Тише, годы
Тише, годы! Всё-то в сердце свято. Тяжело и радостно — двоим. Вы похожи на того солдата, мною наречённого моим. Всё смешалось. Ландыш шевельнулся на краю завьюженной земли. Я не знаю: это он вернулся или это Вы ко мне пришли. Вам на плечи руки поднимаю — сами руки падают назад: это я впервые понимаю, до чего не дожил тот солдат. Потому беспомощно и строго, у кого хотите на виду, я приду. И снова у порога, как девчонка, губы отведу. Потому стоим мы угловато, даже руки не соединим. Перед кем я больше виновата — перед Вами или перед ним?
Похожие по настроению
А ты теперь тяжелый и унылый…
Анна Андреевна Ахматова
А ты теперь тяжелый и унылый, Отрекшийся от славы и мечты, Но для меня непоправимо милый, И чем темней, тем трогательней ты. Ты пьешь вино, твои нечисты ночи, Что наяву, не знаешь, что во сне, Но зелены мучительные очи, — Покоя, видно, не нашел в вине. И сердце только скорой смерти просит, Кляня медлительность судьбы. Все чаще ветер западный приносит Твои упреки и твои мольбы. Но разве я к тебе вернуться смею? Под бледным небом родины моей Я только петь и вспоминать умею, А ты меня и вспоминать не смей. Так дни идут, печали умножая. Как за тебя мне Господа молить? Ты угадал: моя любовь такая, Что даже ты не мог ее убить.
Родине
Эдуард Асадов
Как жаль мне, что гордые наши слова «Держава», «Родина» и «Отчизна» Порою затерты, звенят едва В простом словаре повседневной жизни. Я этой болтливостью не грешил. Шагая по жизни путем солдата, Я просто с рожденья тебя любил Застенчиво, тихо и очень свято. Какой ты была для меня всегда? Наверное, в разное время разной. Да, именно разною, как когда, Но вечно моей и всегда прекрасной! В каких-нибудь пять босоногих лет Мир — это улочка, мяч футбольный, Сабля, да синий змей треугольный, Да голубь, вспарывающий рассвет. И если б тогда у меня примерно Спросили: какой представляю я Родину? Я бы сказал, наверно: — Она такая, как мама моя! А после я видел тебя иною, В свисте метельных уральских дней, Тоненькой, строгой, с большой косою — Первой учительницей моей. Жизнь открывалась почти как — в сказке, Где с каждой минутой иная ширь, Когда я шел за твоей указкой Все выше и дальше в громадный мир! Случись, рассержу я тебя порою — Ты, пожурив, улыбнешься вдруг И скажешь, мой чуб потрепав рукою: — Ну ладно. Давай выправляйся, друг! А помнишь встречу в краю таежном, Когда, заблудившись, почти без сил, Я сел на старый сухой валежник И обреченно глаза прикрыл? Сочувственно кедры вокруг шумели, Стрекозы судачили с мошкарой: — Отстал от ребячьей грибной артели… Жалко… Совсем еще молодой! И тут, будто с суриковской картины, Светясь от собственной красоты, Шагнула ты, чуть отведя кусты, С корзинкою, алою от малины. Взглянула и все уже поняла: — Ты городской?.. Ну дак что ж, бывает… У нас и свои-то, глядишь, плутают, Пойдем-ка!-И руку мне подала. И, сев на разъезде в гремящий поезд, Хмельной от хлеба и молока, Я долго видел издалека Тебя, стоящей в заре по пояс… Кто ты, пришедшая мне помочь? Мне и теперь разобраться сложно: Была ты и впрямь лесникова дочь Или «хозяйка» лесов таежных? А впрочем, в каком бы я ни был краю И как бы ни ждал и сейчас, и прежде, Я всюду, я сразу тебя узнаю — Голос твой, руки, улыбку твою, В какой ни явилась бы ты одежде! Помню тебя и совсем иной. В дымное время, в лихие грозы, Когда завыли над головой Чужие черные бомбовозы! О, как же был горестен и суров Твой образ, высоким гневом объятый, Когда ты смотрела на нас с плакатов С винтовкой и флагом в дыму боев! И, встав против самого злого зла, Я шел, ощущая двойную силу: Отвагу, которую