Деревья
Я знаю, что деревьям, а не нам Дано величье совершенной жизни, На ласковой земле, сестре звездам, Мы — на чужбине, а они — в отчизне.
Глубокой осенью в полях пустых Закаты медно-красные, восходы Янтарные окраске учат их — Свободные, зеленые народы.
Есть Моисеи посреди дубов, Марии между пальм… Их души, верно, Друг к другу посылают тихий зов С водой, струящейся во тьме безмерной.
И в глубине земли, точа алмаз, Дробя гранит, ключи лепечут скоро, Ключи поют, кричат — где сломан вяз, Где листьями оделась сикомора.
О, если бы и мне найти страну, В которой мог не плакать и не петь я, Безмолвно поднимаясь в вышину Неисчисляемые тысячелетья!
Похожие по настроению
Деревья
Арсений Александрович Тарковский
[B]I[/B] Чем глуше крови страстный ропот И верный кров тебе нужней, Тем больше ценишь трезвый опыт Спокойной зрелости своей. Оплакав молодые годы, Молочный брат листвы и трав, Глядишься в зеркало природы, В ее лице свое узнав. И собеседник и ровесник Деревьев полувековых, Ищи себя не в ранних песнях, А в росте и упорстве их. Им тяжко собственное бремя, Но с каждой новою весной В их жесткой сердцевине время За слоем отлагает слой. И крепнет их живая сила, Двоятся ветви их, деля Тот груз, которым одарила Своих питомцев мать-земля. О чем скорбя, в разгаре мая Вдоль исполинского ствола На крону смотришь, понимая, Что мысль в замену чувств пришла? О том ли, что в твоих созвучьях Отвердевает кровь твоя, Как в терпеливых этих сучьях Луч солнца и вода ручья? [B]II[/B] Державы птичьей нищеты, Ветров зеленые кочевья, Ветвями ищут высоты Слепорожденные деревья. Зато, как воины, стройны, Очеловеченные нами, Стоят, и соединены Земля и небо их стволами. С их плеч, когда зима придет, Слетит убранство золотое: Пусть отдохнет лесной народ, Накопит силы на покое. А листья — пусть лежат они Под снегом, ржавчина природы. Сквозь щели сломанной брони Живительные брызнут воды, И двинется весенний сок, И сквозь кору из черной раны Побега молодого рог Проглянет, нежный и багряный И вот уже в сквозной листве Стоят округ земли прогретой И света ищут в синеве Еще, быть может, до рассвета. Как будто горцы к нам пришли С оружием своим старинным На праздник матери-земли И станом стали по низинам. Созвучья струн волосяных Налетом птичьим зазвучали, И пляски ждут подруги их, Держа в точеных пальцах шали. Людская плоть в родстве с листвой, И мы чем выше, тем упорней: Древесные и наши корни Живут порукой круговой.
На посев леса
Евгений Абрамович Боратынский
Опять весна; опять смеется луг, И весел лес своей младой одеждой, И поселян неутомимый плуг Браздит поля с покорством и надеждой.Но нет уже весны в душе моей, Но нет уже в душе моей надежды, Уж дольный мир уходит от очей, Пред вечным днем я опускаю вежды.Уж та зима главу мою сребрит, Что греет сев для будущего мира, Но праг земли не перешел пиит,- К ее сынам еще взывает лира.Велик господь! Он милосерд, но прав: Нет на земле ничтожного мгновенья; Прощает он безумию забав, Но никогда пирам злоумышленья.Кого измял души моей порыв, Тот вызвать мог меня на бой кровавый; Но подо мной, сокрытый ров изрыв, Свои рога венчал он падшей славой!Летел душой я к новым племенам, Любил, ласкал их пустоцветный колос; Я дни извел, стучась к людским сердцам, Всех чувств благих я подавал им голос.Ответа нет! Отвергнул струны я, Да хрящ другой мне будет плодоносен! И вот ему несет рука моя Зародыши елей, дубов и сосен.И пусть! Простяся с лирою моей, Я верую: ее заменят эти Поэзии таинственных скорбей Могучие и сумрачные дети.
