твой путь на север наш суровый, Где кратко царствует весна, Но где Гафиза и Саади Знакомы . . . . . . . . имена. Ты посетишь наш край полночный, Оставь же след . . . . . . . . . . Цветы фантазии восточной Рассыпь на северных снегах.
Голос прошлого
Андрей Белый
1 В веках я спал… Но я ждал, о Невеста, — Север моя! Я встал Из подземных Зал: Спасти — Тебя. Тебя! Мы рыцари дальних стран: я poс, Гудящий из тьмы… В сырой, В дождевой Туман — Несемся На север — Мы. На крутые груди коней кидается Чахлый куст… Как ливень, Потоки Дней, — Kaк бури, Глаголы Уст! Плащ семицветием звезд слетает В туман: с плеча… Тяжелый, Червонный Крест — Рукоять Моего Меча. Его в пустые края вознесла Стальная рука. Секли Мечей Лезвия — Не ветер: Года. Века! 2 Тебя С востока Мы — Идем Встречать В туман: Верю, — блеснешь из тьмы, рыцарь Далеких стран: Слышу Топот Коней… Зарей Багрянеет Куст… Слетает из бледных дней призыв Гремящих уст. Тяжел Железный Крест… Тяжела Рукоять Меча… В туман окрестных мест дымись, Моя свеча! Верю, — В года, В века, — В пустые Эти Края Твоя стальная рука несет Удар копья.
Трилистник вагонный
Иннокентий Анненский
Тоска вокзалаО, канун вечных будней, Скуки липкое жало… В пыльном зное полудней Гул и краска вокзала… Полумертвые мухи На забитом киоске, На пролитой известке Слепы, жадны и глухи. Флаг линяло-зеленый, Пара белые взрывы, И трубы отдаленной Без ответа призывы. И эмблема разлуки В обманувшем свиданьи — КондуктОр однорукий У часов в ожиданьи… Есть ли что-нибудь нудней, Чем недвижная точка, Чем дрожанье полудней Над дремотой листочка… Что-нибудь, но не это… Подползай — ты обязан; Как ты жарок, измазан, Все равно — но не это! Уничьтожиться, канув В этот омут безликий, Прямо в одурь диванов, В полосатые тики!.. В вагоне Довольно дел, довольно слов, Побудем молча, без улыбок, Снежит из низких облаков, А горний свет уныл и зыбок. В непостижимой им борьбе Мятутся черные ракиты. «До завтра, — говорю тебе, — Сегодня мы с тобою квиты». Хочу, не грезя, не моля, Пускай безмерно виноватый, Глядеть на белые поля Через стекло с налипшей ватой. А ты красуйся, ты — гори… Ты уверяй, что ты простила, Гори полоской той зари, Вокруг которой все застыло. Внезапный снег Снегов немую черноту Прожгло два глаза из тумана, И дым остался на лету Горящим золотом фонтана. Я знаю — пышущий дракон, Весь занесен пушистым снегом, Сейчас порвет мятежным бегом Завороженной дали сон. А с ним, усталые рабы, Обречены холодной яме, Влачатся тяжкие гробы, Скрипя и лязгая цепями. Пока с разбитым фонарем, Наполовину притушенным, Среди кошмара дум и дрем Проходит Полночь по вагонам. Она — как призраный монах, И чем ее дозоры глуше, Тем больше чада в черных снах, И затеканий, и удуший; Тем больше слов, как бы не слов, Тем отвратительней дыханье, И запрокинутых голов В подушках красных колыханье. Как вор, наметивший карман, Она тиха, пока мы живы, Лишь молча точит свой дурман Да тушит черные наплывы. А снизу стук, а сбоку гул, Да все бесцельней, безымянней… И мерзок тем, кто не заснул, Хаос полусуществований! Но тает ночь… И дряхл и сед, Еще вчера Закат осенний, Приподнимается Рассвет С одра его томившей Тени. Забывшим за ночь свой недуг В глаза опять глядит терзанье, И дребезжит сильнее стук, Дробя налеты обмерзанья. Пары желтеющей стеной Загородили красный пламень, И стойко должен зуб больной Перегрызать холодный камень.