ты дала, И веру, которую ты вселила. А помнишь, как встретились мы с тобой, Солдатской матерью, чуть усталой, Холодным вечером подо Мгой, Где в поле солому ты скирдовала. Смуглая, в желтой сухой пыли, Ты, распрямившись, на миг застыла, Затем поклонилась до самой земли И тихо наш поезд перекрестила… О, сколько же, сколько ты мне потом Встречалась в селах и городищах — Вдовой, угощавшей ржаным ломтем, Крестьянкой, застывшей над пепелищем… Я голос твой слышал средь всех тревог, В затишье и в самом разгаре боя. И что бы я вынес? И что бы смог? Когда бы не ты за моей спиною! А в час, когда, вскинут столбом огня, Упал я на грани весны и лета, Ты сразу пришла. Ты нашла меня. Даже в бреду я почуял это… И тут, у гибели на краю, Ты тихо шинелью меня укрыла И на колени к себе положила Голову раненую мою. Давно это было или вчера? Как звали тебя: Антонида? Алла? Имени нету. Оно пропало. Помню лишь — плакала медсестра. Сидела, плакала и бинтовала… Но слезы не слабость. Когда гроза Летит над землей в орудийном гуле. Отчизна, любая твоя слеза Врагу отольется штыком и пулей! Но вот свершилось! Пропели горны! И вновь сверкнула голубизна, И улыбнулась ты в мир просторный, А возле ног твоих птицей черной Лежала замершая война! Так и стояла ты: в гуле маршей, В цветах после бед и дорог крутых, Под взглядом всех наций рукоплескавших — Мать двадцати миллионов павших В объятьях двухсот миллионов живых! Мчатся года, как стремнина быстрая… Родина? Трепетный гром соловья! Росистая, солнечная, смолистая, От вьюг и берез белоснежно чистая, Счастье мое и любовь моя! Ступив мальчуганом на твой порог, Я верил, искал, наступал, сражался. Прости, если сделал не все, что мог, Прости, если в чем-нибудь ошибался! Возможно, что, вечно душой горя И никогда не живя бесстрастно, Кого-то когда-то обидел зря, А где-то кого-то простил напрасно. Но пред тобой никогда, нигде,- И это, поверь, не пустая фраза! — Ни в споре, ни в радости, ни в беде Не погрешил, не схитрил ни разу! Пусть редко стихи о тебе пишу И не трублю о тебе в газете Я каждым дыханьем тебе служу И каждой строкою тебе служу, Иначе зачем бы и жил на свете! И если ты спросишь меня сердечно, Взглянув на прожитые года: — Был ты несчастлив? — отвечу: — Да! — Знал ли ты счастье? — скажу: — Конечно! А коли спросишь меня сурово: — Ответь мне: а беды, что ты сносил, Ради меня пережил бы снова? — Да! — я скажу тебе. — Пережил! — Да! — я отвечу. — Ведь если взять Ради тебя даже злей напасти, Без тени рисовки могу сказать: Это одно уже будет счастьем! Когда же ты скажешь мне в третий раз: — Ответь без всякого колебанья: Какую просьбу или желанье Хотел бы ты высказать в смертный час? — — И я отвечу: — В грядущей мгле Скажи поколеньям иного века: Пусть никогда человек в человека Ни разу не выстрелит на земле! — Прошу: словно в пору мальчишьих лет, Коснись меня доброй своей рукою. Нет, нет, я не плачу… Ну что ты, нет… Просто я счастлив, что я с тобою… Еще передай, разговор итожа, Тем, кто потом в эту жизнь придут, Пусть так они тебя берегут, Как я. Даже лучше, чем я, быть может. Пускай, по-своему жизнь кроя, Верят тебе они непреложно. И вот последняя просьба моя? Пускай они любят тебя, как я, А больше любить уже невозможно!
Помнишь, были годы
Иван Суриков
Помнишь, были годы, Годы светлой веры; Верили мы свято И любви и ласке, — Верили мы даже Бабушкиной сказке. Но пришли другие, Годы испытаний; В нас убили веру Ложь людей и злоба, — Уж любви и ласке Мы не верим оба. То, что ради дружбы Сказанное слово Стали мы с тобою Взвешивать и мерить, — Сердце даже правде Отказалось верить.
