Здесь на земле
Здесь на земле, в долинах низких Под сенью тёмных смрадных крыш Связала паутина близких И вьет гнездо земная мышь. Толпятся близкие в долине, Шумят, — но каждый одинок И прячет у себя в пустыне Застывший ледяной комок.
Похожие по настроению
Русь
Алексей Крученых
в труде и свинстве погрязая взрастаешь сильная родная как та дева что спаслась по пояс закопавшись в грязь по темному ползай и впредь пусть сияет довольный сосед!
На Родине
Алексей Жемчужников
Опять пустынно и убого; Опять родимые места… Большая пыльная дорога И полосатая верста! И нивы вплоть до небосклона, Вокруг селений, где живет Всё так же, как во время оно, Под страхом голода народ; И все поющие на воле Жильцы лесов родной земли — Кукушки, иволги; а в поле — Перепела, коростели; И трели, что в небесном своде На землю жаворонки льют… Повсюду гимн звучит природе, И лишь ночных своих мелодий Ей соловьи уж не поют. Я опоздал к поре весенней, К мольбам любовным соловья, Когда он в хоре песнопений Поет звучней и вдохновенней, Чем вся пернатая семья… О, этот вид! О, эти звуки! О край родной, как ты мне мил! От долговременной разлуки Какие радости и муки В моей душе ты пробудил!.. Твоя природа так прелестна; Она так скромно-хороша! Но нам, сынам твоим, известно, Как на твоем просторе тесно И в узах мучится душа… О край ты мой! Что ж это значит, Что никакой другой народ Так не тоскует и не плачет, Так дара жизни не клянет? Шумят леса свободным шумом, Играют птицы… О, зачем Лишь воли нет народным думам И человек угрюм и нем? Понятны мне его недуги И страсть — все радости свои, На утомительном досуге, Искать в бреду и в забытьи. Он дорожит своей находкой, И лишь начнет сосать тоска — Уж потянулась к штофу с водкой Его дрожащая рука. За преступленья и пороки Его винить я не хочу. Чуть осветит он мрак глубокий, Как буйным вихрем рок жестокий Задует разума свечу… Но те мне, Русь, противны люди, Те из твоих отборных чад, Что, колотя в пустые груди, Всё о любви к тебе кричат. Противно в них соединенье Гордыни с низостью в борьбе, И к русским гражданам презренье С подобострастием к тебе. Противны затхлость их понятий, Шумиха фразы на лету И вид их пламенных объятий, Всегда простертых в пустоту. И отвращения, и злобы Исполнен к ним я с давних лет. Они — «повапленные» гробы… Лишь настоящее прошло бы, А там — им будущего нет…
Родное
Дмитрий Мережковский
Далеких стад унылое мычанье, И близкий шорох свежего листа… Потом опять — глубокое молчанье… Родимые, печальные места! Протяжный гул однообразных сосен, И белые сыпучие пески… О бледный май, задумчивый, как осень!.. В полях — затишье, полное тоски… И крепкий запах молодой березы, Травы и хвойных игл, когда порой, Как робкие, беспомощные слезы, Струится теплый дождь во тьме ночной. Здесь — тише радость и спокойней горе. Живешь, как в милом и безгрешном сне. И каждый миг, подобно капле в море, Теряется в бесстрастной тишине.
Земля докучная и злая
Федор Сологуб
Земля докучная и злая, Но все же мне родная мать! Люблю тебя, о мать немая, Земля докучная и злая! Как сладко землю обнимать, К ней приникая в чарах мая! Земля докучная и злая, Но все же мне родная мать!
На границе снега и таянья
Георгий Иванов
На границе снега и таянья, Неподвижности и движения, Легкомыслия и отчаяния — Сердцебиение, головокружение…Голубая ночь одиночества — На осколки жизнь разбивается, Исчезают имя и отчество, И фамилия расплывается…Точно звезды, встают пророчества, Обрываются!.. Не сбываются!..