Юг и север
Иван Саввич Никитин
Есть сторона, где всё благоухает; Где ночь, как день безоблачный, сияет Над зыбью вод и моря вечный шум Таинственно оковывает ум; Где в сумраке садов уединенных, Сияющей луной осеребренных, Подъемлется алмазною дугой Фонтанный дождь над сочною травой; Где статуи безмолвствуют угрюмо, Объятые невыразимой думой; Где говорят так много о былом Развалины, покрытые плющом; Где на коврах долины живописной Ложится тень от рощи кипарисной; Где всё быстрей и зреет и цветет; Где жизни пир беспечнее идет.Но мне милей роскошной жизни Юга Седой зимы полуночная вьюга, Мороз и ветр, и грозный шум лесов, Дремучий бор по скату берегов, Простор степей и небо над степями С громадой туч и яркими звездами. Глядишь кругом — всё сердцу говорит: И деревень однообразный вид, И городов обширные картины, И снежные безлюдные равнины, И удали размашистый разгул, И русский дух, и русской песни гул, То глубоко беспечной, то унылой, Проникнутой невыразимой силой… Глядишь вокруг — и на душе легко, И зреет мысль так вольно, широко, И сладко песнь в честь родины поется, И кровь кипит, и сердце гордо бьется, И с радостью внимаешь звуку слов: «Я Руси сын! здесь край моих отцов!»
В царстве льдов
Константин Бальмонт
1 Как призраки огромные, Стоят немые льды. Над ними тучи темные, Под ними глубь воды. Когда Луна, — гасильница Туманных бледных звезд, — Небесная кадильница, — Раскинет светлый мост, Раскинет мост сверкающий Над царством белых льдов, — Пустынею нетающей Идут ряды врагов. 2 Туманные видения Искателей земли Для жадного стремления Преграду здесь нашли. И были здесь отвергнуты Холодною волной, Отвергнуты, повергнуты Пустыней ледяной. Засыпаны бездушными Пушинками снегов, Покрыты равнодушными Тенями облаков. 3 Но раз в году, единственный, В ту ночь как новый год Рождается таинственный Из бездны темных вод, — Путями заповедными Покинув Океан, Луна горит победными Лучами сквозь туман. И раз в году, единственный, За гранью мертвых вод, За дымкою таинственной Умершее живет. 4 Из бездны отдаления, Искатели земли, Встают, как привидения, Немые корабли. И мачтами возносятся Высоко в небеса, И точно в битву просятся Седые паруса. Но снова, караванами, Растают корабли, Не встретив за туманами Неведомой земли. 5 И вслед за ними, — смутные Угрозы царству льдов, — Растут ежеминутные Толпы иных врагов. То люди первородные, Избранники Судьбы, В мечтаниях — свободные, В скитаниях — рабы. Но, вставши на мгновение Угрозой царству льдов, Бледнеют привидения, Редеют тени снов. 6 Другие первозданные Игралища страстей, Идут виденья странные, — Похожи на людей. Гигантские чудовища, — Тяжелый сон веков, — Идут искать сокровища, Заветных берегов. И в страхе на мгновение, Звучит скала к скале, — Но вот уже видения Растаяли во мгле. 7 Безбрежно озаренная Мерцанием Луны, Молчит пустыня сонная И вечно видит сны. И видит сны преступные, — Судьбы неправый суд. Но, вечно недоступные, Оплоты льдов растут. В насмешку над исканьями Восходит их краса — Немыми очертаньями В немые Небеса.