Стихи о моём солдате
Маргарита Агашина
Когда, чеканный шаг равняя, идут солдаты на парад — я замираю, вспоминая, что был на свете мой солдат. …Война. И враг под Сталинградом. И нету писем от отца. А я — стою себе с солдатом у заснежённого крыльца. Ни о любви, ни о разлуке не говорю я ничего. И только молча грею руки в трёхпалых варежках его. Потом — прощаюсь целый вечер и возвращаюсь к дому вновь. И первый снег летит навстречу, совсем как первая любовь. Какой он был? Он был весёлый. В последний год перед войной он только-только кончил школу и только встретился со мной. Он был весёлый, тёмно-русый, над чубом — красная звезда. Он в бой пошёл под Старой Руссой и не вернётся никогда. Но всё равно — по переулкам и возле дома моего идут солдаты шагом гулким, и все — похожи на него. Идут, поют, равняя плечи. Ушанки сдвинуты на бровь. И первый снег летит навстречу — и чья-то первая любовь.
За какие такие грехи
Маргарита Алигер
За какие такие грехи не оставшихся в памяти дней все трудней мне даются стихи, что ни старше душа, то трудней. И становится мне все тесней на коротком отрезке строки. Мысль работает ей вопреки, а расстаться немыслимо с ней. Отдаю ей все больше труда. От обиды старею над ней. Все не то, не к тому, не туда, приблизительней, глуше, бледней. Я себе в утешенье не лгу, задыхаясь в упреке глухом. Больше знаю и больше могу, чем сказать удается стихом. Что случилось? Кого мне спросить? Строй любимых моих и друзей поредел… Все трудней полюбить. Что ни старше душа, то трудней. Не сдавайся, не смей, не забудь, как ты был и силен и богат. Продолжай несговорчивый путь откровений, открытий, утрат. И не сдай у последних вершин, где на стыке событий и лет человек остается один и садится за прозу поэт.
Каким ты был, таким остался
Михаил Исаковский
Каким ты был, таким остался, Орел степной, казак лихой… Зачем ты снова повстречался, Зачем нарушил мой покой? Зачем опять в своих утратах Меня ты хочешь обвинить? В одном я только виновата, Что нету сил тебя забыть. Свою судьбу с твоей судьбою Пускай связать я не могла, Но я жила одним тобою, Я всю войну тебя ждала. Ждала, когда наступят сроки, Когда вернешься ты домой, И горьки мне твои упреки, Горячий мой, упрямый мой. Но ты взглянуть не догадался, Умчался вдаль, казак лихой… Каким ты был, таким остался, А ты и дорог мне такой.
Ты идёшь
Наум Коржавин
Взгляд счастливый и смущённый. В нем испуг и радость в нём: Ты — мой ангел с обожжённым От неловкости крылом.Тихий ангел… Людный город Смотрит нагло вслед тебе. Вслед неловкости, с которой Ты скользишь в густой толпе.Он в асфальт тебя вминает,- Нет в нём жалости ничуть, Он как будто понимает Впрямь,- куда ты держишь путь.Он лишь тем и озабочен — Убедиться в том вполне. Ты идёшь и очень хочешь, Чтоб казалось — не ко мне.А навстречу — взгляды, взгляды, Каждый взгляд — скажи, скажи. Трудно, ангел… Лгать нам надо Для спасения души.Чтоб хоть час побыть нам вместе (Равен жизни каждый час), Ладно, ангел… Нет бесчестья В этой лжи. Пусть судят нас.Ты идёшь — вся жизнь на грани, Всё закрыто: радость, боль. Но опять придёшь и станешь Здесь, при мне, сама собой.Расцветёшь, как эта осень, Золотая благодать. И покажется, что вовсе Нам с тобой не надо лгать.Что скрывать, от всех спасаясь? Радость? Счастье? Боль в груди? Тихий ангел, храбрый заяц. Жду тебя. Иди. Иди.