Тяжелый небосвод скорбел
Илья Зданевич
Тяжелый небосвод скорбел о позднем часе, за чугуном ворот угомонился дом. В пионовом венке, на каменной террасе стояла женщина овитая хмелем. Смеялось проседью сиреневое платье, шуршал языческий избалованный рот, но платье прятало комедию Распятья, чело – изорванные отсветы забот, На пожелтелую потоптанную грядку Снялся с инжирника ширококрылый грач. Лицо отбросилось в потрескавшейся кадке, В глазах осыпался осолнцевшийся плач. Темнозеленые подстриженные туи Пленили стенами заброшенный пустырь. Избалованный рот голубил поцелуи, покорная душа просилась в монастырь. В прозрачном сумерке у ясеневой рощи метался нетопырь о ночи говоря. Но тихо над ольхой неумолимо тощей, как мальчик, всхлипывала глупая заря.
Вот она, Татарская Россия
Михаил Зенкевич
Вот она, Татарская Россия, Сверху — коммунизм, чуть поскобли… Скулы-желваки, глаза косые, Ширь исколесованной земли. Лучше бы ордой передвигаться, Лучше бы кибитки и гурты, Чем такая грязь эвакуации, Мерзость голода и нищеты. Плач детей, придавленных мешками. Груди матерей без молока. Лучше б в воду и на шею камень, Места хватит — Волга глубока. Над водой нависший смрадный нужник Весь загажен, некуда ступить, И под ним еще кому-то нужно Горстью из реки так жадно пить. Над такой рекой в воде нехватка, И глотка напиться не найдешь… Ринулись мешки, узлы… Посадка! Давка, ругань, вопли, вой, галдеж. Грудь в тисках… Вздохнуть бы посвободней… Лишь верблюд снесет такую кладь. Что-то в воду шлепнулось со сходней, Груз иль человек? Не разобрать. Горевать, что ль, над чужой бедою! Сам спасай, спасайся. Все одно Волжскою разбойною водою Унесет и засосет на дно. Как поладить песне тут с кручиной? Как тягло тягот перебороть? Резать правду-матку с матерщиной? Всем претит ее крутой ломоть. Как тут Правду отличить от Кривды, Как нащупать в бездорожье путь, Если и клочка газетной «Правды» Для цигарки горькой не свернуть?
Шатается по горенке
Наталья Крандиевская-Толстая
Шатается по горенке, Не сыщет уголка Сестрица некрещёная, Бессонная тоска. Присядет возле ног моих, Колени обовьет, Бормочет мне знакомый стих И всё поёт, поёт. И руки бесприютные Всё прячет мне на грудь, Глядит глазами смутными, Раскосыми чуть-чуть.
Стала жизнь человечья бедна и убога
Сергей Клычков
Стала жизнь человечья бедна и убога, Зла судьба, и душа холодна. Каждый втайне грустит: как уютна берлога, Где ютились один и одна. Ведь у двери есть уши, и видят нас стены. Слепо сердце, немотна любовь, — Оттого за любовью и ходит измена, А вино так похоже на кровь… Стали наши часы и минуты короче — Мы родимся к утру неспроста: За туманом — заря, за обманами — очи, И дурманом дымятся уста… Суждено человеку лихое кочевье, И тоска по одной и одном; А ведь, может, в лесу тоже ходят деревья: Шапкой в небо, а в землю — корнём.
Сегодня с неба день поспешней
София Парнок
Сегодня с неба день поспешней Свой охладелый луч унес. Гостеприимные скворешни Пустеют в проседи берез.В кустах акаций хруст,— сказать бы: Сухие щелкают стручки. Но слишком странны тишь усадьбы И сердца громкие толчки… Да, эта осень — осень дважды! И то же, что листве, шурша, Листок нашептывает каждый, Твердит усталая душа.
Другие стихи этого автора
Всего: 190Такое яблоко в саду
Наталья Крандиевская-Толстая
Такое яблоко в саду Смущало бедную праматерь. А я, — как мимо я пройду? Прости обеих нас, создатель! Желтей турецких янтарей Его сторонка теневая, Зато другая — огневая, Как розан вятских кустарей. Сорву. Ужель сильней запрет Веселой радости звериной? А если выглянет сосед — Я поделюсь с ним половиной.
От этих пальцев
Наталья Крандиевская-Толстая
От этих пальцев, в горстку сложенных На успокоенной груди, Не отрывай ты глаз встревоженных, Дивись, безмолвствуя, гляди, С каким смиреньем руку впадиной Прикрыла грешная ладонь… Ведь и ее обжёг огонь, Когда-то у богов украденный.