Дуб
Иван Саввич Никитин
От темного леса далёко, На почве бесплодно-сухой, Дуб старый стоит одиноко, Как сторож пустыни глухой. Стоит он и смотрит угрюмо Туда, где под сводом небес Глубокую думает думу Знакомый давно ему лес; Где братья его с облаками Ведут разговор по ночам И девы приходят толпами Кружиться по свежим цветам; Где ветер прохладою веет И чудные песни поёт, И лист молодой зеленеет, И птица на ветках живёт. А он, на равнине песчаной, И пылью и мохом покрыт, Как будто изгнанник печальный, О родине милой грустит; Не знает он свежей прохлады, Не видит небесной росы И только — последней отрады — Губительной жаждет грозы.
Мировое древо
Константин Бальмонт
Под старым дубом я сидел. Кругом тепло, светло. А старый дуб гудел и пел. Я заглянул в дупло. Там был пчелиный дикий рой. Они жужжат, поют Красавец леса вековой Минутный дал приют. Не также ль мы жужжим, поем В пещерах мировых? В дуплистом Небе, круговом. Поем судьбе свой стих, Но нас не слышит Игдразиль Таинственных судеб. Мы в мед сольем цветную пыль, Но мед наш сложим в склеп. И лишь в глубокий час ночей, Когда так вещи сны, Узор звездящихся ветвей Нам светит с вышины.
Дерево (Эмиль Верхарн)
Максимилиан Александрович Волошин
Одинокое, — Лето ль баюкает, треплют ли зимы, Иней ли ствол серебрит, иль зеленеет листва, Вечно — сквозь долгие дни гнева и нежности — Оно налагает свое бытие на равнины. Сотни и сотни лет видеть всё те же поля, Те же пашни и те же посевы. Ныне умершие очи- Очи отдаленнейших предков Видели, Как петля за петлей заплеталась кольчуга Крепкой коры и сильные ветви, Мирно и мощно царило оно над работами дня, Ложе из мха в косматых ногах раскрывая В полдень усталым жнецам, И сладок был сумрак его Детям, любившимся здесь — Некогда. Ранним утром по нем в деревнях Определяют погоду: Оно причастно тайнам клубящихся туч И солнц, на заре замутненных. Оно — образ былого на страже осиротелых полей, Но как бы глубоко проедена плоть ни была его Памятью, — Только январь склоняться начнет И соки в старом стволе забурлят, — Всеми ветвями своими и завязью почек — Руки и губы его!- Оно, напрягаясь в едином порыве, кидает свой крик В будущее.. Нитями вешних лучей и дождей закрепляет Нежные ткани листов, напрягает узлы, Ветви свои расправляет, Выше к небу подымает чело, Так далеко простирает жадные корни, Что истощает болото и пашни соседние, И порой Вдруг остановится-само пораженное Яростью этой работы немой и глубокой. Но чтоб расцвесть и царить во всей полноте своей силы, Выдержать сколько борьбы приходилось зимою: Ветра ножи, проникавшие в тело, Толчки ураганов и бешенство бури, Иней, как острый напильник, Ненависть дробного града и снежной метели, Мертвый мороз, проникавший Белым зубом до самых глубинных волокон,- Всё было вязким страданьем и болью звенящей. Но оно никогда и ни разу Не отказалось от воли к расцвету, Более полному, более пышному Каждой новой весною. В октябре, когда золото блещет в листве его, Часто шаги мои, тяжко-усталые, Но всё же широкие, я направлял в богомолье К этому дереву, пронзенному ветром и осенью. Как исполинский костер листьев и пламени, Оно подымалось спокойно в синее небо — Всё напоенное миллионами душ, Певших в дуплистых ветвях. Шел я к нему с глазами, повитыми светом, Трогал руками его и чувствовал jasno, Как движутся корни его под землей — Нечеловечески мощным движеньем. Я грубою грудью своей к стволу приникал С такою любовью и страстью, Что строем глубоким его и целостной мощью Сам проникался до самого сердца. Смешан и слит с глубокой и полною жизнью, Я прилеплялся к нему, как ветвь средь ветвей, Глубже любя эту землю, леса и ручьи — Это великое голое поле с клубящимся небом. Жребий не страшен, и руки Жаждут пространство обнять, Мускулы тело легчат, И кричал я: «Сила — свята! Надо, чтоб сам человек метил печатью ее Дерзкие планы свои — грубо и страстно. Рая ключарница — ей право выламывать двери». Ствол узлистый без памяти я целовал… Когда же вечер спускался с небес, Я терялся в мертвых полях, Шел неизвестно куда, прямо вперед, пред собой, С криком, бьющим со дна сумасшедшего сердца.
