Пастух, молоко и читатель
Однажды нес пастух куда-то молоко, Но так ужасно далеко, Что уж назад не возвращался.Читатель! он тебе не попадался?
Похожие по настроению
Айда, голубарь, пошевеливай, трогай
Борис Корнилов
Айда, голубарь, пошевеливай, трогай, Бродяга, — мой конь вороной! Все люди — как люди, поедут дорогой, А мы пронесем стороной. Чтобы мать не любить и красавицу тоже, Мы, нашу судьбу не кляня, Себя понесем, словно нету дороже На свете меня и коня. Зеленые звезды, любимое небо! Озера, леса, хутора! Не я ли у вас будто был и не был Вчера и позавчера. Не я ли прошел — не берег, не лелеял? Не я ли махнул рукой На то, что зари не нашел алее? На то, что девчат не нашел милее? И волости — вот такой — А нынче почудилось: конь, бездорожье, Бревенчатый дом на реку, — И нет ничего, и не сыщешь дороже Такому, как я, — дураку…
В чалме, с свинцовкой за спиной
Дмитрий Веневитинов
В чалме, с свинцовкой за спиной Шагал султан в степи глухой. Наморщив лоб, поджавши руки, Он на лисиц свистал от скуки; В беспечной памяти, как тень, Мелькал его вчерашний день. Вдруг он (…) повернулся, На (…) рушенной наткнулся… Усач толкнул ее ногой И начал думать сам с собой: — Бывало, замки здесь стояли, Бывало, люди не живали, Как мы — в ущельях да горах, В броню не прятали свой страх. Вино всегда лилось в раздолье… А нынче бродишь в чистом поле, В ночи не спишь, добычи ждешь. А без нее домой придешь — Так без насущного обеда Невольно вспомнишь сказки деда… Так думал, думал — и опять Усач беспечный стал свистать.
Коза
Николай Михайлович Рубцов
Побежала коза в огород. Ей навстречу попался народ. Как не стыдно тебе, егоза? — И коза опустила глаза. А когда разошелся народ, Побежала опять в огород.
Сказка о пастухе и диком вепре
Николай Языков
[I]Дм. Ник. Свербееву[/I] Дай напишу я сказку! Нынче мода На этот род поэзии у нас. И грех ли взять у своего народа Полузабытый небольшой рассказ? Нельзя ль его немного поисправить И сделать ловким, милым; как-нибудь Обстричь, переодеть, переобуть И на Парнас торжественно поставить? Грех не велик, да не велик и труд! Но ведь поэт быть должен человеком Несвоенравным, чтоб не рознить с веком: Он так же пой, как прочие поют! Не то его накажут справедливо: Подобно сфинксу, век пожрет его; Зачем, дескать, беспутник горделивый, Не разгадал он духа моего! — И вечное, тяжелое забвенье… Уф! не хочу! Скорее соглашусь Не пить вина, в котором вдохновенье, И не влюбляться. — Я хочу, чтоб Русь, Святая Русь, мои стихи читала И сберегла на много, много лет; Чтобы сама история сказала, Что я презнаменитейший поэт. Какую ж сказку? Выберу смиренно Не из таких, где грозная вражда Царей и царств, и гром, и крик военный, И рушатся престолы, города; Возьму попроще, где б я беззаботно Предаться мог фантазии моей, И было б нам спокойно и вольготно, Как соловью в тени густых ветвей. Ну, милая! гуляй же, будь как дома, Свободна будь, не бойся никого; От критики не будет нам погрома: Народность ей приятнее всего! Когда-то мы недурно воспевали Прелестниц, дружбу, молодость; давно Те дни прошли; но в этом нет печали, И это нас тревожить не должно! Где жизнь, там и поэзия! Не так ли? Таков закон природы. Мы найдем Что петь нам: силы наши не иссякли, И, право, мы едва ли упадем, Какую бы ни выбрали дорогу; Робеть не надо — главное же в том, Чтоб знать себя — и бодро понемногу Вперед, вперед!