Твоя молодость
Ольга Берггольц
Будет вечер — тихо и сурово О военной юности своей Ты расскажешь комсомольцам новым — Сыновьям и детям сыновей. С жадностью засмотрятся ребята На твое солдатское лицо, Так же, как и ты смотрел когда-то На седых буденновских бойцов. И с прекрасной завистью, с порывом Тем, которым юные живут, Назовут они тебя счастливым, Сотни раз героем назовут. И, окинув памятью ревнивой Не часы, а весь поток борьбы, Ты ответишь: — Да, я был счастливым. Я героем в молодости был. Наша молодость была не длинной, Покрывалась ранней сединой. Нашу молодость рвало на минах, Заливало таллинской водой. Наша молодость неслась тараном — Сокрушить германский самолет. Чтоб огонь ослабить ураганный — Падала на вражий пулемет. Прямо сердцем дуло прикрывая, Падала, чтоб Армия прошла… Страшная, неистовая, злая — Вот какая молодость была. А любовь — любовь зимою адской, Той зимой, в осаде, на Неве, Где невесты наши ленинградские Были не похожи на невест— Лица их — темней свинцовой пыли, Руки — тоньше, суше тростника… Как мы их жалели, как любили. Как молились им издалека. Это их сердца неугасимые Нам светили в холоде, во мгле. Не было невест еще любимее, Не было красивей на земле. …И под старость, юность вспоминая, — Возвратись ко мне,— проговорю.— Возвратись ко мне опять такая, Я такую трижды повторю. Повторю со всем страданьем нашим, С той любовью, с тою сединой, Яростную, горькую, бесстрашную Молодость, крещенную войной.
Расставанье с молодостью
Всеволод Рождественский
Ну что ж! Простимся. Так и быть. Минута на пути. Я не умел тебя любить, Веселая,- прости!Пора быть суше и умней… Я терпелив и скуп И той, кто всех подруг нежней, Не дам ни рук, ни губ.За что ж мы чокнемся с тобой? За прошлые года? Раскрой рояль, вздохни и пой, Как пела мне тогда.Я в жарких пальцах скрыл лицо, Я волю дал слезам И слышу — катится кольцо, Звеня, к твоим ногам.Припомним все! Семнадцать лет. В руках — в сафьяне — Блок. В кудрях у яблонь лунный свет, Озерный ветерок.Любовь, экзамены, апрель И наш последний бал, Где в вальсе плыл, кружа метель, Белоколонный зал.Припомним взморье, дюны, бор, Невы свинцовый скат, Университетский коридор, Куда упал закат.Здесь юность кончилась, и вот Ударила война. Мир вовлечен в водоворот, Вскипающий до дна.В грозе и буре рухнул век, Насилья ночь кляня. Родился новый человек Из пепла и огня.Ты в эти дни была сестрой, С косынкой до бровей, И ты склонялась надо мной, Быть может, всех родней.А в Октябре на братский зов, Накинув мой бушлат, Ты шла с отрядом моряков В голодный Петроград.И там, у Зимнего дворца, Сквозь пушек торжество, Я не видал еще лица Прекрасней твоего!Я отдаю рукам твоим Штурвал простого дня. Простимся, милая! С другим Не позабудь меня.Во имя правды до конца, На вечные века Вошли, как жизнь, как свет, в сердца Слова с броневика.В судьбу вплелась отныне нить Сурового пути. Мне не тебя, а жизнь любить! Ты, легкая, прости…
Жизнь моя не катилась
Юлия Друнина
Жизнь моя не катилась Величавой рекою — Ей всегда не хватало Тишины и покою. Где найдешь тишину ты В доле воина трудной?.. Нет, бывали минуты, Нет, бывали секунды: За минуту до боя Очень тихо в траншее, За секунду до боя Очень жизнь хорошеет. Как прекрасна травинка, Что на бруствере, рядом! Как прекрасна!.. Но тишь Разрывает снарядом. Нас с тобой пощадили И снаряды и мины. И любовь с нами в ногу Шла дорогою длинной. А теперь и подавно Никуда ей не деться, А теперь наконец-то Успокоится сердце. Мне спокойно с тобою, Так спокойно с тобою, Как бывало в траншее За минуту до боя.