Деревья (Когда обидой — опилась…)
Марина Ивановна Цветаева
*Моему чешскому другу, Анне Антоновне Тесковой* [BR] Когда обидой — опилась Душа разгневанная, Когда семижды зареклась Сражаться с демонами — Не с теми, ливнями огней В бездну нисхлестнутыми: С земными низостями дней. С людскими косностями — Деревья! К вам иду! Спастись От рева рыночного! Вашими вымахами ввысь Как сердце выдышано! Дуб богоборческий! В бои Всем корнем шествующий! Ивы-провидицы мои! Березы-девственницы! Вяз — яростный Авессалом, На пытке вздыбленная Сосна — ты, уст моих псалом: Горечь рябиновая… К вам! В живоплещущую ртуть Листвы — пусть рушащейся! Впервые руки распахнуть! Забросить рукописи! Зеленых отсветов рои… Как в руки — плещущие… Простоволосые мои, Мои трепещущие!
Ответ
Николай Степанович Гумилев
Чуковский, ты не прав, обрушась на поленья, Обломки божества — дрова, Когда-то деревам, близки им вдохновенья, Тепла и пламени слова. Берёза стройная презренней ли, чем роза, Где дерево — там сад, Где б мы ни взяли их, хотя б из Совнархоза, Они манят. Рощ друидических теперь дрова потомки, И, разумеется, в их блеске видел Блок Волнующую поступь Незнакомки, От Музы наш паёк. А я? И я вослед Колумба, Лаперуза К огню и дереву влеком, Мне Суза с пальмами, в огне небес Нефуза Не обольстительней даров Петросоюза, И рай огня даёт нам Райлеском. P.S. К тому ж в конторе Домотопа Всегда я встречу эфиопа.
О ели, родимые ел
Николай Клюев
О ели, родимые ели, Раздумий и ран колыбели, Пир брачный и памятник мой. На вашей коре отпечатки, От губ моих жизней зачатки, Стихов недомысленный рой. Вы грели меня и питали И клятвой великой связали — Любить Тишину-Богомать. Я верен лесному обету, Баюкаю сердце: не сетуй, Что жизнь как болотная гать, Что умерли юность и мама, И ветер расхлябанной рамой, Как гроб забивают, стучит, Что скуден заплаканный ужин, И стих мой под бурей простужен, Как осенью листья ракит, — В нём сизо-багряные жилки Запёкшейся крови — подпилки И критик её не сотрут. Пусть давят томов Гималаи, — Ракиты рыдают о рае, Где вечен листвы изумруд. Пусть стол мой и лавка-кривуша — Умершего дерева души — Не видят ни гостя, ни чаш, — Об Индии в русской светёлке, Где все разноверья и толки, Поёт, как струна, карандаш. Там юных вселенных зачатки — Лобзаний моих отпечатки — Предстанут как сонмы богов. И ели, пресвитеры-ели, В волхвующей хвойной купели Омоют громовых сынов.