- Теперь же и начнем. Жил-был король; предание забыло Об имени и прозвище его; Имел он дочь. Владение же было Лесистое у короля того. Король был человек миролюбивый, И долго жил в своей глуши лесной И весело, и тихо, и счастливо, И был доволен этакой судьбой; Но вот беда: неведомо откуда Вдруг проявился дикий вепрь, и стал Шалить в лесах, и много делал худа; Проезжих и прохожих пожирал, Безлюдели торговые дороги, Всe вздорожало; противу него Король тогда же принял меры строги, Но не было в них пользы ничего: Вотще в лесах зык рога раздавался, И лаял пес, и бухало ружье; Свирепый зверь, казалось, посмевался Придворным ловчим, продолжал свое, И наконец встревожил он ужасно Всe королевство; даже в городах, На площадях, на улицах опасно; Повсюду плач, уныние и страх. Вот, чтоб окончить вепревы проказы И чтоб людей осмелить на него, Король послал окружные указы Во все места владенья своего И объявил: что, кто вепря погубит, Тому счастливцу даст он дочь свою В замужество — королевну Илию, Кто б ни был он, а зятя сам полюбит, Как сына. Королевна же была, Как говорят поэты, диво мира: Кровь с молоком, румяна и бела, У ней глаза — два светлые сапфира, Улыбка слаще меда и вина, Чело как радость, груди молодые И полные, и кудри золотые, И сверх того красавица умна. В нее влюблялись юноши душевно; Ее прозвали кто своей звездой, Кто идеалом, девой неземной, Все вообще — прекрасной королевной. Отец ее лелеял и хранил И жениха ей выжидал такого Царевича, красавца молодого, Чтоб он ее вполне достоин был. Но королевству гибелью грозил Ужасный вепрь, и мы уже читали Указ, каким в своей большой печали Король судьбу дочернину решил. Указ его усердно принят был: Со всех сторон стрелки и собачеи Пустилися на дикого вепря: Яснеет ли, темнеет ли заря, И днем и ночью хлопают фузеи, Собаки лают и рога ревут; Ловцы кричат, и свищут, и храбрятся, Крутят усы, атукают, бранятся, И хвастают, и ерофеич пьют; А нет им счастья. — Месяц гарцевали В отъезжем поле, здесь и тут и там, Лугов и нив довольно потоптали И разошлись угрюмо по домам — Опохмеляться. Вепрь не унимался. Но вот судьба: шел по лесу пастух, И невзначай с тем зверем повстречался; Сначала он весьма перепугался И побежал от зверя во весь дух; «Но ведь мой бег не то, что бег звериный!» — Подумал он и поскорее взлез На дерево, которое вершиной Кудрявою касалося небес И виноград пурпурными кистями Зелены ветви пышно обвивал. Озлился вепрь — и дерево клыками Ну подрывать, и крепкий ствол дрожал. Пастух смутился: «Ежели подроет Он дерево, что делать мне тогда?» И пастуха мысль эта беспокоит: С ним лишь топор, а с топором куда Против вепря! Постой же. Ухитрился Пастух, и начал спелы ветви рвать, И с дерева на зверя их бросать, И ждал, что будет? Что же? Соблазнился Свирепый зверь — стал кушать виноград, И столько он покушал винограду, Что с ног свалился, пьяный до упаду, Да и заснул. — Пастух сердечно рад, И мигом он оправился от страха И с дерева на землю соскочил, Занес топор и с одного размаха Он шеищу вепрю перерубил. И в тот же день он во дворец явился И притащил убитого вепря С собой. Король победе удивился И пастуха ласкал, благодаря За подвиг. С ним разделался правдиво, Не отперся от слова своего, И дочь свою он выдал за него, И молодые зажили счастливо. Старик был нежен к зятю своему И королевство отказал ему. Готова сказка! Весел я, спокоен. Иди же в свет, любезная моя! Я чувствую, что я теперь достоин Его похвал и что бессмертен я. Я совершил нешуточное дело, Покуда и довольно. Я могу Поотдохнуть и полениться смело, И на Парнасе долго ни гу-гу!