От суетных отвыкла дел
Наталья Крандиевская-Толстая
От суетных отвыкла дел, А стόящих — не так уж много, И, если присмотреться строго, Есть и у стόящих предел.Мне умники твердили с детства: «Всё видеть — значит всё понять», Как будто зрение не средство, Чтобы фантазию унять. Но пощади мои утехи, Преобразующие мир. Кому мешают эти вехи И вымыслов ориентир?
Мне не спится
Наталья Крандиевская-Толстая
Мне не спится и не рифмуется, И ни сну, ни стихам не умею помочь. За окном уж с зарею целуется Полуночница — белая ночь. Все разумного быта сторонники На меня уж махнули рукой За режим несуразный такой, Но в стакане, там, на подоконнике, Отгоняя и сон, и покой, Пахнет счастьем белый левкой.
Не двигаться, не шевелиться
Наталья Крандиевская-Толстая
Не двигаться, не шевелиться, Так ближним меньше беспокойства. Вот надобно к чему стремиться, В чем видеть мудрость и геройство.А, в общем, грустная история. Жизнь — промах, говоря по-русски, Когда она лишь категория Обременительной нагрузки.
Меня уж нет
Наталья Крандиевская-Толстая
Меня уж нет. Меня забыли И там, и тут. И там, и тут. А на Гомеровой могиле Степные маки вновь цветут.Как факел сна, цветок Морфея В пыли не вянет, не дрожит, И, словно кровью пламенея, Земные раны сторожит.
Там, в двух шагах
Наталья Крандиевская-Толстая
Там, в двух шагах от сердца моего, Харчевня есть — «Сиреневая ветка». Туда прохожие заглядывают редко, А чаще не бывает никого.Туда я прихожу для необычных встреч. За столик мы, два призрака, садимся, Беззвучную ведём друг с другом речь, Не поднимая глаз, глядим — не наглядимся.Галлюцинация ли то, иль просто тени, Видения, возникшие в дыму, И жив ли ты, иль умер, — не пойму… А за окном наркоз ночной сирени Потворствует свиданью моему.
Затворницею
Наталья Крандиевская-Толстая
Затворницею, розой белоснежной Она цветет у сердца моего, Она мне друг, взыскательный и нежный, Она мне не прощает ничего.Нет имени у ней иль очень много, Я их перебираю не спеша: Психея, Муза, Роза-недотрога, Поэзия иль попросту — душа.
Подражание древнегреческому
Наталья Крандиевская-Толстая
Лесбоса праздную лиру Множество рук подхватило. Но ни одна не сумела Слух изощрённый ахеян Рокотом струн покорить.Струны хранили ревниво Голос владелицы первой, Любимой богами Сафо.Вторить они не хотели Голосу новых владельцев, Предпочитая молчать.
Всё в этом мире приблизительно
Наталья Крандиевская-Толстая
Всё в этом мире приблизительно: Струится форма, меркнет свет. Приемлю только умозрительно И образ каждый, и предмет.А очевидность примитивная Давно не тешит глаз моих. Осталась только жизнь пассивная, Разгул фантазии да стих.Вот с ним, должно быть, и умру я, Строфу последнюю рифмуя.
Perpeuum Mobile
Наталья Крандиевская-Толстая
Этим — жить, расти, цвести, Этим — милый гроб нести, До могилы провожать, В утешенье руки жать, И сведя со старым счёт, Повторять круговорот, Снова жить, расти, цвести, Снова милый гроб нести…
Позабуду я не скоро
Наталья Крандиевская-Толстая
Позабуду я не скоро Бликов солнечную сеть. В доме были полотёры, Были с мамой разговоры, Я хотела умереть.И томил в руке зажатый Нашатырный пузырёк. На паркет, на клочья ваты Дул апрельский ветерок, Зимним рамам вышел срок…И печально и приятно Умереть в шестнадцать лет… Сохранит он, вероятно, Мои письма и портрет. Будет плакать или нет?В доме благостно и чинно: В доме — всё наоборот, Полотёры по гостиной Ходят задом наперёд. На степенных ликах — пот.Где бы мне от них укрыться, В ванной что ли, в кладовой, Чтобы всё же отравиться? Или с мамой помириться И остаться мне живой?