Северовосток
Максимилиан Александрович Волошин
Расплясались, разгулялись бесы По России вдоль и поперек — Рвет и крутит снежные завесы Выстуженный Северовосток. Ветер обнаженных плоскогорий, Ветер тундр, полесий и поморий, Черный ветер ледяных равнин, Ветер смут, побоищ и погромов, Медных зорь, багровых окоемов, Красных туч и пламенных годин. Этот ветер был нам верным другом На распутье всех лихих дорог: Сотни лет мы шли навстречу вьюгам С юга вдаль — на Северовосток. Войте, вейте, снежные стихии, Заметая древние гроба; В этом ветре вся судьба России — Страшная, безумная судьба. В этом ветре — гнет веков свинцовых, Русь Малют, Иванов, Годуновых, Хищников, опричников, стрельцов, Свежевателей живого мяса — Чертогона, вихря, свистопляса — Быль царей и явь большевиков. Что менялось? Знаки и возглавья? Тот же ураган на всех путях: В комиссарах — дурь самодержавья, Взрывы Революции — в царях. Вздеть на виску, выбить из подклетья, И швырнуть вперед через столетья Вопреки законам естества — Тот же хмель и та же трын-трава. Ныне ль, даве ль?- все одно и то же: Волчьи морды, машкеры и рожи, Спертый дух и одичалый мозг, Сыск и кухня Тайных Канцелярий, Пьяный гик осатанелых тварей, Жгучий свист шпицрутенов и розг, Дикий сон военных поселений, Фаланстер, парадов и равнений, Павлов, Аракчеевых, Петров, Жутких Гатчин, страшных Петербургов, Замыслы неистовых хирургов И размах заплечных мастеров. Сотни лет тупых и зверских пыток, И еще не весь развернут свиток, И не замкнут список палачей, Бред Разведок, ужас Чрезвычаек — Ни Москва, ни Астрахань, ни Яик Не видали времени горчей. Бей в лицо и режь нам грудь ножами, Жги войной, усобьем, мятежами — Сотни лет навстречу всем ветрам Мы идем по ледяным пустыням — Не дойдем… и в снежной вьюге сгинем Иль найдем поруганным наш храм — Нам ли весить замысел Господний, Все поймем, все вынесем любя — Жгучий ветр полярной Преисподней — Божий Бич!- приветствую тебя!
Как устремлюсь
Николай Константинович Рерих
Птицы Хомы прекрасные, вы не любите землю. Вы на землю никогда не опуститесь. Птенцы ваши рождаются в облачных гнездах. Вы ближе к солнцу. Размыслим о нем, сверкающем. Но Девы земли чудотворны. На вершинах гор и на дне морей прилежно ищи. Ты найдешь славный камень любви. В сердце своем ищи Вриндаван — обитель любви. Прилежно ищи и найдешь. Да проникнет в нас луч ума. Тогда все подвижное утвердится. Тень станет телом. Дух воздуха обратится на сушу. Сон в мысль превратится. Мы не будем уносимы бурей. Сдержим крылатых коней утра. Направим порывы вечерних ветров. Слово Твое — океан истины. Кто направляет корабль наш к берегу? Мойи не ужасайтесь. Ее непомерную силу и власть мы прейдем. Слушайте! Слушайте! Вы кончили споры и ссоры? Прощай, Араньяни, прощай, серебро и золото неба! Прощай, дуброва тишайшая! Какую сложу тебе песнь? Как устремлюсь?
Мечта
Николай Языков
Когда петух, Неугомонной, Природы сонной Певец и друг, Пленял просонки Младой чухонки — Вчера я встал, Смотрели очи, Как звезды ночи, На мой журнал; Вблизи чернила И тишина! Меня манила К мечтам она. С улыбкой долгой Перо я взял И час летал Над тихой Волгой. Она текла… Ах как мила! Очарованье Моих очей! В стекле зыбей Зари сиянье, Как в небесах; Струи дрожали Они играли В ее лучах… Вдали дубравы По берегам,- И память славы — Не нашим дням — Ряды курганов Из мглы туманов Вставали там, Питомец света Не любит их; Но для поэта, Для дум живых — Их вид старинный, Их славный прах… Что за картины В моих мечтах! Тоскливей ночи, Как день, мила, Потупя очи, Идет… пришла И тихо села Там на курган И вдаль смотрела: Вдали туман, Река яснела… И в тишине Девица пела… И слышно мне! Она вздыхала, Порой слеза В глазах сияла… Что за глаза! Они прекрасны, Как полдень ясный, Или закат: И голубые И неземные И говорят! А голос нежной Весь дол прибрежной Очаровал; Он призывал Бойца и брата, Который пал От сопостата… И я вздыхал! Душа стремилась Туда, туда… И мне явилась Красы беда… «Ко где же встанет, Подумал я, Страна моя! И местью грянет Тиранам в страх? Они гуляют На сих полях И забывают О небесах: Где меч для кары? Он славен был, Кто ж притупил Его удары?» Так говорил Язык сердечной; И вам конечно Мечта — ясна: Сии тираны Моголов ханы, И старина! Но все молчало… Конец мечтам, Однакож вам Их будет мало И вот начало Другим стихам: Ужасен глас военной непогоды Питомцу нег и деве молодой; Но мил тому, кто любит край родной, И доблести возвышенной свободы, И красоту награды роковой: Как острый меч, героя взгляд сверкает Восторгами живыми грудь кипит, Когда война знамена развивает И грозное орудие гремит, Уже взошла денница золотая Над берегом широкого Дуная. Яснеет лес, проснулся соловей И песнь его то звучно раздается По зеркалу серебряных зыбей; То тихая и сладостная, льется В дубравной мгле, как шепчущий ручей, Но скоро ты умолкнешь, сладкогласный! Тебе не петь и завтрашнего дня! Здесь будет бой и долгий и ужасный При заревах военного огня; Ты улетишь, как зашумев листами, Пойдет пожар трескучий по ветвям, И черный дым огромными столбами Поднимется к высоким небесам! Так я в поэме начинаю Вторую песню, где должна Случиться страшная война, Где многих, многих убиваю. И признаюсь, хотелось мне Вам сообщить и продолженье; Но в петербургской стороне Меня пугает осужденье! И так пускай в уединенье Лежат стихи мои; они Имеют даже и терпенье: Для них счастливейшие дни Придут едва ли прежде мая. Дай бог чтоб и тогда пришли! И ждет надежда золотая Чего-то белого вдали.
На Севере
Владимир Гиляровский
В стране бурана и метели, Где слышен только бури вой, Где сосны старые да ели Ведут беседу меж собой, — Там человек бывает редко, Его пустыни не влекут. Лишь самоед, охотник меткий Стрелой каленой, да якут, Туда являясь для охоты, Летят по снежным глубинам, Чрез занесенные болота, К пустынным моря берегам… Там рыщет лось, да волк голодный Себе добычу сторожит. Да иногда лишь край холодный Несчастных песня огласит. Но что печальнее, она ли, Или волков голодных вой, Что долетал из снежной дали До слуха тех певцов порой, Решить нельзя… А песня льется, Родной в ней слышится мотив… Она про родину поется, Про золото родимых нив, Родных, оставленных далеко, Навек покинутых друзей… Звучит та песня одиноко Под звон заржавленных цепей!
Жестокое пробужденье
Владимир Луговской
Сегодня ночью ты приснилась мне. Не я тебя нянчил, не я тебя славил, Дух русского снега и русской природы, Такой непонятной и горькой услады Не чувствовал я уже многие годы. Но ты мне приснилась как детству — русалки, Как детству — коньки на прудах поседелых, Как детству — веселая бестолочь салок, Как детству — бессонные лица сиделок. Прощай, золотая, прощай, золотая! Ты легкими хлопьями вкось улетаешь. Меня закрывает от старых нападок Пуховый платок твоего снегопада. Молочница цедит мороз из бидона, Точильщик торгуется с черного хода. Ты снова приходишь, рассветный, бездонный, Дух русского снега и русской природы. Но ты мне приснилась, как юности — парус, Как юности — нежные зубы подруги, Как юности — шквал паровозного пара, Как юности — слава в серебряных трубах. Уйди, если можешь, прощай, если хочешь. Ты падаешь сеткой крутящихся точек, Меня закрывает от старых нападок Пуховый платок твоего снегопада. На кухне, рыча, разгорается примус, И прачка приносит простынную одурь, Ты снова приходишь, необозримый Дух русского снега и русской природы. Но ты мне приснилась, Как мужеству — отдых, Как мужеству — книг неживое соседство, Как мужеству — вождь, обходящий заводы, Как мужеству — пуля в спокойное сердце. Прощай, если веришь, забудь, если помнишь! Ты инеем застишь пейзаж заоконный. Меня закрывает от старых нападок Пуховый платок твоего снегопада.
Другие стихи этого автора
Всего: 518Жираф
Николай Степанович Гумилев
Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд, И руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далеко, далеко, на озере Чад Изысканный бродит жираф. Ему грациозная стройность и нега дана, И шкуру его украшает волшебный узор, С которым равняться осмелится только луна, Дробясь и качаясь на влаге широких озер. Вдали он подобен цветным парусам корабля, И бег его плавен, как радостный птичий полет. Я знаю, что много чудесного видит земля, Когда на закате он прячется в мраморный грот. Я знаю веселые сказки таинственных стран Про черную деву, про страсть молодого вождя, Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман, Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя. И как я тебе расскажу про тропический сад, Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав… — Ты плачешь? Послушай… далёко, на озере Чад Изысканный бродит жираф.