Пастухи
Николай Алексеевич Заболоцкий
Пастухи— Возникновение этих фигурок В чистом пространстве небосклона Для меня более чем странно. — Струи фонтана Менее прозрачны, чем их крылья. — Обратите внимание на изобилие Пальмовых веток, которые они держат в своих ручках. -Некоторые из них в туфельках, другие в онучках. — Смотрите, как сверкают у них перышки. -Некоторые — толстяки, другие — заморышки. — Горлышки Этих созданий трепещут от пения. — Терпение! Через минуту мы узнаем кой-какие новости. -В нашей волости Была икона с подобными изображениями. — А я видал у бати книгу, Где мужичок такой пернатый Из пальцев сделанную фигу Казал рукой продолговатой. — Дурашка! Он благословлял народы. -И эти тоже ангелочки Благословляют, сняв порточки, Земли возвышенные точки. — Послушайте, они дудят в серебряные дудочки. — Только что они были там, а теперь туточки. Пение Из глубин, где полдень ярок, Где прозрачный воздух жарок, Мы, подобье малых деток, Принесли земле подарок. Мы — подобье малых деток, Смотрит месяц между веток, Звезды робкие проснулись, В небесах пошевельнулись. Бык Смутно в очах, Мир на плечах. В землю гляжу, Тяжко хожу. Пение Бык ты, бык, ночной мыслитель, Отвори глаза слепые, Дай в твое проникнуть сердце, Прочитать страданий книгу! Дай в твое проникнуть сердце, Дай твою подумать думу, Дай твою земную силу Силой неба опоясать! Пастухи Кажется, эти летающие дурни разговаривают с коровами? — Уже небеса делаются багровыми. — Скоро вечер. Не будем на них обращать внимания. — Эй, создания!
Еще тройка
Петр Вяземский
Тройка мчится, тройка скачет, Вьётся пыль из-под копыт, Колокольчик звонко плачет И хохочет, и визжит. По дороге голосисто Раздаётся яркий звон, То вдали отбрякнет чисто, То застонет глухо он. Словно леший ведьме вторит И аукается с ней, Иль русалка тараторит В роще звучных камышей. Русской степи, ночи тёмной Поэтическая весть! Много в ней и думы томной, И раздолья много есть. Прянул месяц из-за тучи, Обогнул своё кольцо И посыпал блеск зыбучий Прямо путнику в лицо. Кто сей путник? И отколе, И далёк ли путь ему? По неволе иль по воле Мчится он в ночную тьму? На веселье иль кручину, К ближним ли под кров родной Или в грустную чужбину Он спешит, голубчик мой? Сердце в нём ретиво рвётся В путь обратный или вдаль? Встречи ль ждёт он не дождётся Иль покинутого жаль? Ждёт ли перстень обручальный, Ждут ли путника пиры Или факел погребальный Над могилою сестры? Как узнать? Уж он далёко! Месяц в облако нырнул, И в пустой дали глубоко Колокольчик уж заснул.
Как старик корову продавал
Сергей Владимирович Михалков
На рынке корову старик продавал, Никто за корову цены не давал. Хоть многим была коровёнка нужна, Но, видно, не нравилась людям она. — Хозяин, продашь нам корову свою? — Продам. Я с утра с ней на рынке стою! — Не много ли просишь, старик, за неё? — Да где наживаться! Вернуть бы своё! — Уж больно твоя коровёнка худа! — Болеет, проклятая. Прямо беда! — А много ль корова даёт молока? — Да мы молока не видали пока… Весь день на базаре старик торговал, Никто за корову цены не давал. Один паренёк пожалел старика: — Папаша, рука у тебя нелегка! Я возле коровы твоей постою, Авось продадим мы скотину твою. Идёт покупатель с тугим кошельком, И вот уж торгуется он с пареньком; — Корову продашь? — Покупай, коль богат. Корова, гляди, не корова, а клад! — Да так ли! Уж выглядит больно худой! — Не очень жирна, но хороший удой. — А много ль корова даёт молока? — Не выдоишь за день — устанет рука. Старик посмотрел на корову свою: — Зачем я, Бурёнка, тебя продаю? Корову свою не продам никому — Такая скотина нужна самому!
Другу-читателю
Тимофей Белозеров
Если я Писать стихи Для тебя устану, То подамся в пастухи В Русскую Поляну. * Выйду поутру с рожком, Заломлю папаху, Опояшу ремешком Белую рубаху. Уроню на лебеду Кнутика шелковье, Заиграю на ходу Что-нибудь Коровье. И пробудится народ, И начнёт зариться, И телята у ворот Навострят Копытца. Русская Поляна — село на юге Омской области.
Жалоба пастуха
Василий Андреевич Жуковский
На ту знакомую гору Сто раз я в день прихожу; Стою, склоняся на посох, И в дол с вершины гляжу.Вздохнув, медлительным шагом Иду вослед я овцам И часто, часто в долину Схожу, не чувствуя сам.Весь луг по-прежнему полон Младой цветов красоты; Я рву их — сам же не знаю, Кому отдать мне цветы.Здесь часто в дождик и в грозу Стою, к земле пригвожден; Все жду, чтоб дверь отворилась… Но то обманчивый сон.Над милой хижинкой светит, Видаю, радуга мне… К чему? Она удалилась! Она в чужой стороне!Она все дале! все дале! И скоро слух замолчит! Бегите ж, овцы, бегите! Здесь горе душу томит!