Гомборский лес
Николай Алексеевич Заболоцкий
В Гомборском лесу на границе Кахети Раскинулась осень. Какой бутафор Устроил такие поминки о лете И киноварь с охрой на листья растер?Меж кленом и буком ютился шиповник, Был клен в озаренье и в зареве бук, И каждый из них оказался виновник Моих откровений, восторгов и мук.В кизиловой чаще кровавые жилы Топорщил кустарник. За чащей вдали Рядами стояли дубы-старожилы И тоже к себе, как умели, влекли.Здесь осень сумела такие пассажи Наляпать из охры, огня и белил, Что дуб бушевал, как Рембрандт в Эрмитаже, А клен, как Мурильо, на крыльях парил.Я лег на поляне, украшенной дубом, Я весь растворился в пыланье огня. Подобно бесчисленным арфам и трубам, Кусты расступились и скрыли меня.Я сделался нервной системой растений, Я стал размышлением каменных скал И опыт осенних моих наблюдений Отдать человечеству вновь пожелал.С тех пор мне собратьями сделались горы, И нет мне покоя, когда на трубе Поют в сентябре золотые Гомборы, И гонят в просторы, и манят к себе.
Деревья
Владимир Солоухин
У каждого дома Вдоль нашей деревни Раскинули ветви Большие деревья. Их деды сажали Своими руками Себе на утеху И внукам на память. Сажали, растили В родимом краю. Характеры дедов По ним узнаю. Вот этот путями Несложными шел: Воткнул под окном Неотесанный кол, И хочешь не хочешь, Мила не мила, Но вот под окном Зашумела ветла. На вешнем ветру Разметалась ветла, С нее ни оглобли И ни помела. Другой похитрее, Он знал наперед: От липы и лапти, От липы и мед. И пчелы летают И мед собирают, И дети добром Старика поминают. А третий дубов Насадил по оврагу: Дубовые бочки Годятся под брагу. Высокая елка — Для тонкой слеги. Кленовые гвозди — Тачать сапоги. Обрубок березы На ложку к обеду… Про все разумели Премудрые деды. Могучи деревья В родимом краю, Характеры дедов По ним узнаю. А мой по натуре Не лирик ли был, Что прочных дубов Никогда не садил? Под каждым окошком, У каждого тына Рябины, рябины, Рябины, рябины… В дожди октября И в дожди ноября Наш сад полыхает, Как в мае заря!
Другие стихи этого автора
Всего: 518Жираф
Николай Степанович Гумилев
Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд, И руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далеко, далеко, на озере Чад Изысканный бродит жираф. Ему грациозная стройность и нега дана, И шкуру его украшает волшебный узор, С которым равняться осмелится только луна, Дробясь и качаясь на влаге широких озер. Вдали он подобен цветным парусам корабля, И бег его плавен, как радостный птичий полет. Я знаю, что много чудесного видит земля, Когда на закате он прячется в мраморный грот. Я знаю веселые сказки таинственных стран Про черную деву, про страсть молодого вождя, Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман, Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя. И как я тебе расскажу про тропический сад, Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав… — Ты плачешь? Послушай… далёко, на озере Чад Изысканный бродит жираф.
Волшебная скрипка
Николай Степанович Гумилев
Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка, Не проси об этом счастье, отравляющем миры, Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка, Что такое темный ужас начинателя игры! Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки, У того исчез навеки безмятежный свет очей, Духи ада любят слушать эти царственные звуки, Бродят бешеные волки по дороге скрипачей. Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам, Вечно должен биться, виться обезумевший смычок, И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном, И когда пылает запад и когда горит восток. Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервется пенье, И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть, — Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленьи В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь. Ты поймешь тогда, как злобно насмеялось все, что пело, В очи глянет запоздалый, но властительный испуг. И тоскливый смертный холод обовьет, как тканью, тело, И невеста зарыдает, и задумается друг. Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ! Но я вижу — ты смеешься, эти взоры — два луча. На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!