Волшебная скрипка
Николай Степанович Гумилев
Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка, Не проси об этом счастье, отравляющем миры, Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка, Что такое темный ужас начинателя игры! Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки, У того исчез навеки безмятежный свет очей, Духи ада любят слушать эти царственные звуки, Бродят бешеные волки по дороге скрипачей. Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам, Вечно должен биться, виться обезумевший смычок, И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном, И когда пылает запад и когда горит восток. Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервется пенье, И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть, — Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленьи В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь. Ты поймешь тогда, как злобно насмеялось все, что пело, В очи глянет запоздалый, но властительный испуг. И тоскливый смертный холод обовьет, как тканью, тело, И невеста зарыдает, и задумается друг. Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ! Но я вижу — ты смеешься, эти взоры — два луча. На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!
Шестое чувство
Николай Степанович Гумилев
Прекрасно в нас влюбленное вино И добрый хлеб, что в печь для нас садится, И женщина, которою дано, Сперва измучившись, нам насладиться. Но что нам делать с розовой зарей Над холодеющими небесами, Где тишина и неземной покой, Что делать нам с бессмертными стихами? Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать. Мгновение бежит неудержимо, И мы ломаем руки, но опять Осуждены идти всё мимо, мимо. Как мальчик, игры позабыв свои, Следит порой за девичьим купаньем И, ничего не зная о любви, Все ж мучится таинственным желаньем; Как некогда в разросшихся хвощах Ревела от сознания бессилья Тварь скользкая, почуя на плечах Еще не появившиеся крылья; Так век за веком — скоро ли, Господь? — Под скальпелем природы и искусства Кричит наш дух, изнемогает плоть, Рождая орган для шестого чувства.
Среди бесчисленных светил
Николай Степанович Гумилев
Среди бесчисленных светил Я вольно выбрал мир наш строгий И в этом мире полюбил Одни весёлые дороги. Когда тревога и тоска Мне тайно в душу проберётся, Я вглядываюсь в облака, Пока душа не улыбнётся. И если мне порою сон О милой родине приснится, Я так безмерно удивлён, Что сердце начинает биться. Ведь это было так давно И где-то там, за небесами. Куда мне плыть — не всё ль равно, И под какими парусами?
Старые усадьбы
Николай Степанович Гумилев
Дома косые, двухэтажные, И тут же рига, скотный двор, Где у корыта гуси важные Ведут немолчный разговор. В садах настурции и розаны, В прудах зацветших караси, — Усадьбы старые разбросаны По всей таинственной Руси. Порою в полдень льётся по лесу Неясный гул, невнятный крик, И угадать нельзя по голосу, То человек иль лесовик. Порою крестный ход и пение, Звонят во все колокола, Бегут, — то значит, по течению В село икона приплыла. Русь бредит Богом, красным пламенем, Где видно ангелов сквозь дым… Они ж покорно верят знаменьям, Любя своё, живя своим. Вот, гордый новою поддёвкою, Идет в гостиную сосед. Поникнув русою головкою, С ним дочка — восемнадцать лет. — «Моя Наташа бесприданница, Но не отдам за бедняка». — И ясный взор её туманится, Дрожа, сжимается рука. — «Отец не хочет… нам со свадьбою Опять придется погодить». — Да что! В пруду перед усадьбою Русалкам бледным плохо ль жить? В часы весеннего томления И пляски белых облаков Бывают головокружения У девушек и стариков. Но старикам — золотоглавые, Святые, белые скиты, А девушкам — одни лукавые Увещеванья пустоты. О, Русь, волшебница суровая, Повсюду ты своё возьмёшь. Бежать? Но разве любишь новое Иль без тебя да проживёшь? И не расстаться с амулетами, Фортуна катит колесо, На полке, рядом с пистолетами, Барон Брамбеус и Руссо.