Деревенский мальчик
Владимир Бенедиктов
Мимо разбросанных хижин селенья, Старую шапку на брови надвинув, Шел я, глубокого полн размышленья, Сгорбясь и за спину руки закинув. Нес я труднейших вопросов громады: Как бы людей умирить, успокоить, Как устранить роковые преграды И человечества счастье устроить. Против меня в своей грязной сорочке Весело шел деревенский мальчишка, С летним загаром на пухленькой щечка Бойко смотрел и смеялся плутишка. Смех уж готов, а еще нет минуты — Плакал он, — слезок следы не исчезли. Светлые волосы, ветром раздуты, Мягко-льняные, в глаза ему лезли; Он отряхал их, головкой мотая, Весь он родимым был братцем здоровью, — И приближался, лукаво моргая Синеньким глазом под белою бровью. Солнце удвоило жар с освещеньем После минувшей недели ненастья. Мальчик при этом был весь воплощеньем Жизни беспечной и дерзкого счастья. Даже при мне — при степеннейшем муже — Босой ножонкой отважно он топал, Мутную воду разбрызгивал в луже И всеторжественно по грязи шлепал. ‘Друг! Отчего ты так весел?’ — ребенка Важно спросил я. Без робости глядя И засмеявшись в глаза мне, презвонко Он отвечал: ‘Ты — смешной такой, дядя!’
Другие стихи этого автора
Всего: 57Аквилон
Козьма Прутков
В память г. БенедиктовуС сердцем грустным, с сердцем полным, Дувр оставивши, в Кале Я по ярым, гордым волнам Полетел на корабле.То был плаватель могучий, Крутобедрый гений вод, Трехмачтовый град пловучий, Стосаженный скороход. Он, как конь донской породы, Шею вытянув вперед, Грудью сильной режет воды, Грудью смелой в волны прет. И, как сын степей безгранных, Мчится он поверх пучин На крылах своих пространных, Будто влажный сарацин. Гордо волны попирает Моря страшный властелин, И чуть-чуть не досягает Неба чудный исполин. Но вот-вот уж с громом тучи Мчит Борей с полнощных стран. Укроти свой бег летучий, Вод соленых ветеран!.. Нет! гигант грозе не внемлет; Не страшится он врага. Гордо голову подъемлет, Вздулись верви и бока, И бегун морей высокий Волнорежущую грудь Пялит в волны и широкий Прорезает в море путь.Восшумел Борей сердитый, Раскипелся, восстонал; И, весь пеною облитый, Набежал девятый вал. Великан наш накренился, Бортом воду зачерпнул; Парус в море погрузился; Богатырь наш потонул…И страшный когда-то ристатель морей Победную выю смиренно склоняет: И с дикою злобой свирепый Борей На жертву тщеславья взирает.И мрачный, как мрачные севера ночи, Он молвит, насупивши брови на очи: «Все водное — водам, а смертное — смерти; Все влажное — влагам, а твердое — тверди!»И, послушные веленьям, Ветры с шумом понеслись, Парус сорвали в мгновенье; Доски с треском сорвались. И все смертные уныли, Сидя в страхе на досках, И неволею поплыли, Колыхаясь на волнах.Я один, на мачте сидя, Руки мощные скрестив, Ничего кругом не видя, Зол, спокоен, молчалив. И хотел бы я во гневе, Морю грозному в укор, Стих, в моем созревшем чреве, Изрыгнуть водам в позор! Но они с немой отвагой, Мачту к берегу гоня, Лишь презрительною влагой Дерзко плескают в меня.И вдруг, о спасенье своем помышляя, Заметив, что боле не слышен уж гром, Без мысли, но с чувством на влагу взирая, Я гордо стал править веслом.