Шестое чувство
Николай Степанович Гумилев
Прекрасно в нас влюбленное вино И добрый хлеб, что в печь для нас садится, И женщина, которою дано, Сперва измучившись, нам насладиться. Но что нам делать с розовой зарей Над холодеющими небесами, Где тишина и неземной покой, Что делать нам с бессмертными стихами? Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать. Мгновение бежит неудержимо, И мы ломаем руки, но опять Осуждены идти всё мимо, мимо. Как мальчик, игры позабыв свои, Следит порой за девичьим купаньем И, ничего не зная о любви, Все ж мучится таинственным желаньем; Как некогда в разросшихся хвощах Ревела от сознания бессилья Тварь скользкая, почуя на плечах Еще не появившиеся крылья; Так век за веком — скоро ли, Господь? — Под скальпелем природы и искусства Кричит наш дух, изнемогает плоть, Рождая орган для шестого чувства.
Среди бесчисленных светил
Николай Степанович Гумилев
Среди бесчисленных светил Я вольно выбрал мир наш строгий И в этом мире полюбил Одни весёлые дороги. Когда тревога и тоска Мне тайно в душу проберётся, Я вглядываюсь в облака, Пока душа не улыбнётся. И если мне порою сон О милой родине приснится, Я так безмерно удивлён, Что сердце начинает биться. Ведь это было так давно И где-то там, за небесами. Куда мне плыть — не всё ль равно, И под какими парусами?
Старые усадьбы
Николай Степанович Гумилев
Дома косые, двухэтажные, И тут же рига, скотный двор, Где у корыта гуси важные Ведут немолчный разговор. В садах настурции и розаны, В прудах зацветших караси, — Усадьбы старые разбросаны По всей таинственной Руси. Порою в полдень льётся по лесу Неясный гул, невнятный крик, И угадать нельзя по голосу, То человек иль лесовик. Порою крестный ход и пение, Звонят во все колокола, Бегут, — то значит, по течению В село икона приплыла. Русь бредит Богом, красным пламенем, Где видно ангелов сквозь дым… Они ж покорно верят знаменьям, Любя своё, живя своим. Вот, гордый новою поддёвкою, Идет в гостиную сосед. Поникнув русою головкою, С ним дочка — восемнадцать лет. — «Моя Наташа бесприданница, Но не отдам за бедняка». — И ясный взор её туманится, Дрожа, сжимается рука. — «Отец не хочет… нам со свадьбою Опять придется погодить». — Да что! В пруду перед усадьбою Русалкам бледным плохо ль жить? В часы весеннего томления И пляски белых облаков Бывают головокружения У девушек и стариков. Но старикам — золотоглавые, Святые, белые скиты, А девушкам — одни лукавые Увещеванья пустоты. О, Русь, волшебница суровая, Повсюду ты своё возьмёшь. Бежать? Но разве любишь новое Иль без тебя да проживёшь? И не расстаться с амулетами, Фортуна катит колесо, На полке, рядом с пистолетами, Барон Брамбеус и Руссо.
Франции
Николай Степанович Гумилев
Франция, на лик твой просветлённый Я ещё, ещё раз обернусь, И как в омут погружусь бездонный В дикую мою, родную Русь. Ты была ей дивною мечтою, Солнцем стольких несравненных лет, Но назвать тебя своей сестрою, Вижу, вижу, было ей не след. Только небо в заревых багрянцах Отразило пролитую кровь, Как во всех твоих республиканцах Пробудилось рыцарское вновь. Вышли кто за что: один — чтоб в море Флаг трёхцветный вольно пробегал, А другой — за дом на косогоре, Где ещё ребенком он играл; Тот — чтоб милой в память их разлуки Принесли «Почётный легион», Этот — так себе, почти от скуки, И средь них отважнейшим был он! Мы собрались, там поклоны клали, Ангелы нам пели с высоты, А бежали — женщин обижали, Пропивали ружья и кресты. Ты прости нам, смрадным и незрячим, До конца униженным, прости! Мы лежим на гноище и плачем, Не желая Божьего пути. В каждом, словно саблей исполина, Надвое душа рассечена, В каждом дьявольская половина Радуется, что она сильна. Вот, ты кличешь: — «Где сестра Россия, Где она, любимая всегда?» Посмотри наверх: в созвездьи Змия Загорелась новая звезда.