Франции
Николай Степанович Гумилев
Франция, на лик твой просветлённый Я ещё, ещё раз обернусь, И как в омут погружусь бездонный В дикую мою, родную Русь. Ты была ей дивною мечтою, Солнцем стольких несравненных лет, Но назвать тебя своей сестрою, Вижу, вижу, было ей не след. Только небо в заревых багрянцах Отразило пролитую кровь, Как во всех твоих республиканцах Пробудилось рыцарское вновь. Вышли кто за что: один — чтоб в море Флаг трёхцветный вольно пробегал, А другой — за дом на косогоре, Где ещё ребенком он играл; Тот — чтоб милой в память их разлуки Принесли «Почётный легион», Этот — так себе, почти от скуки, И средь них отважнейшим был он! Мы собрались, там поклоны клали, Ангелы нам пели с высоты, А бежали — женщин обижали, Пропивали ружья и кресты. Ты прости нам, смрадным и незрячим, До конца униженным, прости! Мы лежим на гноище и плачем, Не желая Божьего пути. В каждом, словно саблей исполина, Надвое душа рассечена, В каждом дьявольская половина Радуется, что она сильна. Вот, ты кличешь: — «Где сестра Россия, Где она, любимая всегда?» Посмотри наверх: в созвездьи Змия Загорелась новая звезда.
Второй год
Николай Степанович Гумилев
И год второй к концу склоняется, Но так же реют знамена, И так же буйно издевается Над нашей мудростью война. Вслед за её крылатым гением, Всегда играющим вничью, С победной музыкой и пением Войдут войска в столицу. Чью? И сосчитают ли потопленных Во время трудных переправ, Забытых на полях потоптанных, И громких в летописи слав? Иль зори будущие, ясные Увидят мир таким, как встарь, Огромные гвоздики красные И на гвоздиках спит дикарь; Чудовищ слышны рёвы лирные, Вдруг хлещут бешено дожди, И всё затягивают жирные Светло-зелёные хвощи. Не всё ль равно? Пусть время катится, Мы поняли тебя, земля! Ты только хмурая привратница У входа в Божии Поля.
Смерть
Николай Степанович Гумилев
Есть так много жизней достойных, Но одна лишь достойна смерть, Лишь под пулями в рвах спокойных Веришь в знамя господне, твердь. И за это знаешь так ясно, Что в единственный, строгий час, В час, когда, словно облак красный, Милый день уплывет из глаз, Свод небесный будет раздвинут Пред душою, и душу ту Белоснежные кони ринут В ослепительную высоту. Там начальник в ярком доспехе, В грозном шлеме звездных лучей, И к старинной, бранной потехе Огнекрылых зов трубачей. Но и здесь на земле не хуже Та же смерть — ясна и проста: Здесь товарищ над павшим тужит И целует его в уста. Здесь священник в рясе дырявой Умиленно поет псалом, Здесь играют марш величавый Над едва заметным холмом.
Священные плывут и тают ночи
Николай Степанович Гумилев
Священные плывут и тают ночи, Проносятся эпические дни, И смерти я заглядываю в очи, В зелёные, болотные огни. Она везде — и в зареве пожара, И в темноте, нежданна и близка, То на коне венгерского гусара, А то с ружьём тирольского стрелка. Но прелесть ясная живёт в сознанье, Что хрупки так оковы бытия, Как будто женственно всё мирозданье, И управляю им всецело я. Когда промчится вихрь, заплещут воды, Зальются птицы в чаяньи зари, То слышится в гармонии природы Мне музыка Ирины Энери. Весь день томясь от непонятной жажды И облаков следя крылатый рой, Я думаю: «Карсавина однажды, Как облако, плясала предо мной». А ночью в небе древнем и высоком Я вижу записи судеб моих И ведаю, что обо мне, далёком, Звенит Ахматовой сиренный стих. Так не умею думать я о смерти, И всё мне грезятся, как бы во сне, Те женщины, которые бессмертье Моей души доказывают мне.