Другие стихи этого автора
Всего: 51Сын
Маргарита Агашина
Сияет ли солнце у входа, стучится ли дождик в окно, — когда человеку три года, то это ему всё равно. По странной какой-то причине, которой ему не понять, за лето его приучили к короткому: — Не с кем гулять! И вот он, в чулках наизнанку, качает себе без конца пластмассовую обезьянку — давнишний подарок отца. А всё получилось нежданно — он тихо сидел, рисовал, а папа собрал чемоданы и долго его целовал. А мама уткнулась в подушки. С ним тоже бывало не раз: когда разбивались игрушки, он плакал, как мама сейчас… Зимою снежок осыпался, весной шелестели дожди. А он засыпал, просыпался, прижав обезьянку к груди. Вот так он однажды проснулся, прижался затылком к стене, разжал кулачки, потянулся и — папу увидел в окне! Обрадовался, засмеялся, к окну побежал и упал… А папа всё шел, улыбался, мороженое покупал! Сейчас он поднимется к двери и ключиком щёлкнет в замке. А папа прошёл через скверик и — сразу пропал вдалеке. Сын даже не понял сначала, как стало ему тяжело, как что-то внутри застучало, и что-то из глаз потекло. Но, хлюпая носом по-детски, он вдруг поступил по-мужски: задернул в окне занавески, упруго привстав на носки, поправил чулки наизнанку и, вытерев слёзы с лица, швырнул за диван обезьянку — давнишний подарок отца.
Солдату Сталинграда
Маргарита Агашина
Четверть века назад отгремели бои. Отболели, отмаялись раны твои. Но, далёкому мужеству верность храня, Ты стоишь и молчишь у святого огня. Ты же выжил, солдат! Хоть сто раз умирал. Хоть друзей хоронил и хоть насмерть стоял. Почему же ты замер — на сердце ладонь И в глазах, как в ручьях, отразился огонь? Говорят, что не плачет солдат: он — солдат. И что старые раны к ненастью болят. Но вчера было солнце! И солнце с утра… Что ж ты плачешь, солдат, у святого костра? Оттого, что на солнце сверкает река. Оттого, что над Волгой летят облака. Просто больно смотреть — золотятся поля! Просто горько белеют чубы ковыля. Посмотри же, солдат, — это юность твоя — У солдатской могилы стоят сыновья! Так о чём же ты думаешь, старый солдат? Или сердце горит? Или раны болят?
Вот и август уже за плечами
Маргарита Агашина
Н.В.КотелевскойВот и август уже за плечами. Стынет Волга. Свежеют ветра. Это тихой и светлой печали, это наших раздумий пора.Август. Озими чистые всходы и садов наливные цвета… Вдруг впервые почувствуешь годы и решаешь, что жизнь прожита.Август. С нами прощаются птицы. но ведь кто-то придумал не зря, что за августом в окна стучится золотая пора сентября.С ярким празднеством бабьего лета, с неотступною верой в груди в то, что лучшая песня не спета и что жизнь всё равно впереди.
Но мне бывает в тягость дружба
Маргарита Агашина
Но мне бывает в тягость дружба, когда порой услышу я, что я жила не так, как нужно, — мне говорят мои друзья. Что мало песен написала, что не боролась, а ждала, что не жила, а угасала, что не горела, а жила. Что я сама себя сгубила, сама себя не сберегла… А я жила — тебя любила! А я — счастливая жила! Я не хочу начать сначала, ни изменить, ни повторить! И разве это так уж мало: все время ждать, всю жизнь любить?
Гордость
Маргарита Агашина
Я по утрам, как все, встаю. Но как же мне вставать не хочется! Не от забот я устаю — я устаю от одиночества. Я полюбила вечера за то, что к вечеру, доверчиво, спадает с плеч моих жара — мои дела сдаются к вечеру. Я дни тяжёлые люблю за то, что ждать на помощь некого, и о себе подумать некогда. От трудных дней я крепче сплю. Но снова утро настаёт! И мне опять — вставать не хочется и врать, что всё — наоборот: что я устала — от забот, что мне плевать на одиночество.
Люди ли так захотели
Маргарита Агашина
Люди ли так захотели, вздумалось ли февралю — только заносят метели всё, что я в жизни люблю.Только шагни за ворота — вот они, белые, тут! Плакать и то неохота, так они чисто метут.Что ж ты не взглянешь открыто? Что уж, таи не таи — белыми нитками шиты тайны мои и твои.