Второй год
Николай Степанович Гумилев
И год второй к концу склоняется, Но так же реют знамена, И так же буйно издевается Над нашей мудростью война. Вслед за её крылатым гением, Всегда играющим вничью, С победной музыкой и пением Войдут войска в столицу. Чью? И сосчитают ли потопленных Во время трудных переправ, Забытых на полях потоптанных, И громких в летописи слав? Иль зори будущие, ясные Увидят мир таким, как встарь, Огромные гвоздики красные И на гвоздиках спит дикарь; Чудовищ слышны рёвы лирные, Вдруг хлещут бешено дожди, И всё затягивают жирные Светло-зелёные хвощи. Не всё ль равно? Пусть время катится, Мы поняли тебя, земля! Ты только хмурая привратница У входа в Божии Поля.
Смерть
Николай Степанович Гумилев
Есть так много жизней достойных, Но одна лишь достойна смерть, Лишь под пулями в рвах спокойных Веришь в знамя господне, твердь. И за это знаешь так ясно, Что в единственный, строгий час, В час, когда, словно облак красный, Милый день уплывет из глаз, Свод небесный будет раздвинут Пред душою, и душу ту Белоснежные кони ринут В ослепительную высоту. Там начальник в ярком доспехе, В грозном шлеме звездных лучей, И к старинной, бранной потехе Огнекрылых зов трубачей. Но и здесь на земле не хуже Та же смерть — ясна и проста: Здесь товарищ над павшим тужит И целует его в уста. Здесь священник в рясе дырявой Умиленно поет псалом, Здесь играют марш величавый Над едва заметным холмом.
Священные плывут и тают ночи
Николай Степанович Гумилев
Священные плывут и тают ночи, Проносятся эпические дни, И смерти я заглядываю в очи, В зелёные, болотные огни. Она везде — и в зареве пожара, И в темноте, нежданна и близка, То на коне венгерского гусара, А то с ружьём тирольского стрелка. Но прелесть ясная живёт в сознанье, Что хрупки так оковы бытия, Как будто женственно всё мирозданье, И управляю им всецело я. Когда промчится вихрь, заплещут воды, Зальются птицы в чаяньи зари, То слышится в гармонии природы Мне музыка Ирины Энери. Весь день томясь от непонятной жажды И облаков следя крылатый рой, Я думаю: «Карсавина однажды, Как облако, плясала предо мной». А ночью в небе древнем и высоком Я вижу записи судеб моих И ведаю, что обо мне, далёком, Звенит Ахматовой сиренный стих. Так не умею думать я о смерти, И всё мне грезятся, как бы во сне, Те женщины, которые бессмертье Моей души доказывают мне.