Пятистопные ямбы
Николай Степанович Гумилев
Я помню ночь, как черную наяду, В морях под знаком Южного Креста. Я плыл на юг; могучих волн громаду Взрывали мощно лопасти винта, И встречные суда, очей отраду, Брала почти мгновенно темнота. О, как я их жалел, как было странно Мне думать, что они идут назад И не остались в бухте необманной, Что Дон-Жуан не встретил Донны Анны, Что гор алмазных не нашел Синдбад И Вечный Жид несчастней во сто крат. Но проходили месяцы, обратно Я плыл и увозил клыки слонов, Картины абиссинских мастеров, Меха пантер — мне нравились их пятна — И то, что прежде было непонятно, Презренье к миру и усталость снов. Я молод был, был жаден и уверен, Но дух земли молчал, высокомерен, И умерли слепящие мечты, Как умирают птицы и цветы. Теперь мой голос медлен и размерен, Я знаю, жизнь не удалась… и ты. Ты, для кого искал я на Леванте Нетленный пурпур королевских мантий, Я проиграл тебя, как Дамаянти Когда-то проиграл безумный Наль. Взлетели кости, звонкие, как сталь, Упали кости — и была печаль. Сказала ты, задумчивая, строго: «Я верила, любила слишком много, А ухожу, не веря, не любя, И пред лицом всевидящего Бога, Быть может, самое себя губя, Навек я отрекаюсь от тебя». Твоих волос не смел поцеловать я, Ни даже сжать холодных, тонких рук, Я сам себе был гадок, как паук, Меня пугал и мучил каждый звук, И ты ушла, в простом и темном платье, Похожая на древнее распятье. То лето было грозами полно, Жарой и духотою небывалой, Такой, что сразу делалось темно И сердце биться вдруг переставало, В полях колосья сыпали зерно, И солнце даже в полдень было ало. И в реве человеческой толпы, В гуденье проезжающих орудий, В немолчном зове боевой трубы Я вдруг услышал песнь моей судьбы И побежал, куда бежали люди, Покорно повторяя: буди, буди. Солдаты громко пели, и слова Невнятны были, сердце их ловило: «Скорей вперед! Могила, так могила! Нам ложем будет свежая трава, А пологом — зеленая листва, Союзником — архангельская сила». Так сладко эта песнь лилась, маня, Что я пошел, и приняли меня, И дали мне винтовку и коня, И поле, полное врагов могучих, Гудящих грозно бомб и пуль певучих, И небо в молнийных и рдяных тучах. И счастием душа обожжена С тех самых пор; веселием полна И ясностью, и мудростью; о Боге Со звездами беседует она, Глас Бога слышит в воинской тревоге И Божьими зовет свои дороги. Честнейшую честнейших херувим, Славнейшую славнейших серафим, Земных надежд небесное свершенье Она величит каждое мгновенье И чувствует к простым словам своим Вниманье, милость и благоволенье. Есть на море пустынном монастырь Из камня белого, золотоглавый, Он озарен немеркнущею славой. Туда б уйти, покинув мир лукавый, Смотреть на ширь воды и неба ширь… В тот золотой и белый монастырь!
После победы
Николай Степанович Гумилев
Солнце катится, кудри мои золотя, Я срываю цветы, с ветерком говорю. Почему же не счастлив я, словно дитя, Почему не спокоен, подобно царю? На испытанном луке дрожит тетива, И все шепчет и шепчет сверкающий меч. Он, безумный, еще не забыл острова, Голубые моря нескончаемых сеч. Для кого же теперь вы готовите смерть, Сильный меч и далеко стреляющий лук? Иль не знаете вы — завоевана твердь, К нам склонилась земля, как союзник и друг; Все моря целовали мои корабли, Мы почтили сраженьями все берега. Неужели за гранью широкой земли И за гранью небес вы узнали врага?
Наступление
Николай Степанович Гумилев
Та страна, что могла быть раем, Стала логовищем огня. Мы четвертый день наступаем, Мы не ели четыре дня. Но не надо яства земного В этот страшный и светлый час, Оттого, что Господне слово Лучше хлеба питает нас. И залитые кровью недели Ослепительны и легки. Надо мною рвутся шрапнели, Птиц быстрей взлетают клинки. Я кричу, и мой голос дикий. Это медь ударяет в медь. Я, носитель мысли великой, Не могу, не могу умереть. Словно молоты громовые Или волны гневных морей, Золотое сердце России Мерно бьется в груди моей. И так сладко рядить Победу, Словно девушку, в жемчуга, Проходя по дымному следу Отступающего врага.