Второе февраля
Маргарита Агашина
В свой срок – не поздно и не рано – придёт зима, замрёт земля. И ты к Мамаеву кургану придёшь второго февраля. И там, у той заиндевелой, у той священной высоты, ты на крыло метели белой положишь красные цветы. И словно в первый раз заметишь, каким он был, их ратный путь! Февраль, февраль, солдатский месяц – пурга в лицо, снега по грудь. Сто зим пройдёт. И сто метелиц. А мы пред ними всё в долгу. Февраль, февраль. Солдатский месяц. Горят гвоздики на снегу.
Горит на земле Волгограда
Маргарита Агашина
Горит на земле Волгограда Вечный огонь солдатский – Вечная слава тем, Кем фашизм, покоривший Европу, Был остановлен здесь. В суровые годы битвы Здесь насмерть стояли люди – Товарищи и ровесники Твоего отца. Они здесь стояли насмерть! К нам приезжают люди – Жители всей планеты – Мужеству их поклониться, У их могил помолчать. И пусть люди мира видят: Мы помним и любим погибших. И пусть люди мира знают: Вечный огонь Волгограда Не может поникнуть, пока Живёт на земле волгоградской Хотя бы один мальчишка. Запомни эти мгновенья! И если ты встретишь в жизни Трудную минуту, Увидишь друга в беде Или врага на пути, Вспомни, что ты не просто мальчик, Ты – волгоградский мальчишка. Сын солдата, Сын Сталинграда, Капля его Бессмертия, Искра его огня.
Бывают в жизни глупые обиды
Маргарита Агашина
Бывают в жизни глупые обиды: не спишь из-за какой-то чепухи. Ко мне пришёл довольно скромный с виду парнишка, сочиняющий стихи.Он мне сказал, должно быть, для порядка, что глубока поэзия моя. И тут же сразу вытащил тетрадку — свои стихи о сути бытия.Его рука рубила воздух резко, дрожал басок, срываясь на верхах. Но, кроме расторопности и треска, я ничего не видела в стихах.В ответ парнишка, позабыв при этом, как «глубока» поэзия моя, сказал, что много развелось поэтов, и настоящих, и таких, как я.Он мне сказал, — хоть верьте, хоть не верьте, — что весь мой труд — артель «Напрасный труд», а строчки не дотянут до бессмертья, на полпути к бессмертию умрут.Мы все бываем в юности жестоки, изруганные кем-то в первый раз. Но пусть неумирающие строки большое Время выберет без нас.А для меня гораздо больше значит, когда, над строчкой голову склоня, хоть кто-то вздрогнет, кто-нибудь заплачет и кто-то скажет: — Это про меня.
Я опять убегу
Маргарита Агашина
Я опять убегу! И на том берегу, до которого им не доплыть, буду снова одна до утра, дотемна по некошеным травам бродить. Возле старой ольхи, где молчат лопухи, плечи скроются в мокрой траве. И твои, и мои, и чужие стихи перепутаются в голове. Я пою про цветы, потому что и ты на каком-нибудь дальнем лугу ходишь, песней звеня. И напрасно меня ждут на том, на другом, берегу! 1947! И на том берегу, до которого им не доплыть, буду снова одна до утра, дотемна по некошеным травам бродить. Возле старой ольхи, где молчат лопухи, плечи скроются в мокрой траве. И твои, и мои, и чужие стихи перепутаются в голове. Я пою про цветы, потому что и ты на каком-нибудь дальнем лугу ходишь, песней звеня. И напрасно меня ждут на том, на другом, берегу!
Я об этом не жалею
Маргарита Агашина
Я об этом не жалею и потом жалеть не буду, что пришла я первой к пруду, что поверила тебе я. Тонко-тонко, гибко-гибко никнут вётлы над прудами… Даже первая ошибка забывается с годами. Я об этом не жалела, что вчера тебя встречая, ничего не замечая, я в глаза твои смотрела долго-долго, много-много. А теперь ресницы — вниз… Даже узкая дорога может на две разойтись.
Я всё ещё, не веря, не мигая
Маргарита Агашина
Я всё ещё, не веря, не мигая, на тот перрон негаданный смотрю. Ещё есть время. Крикни: — Дорогая… Не говори: — За всё благодарю! Неужто это называют силой, чтоб, как на свечку, дунуть на зарю, сломать крыло родному слову «милый», живой любви сказать: — Благодарю! Прости. Не упрекаю. Не корю. …Я всё ещё на тот перрон смотрю. Я всё ещё тебе не верю, милый.