Пятистопные ямбы
Николай Степанович Гумилев
Я помню ночь, как черную наяду, В морях под знаком Южного Креста. Я плыл на юг; могучих волн громаду Взрывали мощно лопасти винта, И встречные суда, очей отраду, Брала почти мгновенно темнота. О, как я их жалел, как было странно Мне думать, что они идут назад И не остались в бухте необманной, Что Дон-Жуан не встретил Донны Анны, Что гор алмазных не нашел Синдбад И Вечный Жид несчастней во сто крат. Но проходили месяцы, обратно Я плыл и увозил клыки слонов, Картины абиссинских мастеров, Меха пантер — мне нравились их пятна — И то, что прежде было непонятно, Презренье к миру и усталость снов. Я молод был, был жаден и уверен, Но дух земли молчал, высокомерен, И умерли слепящие мечты, Как умирают птицы и цветы. Теперь мой голос медлен и размерен, Я знаю, жизнь не удалась… и ты. Ты, для кого искал я на Леванте Нетленный пурпур королевских мантий, Я проиграл тебя, как Дамаянти Когда-то проиграл безумный Наль. Взлетели кости, звонкие, как сталь, Упали кости — и была печаль. Сказала ты, задумчивая, строго: «Я верила, любила слишком много, А ухожу, не веря, не любя, И пред лицом всевидящего Бога, Быть может, самое себя губя, Навек я отрекаюсь от тебя». Твоих волос не смел поцеловать я, Ни даже сжать холодных, тонких рук, Я сам себе был гадок, как паук, Меня пугал и мучил каждый звук, И ты ушла, в простом и темном платье, Похожая на древнее распятье. То лето было грозами полно, Жарой и духотою небывалой, Такой, что сразу делалось темно И сердце биться вдруг переставало, В полях колосья сыпали зерно, И солнце даже в полдень было ало. И в реве человеческой толпы, В гуденье проезжающих орудий, В немолчном зове боевой трубы Я вдруг услышал песнь моей судьбы И побежал, куда бежали люди, Покорно повторяя: буди, буди. Солдаты громко пели, и слова Невнятны были, сердце их ловило: «Скорей вперед! Могила, так могила! Нам ложем будет свежая трава, А пологом — зеленая листва, Союзником — архангельская сила». Так сладко эта песнь лилась, маня, Что я пошел, и приняли меня, И дали мне винтовку и коня, И поле, полное врагов могучих, Гудящих грозно бомб и пуль певучих, И небо в молнийных и рдяных тучах. И счастием душа обожжена С тех самых пор; веселием полна И ясностью, и мудростью; о Боге Со звездами беседует она, Глас Бога слышит в воинской тревоге И Божьими зовет свои дороги. Честнейшую честнейших херувим, Славнейшую славнейших серафим, Земных надежд небесное свершенье Она величит каждое мгновенье И чувствует к простым словам своим Вниманье, милость и благоволенье. Есть на море пустынном монастырь Из камня белого, золотоглавый, Он озарен немеркнущею славой. Туда б уйти, покинув мир лукавый, Смотреть на ширь воды и неба ширь… В тот золотой и белый монастырь!
После победы
Николай Степанович Гумилев
Солнце катится, кудри мои золотя, Я срываю цветы, с ветерком говорю. Почему же не счастлив я, словно дитя, Почему не спокоен, подобно царю? На испытанном луке дрожит тетива, И все шепчет и шепчет сверкающий меч. Он, безумный, еще не забыл острова, Голубые моря нескончаемых сеч. Для кого же теперь вы готовите смерть, Сильный меч и далеко стреляющий лук? Иль не знаете вы — завоевана твердь, К нам склонилась земля, как союзник и друг; Все моря целовали мои корабли, Мы почтили сраженьями все берега. Неужели за гранью широкой земли И за гранью небес вы узнали врага?
Наступление
Николай Степанович Гумилев
Та страна, что могла быть раем, Стала логовищем огня. Мы четвертый день наступаем, Мы не ели четыре дня. Но не надо яства земного В этот страшный и светлый час, Оттого, что Господне слово Лучше хлеба питает нас. И залитые кровью недели Ослепительны и легки. Надо мною рвутся шрапнели, Птиц быстрей взлетают клинки. Я кричу, и мой голос дикий. Это медь ударяет в медь. Я, носитель мысли великой, Не могу, не могу умереть. Словно молоты громовые Или волны гневных морей, Золотое сердце России Мерно бьется в груди моей. И так сладко рядить Победу, Словно девушку, в жемчуга, Проходя по дымному следу Отступающего врага.