Безвыходное положение
Козьма Прутков
г. Аполлону Григорьеву, по поводу статей его в «Москвитянине» 1850-х годов*Толпой огромною стеснилися в мой ум Разнообразные, удачные сюжеты, С завязкой сложною, с анализом души И с патетичною, загадочной развязкой. Я думал в «мировой поэме» их развить, В большом, посредственном иль в маленьком масштабе. И уж составил план. И, к миросозерцанью Высокому свой ум стараясь приучить, Без задней мысли, я к простому пониманью Обыденных основ стремился всей душой. Но, верный новому в словесности ученью, Другим последуя, я навсегда отверг: И личности протест, и разочарованье, Теперь дешевое, и модный наш дендизм, И без основ борьбу, страданья без исхода, И антипатии болезненной причуды! А чтоб не впасть в абсурд, изнал экстравагантность… Очистив главную творения идею От ей несвойственных и пошлых положений, Уж разменявшихся на мелочь в наше время, Я отстранил и фальшь и даже форсировку И долго изучал без устали, с упорством Свое, в изгибах разных, внутреннее «Я». Затем, в канву избравши фабулу простую, Я взгляд установил, чтоб мертвой копировкой Явлений жизненных действительности грустной Наносный не внести в поэму элемент. И, технике пустой не слишком предаваясь, Я тщился разъяснить творения процесс И «слово новое» сказать в своем созданье!.. С задатком опытной практичности житейской, С запасом творческих и правильных начал, С избытком сил души и выстраданных чувств, На данные свои взирая объективно, Задумал типы я и идеал создал; Изгнал все частное и индивидуальность; И очертил свой путь, и лица обобщил; И прямо, кажется, к предмету я отнесся; И, поэтичнее его развить хотев, Характеры свои зараней обусловил; Но разложенья вдруг нечаянный момент Настиг мой славный план, и я вотще стараюсь Хоть точку в сей беде исходную найти! В этом стихотворном письме К. Прутков отдает добросовестный отчет в безуспешности приложения теории литературного творчества, настойчиво проповеданной г. Аполлоном Григорьевым в «Москвитянине».
В альбом N.N.
Козьма Прутков
Желанья вашего всегда покорный раб, Из книги дней моих я вырву полстраницы И в ваш альбом вклею… Вы знаете, я слаб Пред волей женщины, тем более девицы. Вклею!.. Но вижу я, уж вас объемлет страх! Змеей тоски моей пришлось мне поделиться; Не целая змея теперь во мне, но — ах! — Зато по ползмеи в обоих шевелится.
В альбом красивой чужестранке
Козьма Прутков
Вокруг тебя очарованье. Ты бесподобна. Ты мила. Ты силой чудной обаянья К себе поэта привлекла. Но он любить тебя не может: Ты родилась в чужом краю, И он охулки не положит, Любя тебя, на честь свою.
Возвращение из Кронштадта
Козьма Прутков
Еду я на пароходе, Пароходе винтовом; Тихо, тихо все в природе, Тихо, тихо все кругом. И, поверхность разрезая Темно-синей массы вод, Мерно крыльями махая, Быстро мчится пароход, Солнце знойно, солнце ярко; Море смирно, море спит; Пар, густою черной аркой, К небу чистому бежит…На носу опять стою я, И стою я, как утес, Песни солнцу в честь пою я, И пою я не без слез!С крыльев* влага золотая Льется шумно, как каскад, Брызги, в воду упадая, Образуют водопад,-И кладут подчас далеко Много по морю следов И премного и премного Струек, змеек и кругов.Ах! не так ли в этой жизни, В этой юдоли забот, В этом море, в этой призме Наших суетных хлопот, Мы — питомцы вдохновенья — Мещем в свет свой громкий стих И кладем в одно мгновенье След во всех сердцах людских?!.Так я думал, с парохода Быстро на берег сходя; И пошел среди народа, Смело в очи всем глядя. Необразованному читателю родительски объясню, что крыльями называются в пароходе лопасти колеса или двигательного винта.
Выдержки из моего дневника в деревне
Козьма Прутков
Село Хвостокурово28 июля. Очень жарко. В тени должно быть много градусов… На горе под березкой лежу, На березку я молча гляжу, Но при виде плакучей березки На глазах навернулися слезки.А меж тем все молчанье вокруг, Лишь порою мне слышится вдруг, Да и то очень близко, на елке, Как трещат, иль свистят перепелки.Вплоть до вечера там я лежал, Трескотне той иль свисту внимал, И девятого лишь в половине Я без чаю заснул в мезонине.29 июля. Жар попрежнему… Желтеет лист на деревах, Несутся тучи в небесах, Но нет дождя, и жар палит. Все, что растет, то и горит. Потеет пахарь на гумне, И за снопами в стороне У бабы от дневных работ Повсюду также виден пот. Но вот уж меркнет солнца луч, Выходит месяц из-за туч, И освещает на пути Все звезды млечного пути. Царит повсюду тишина, По небу катится луна, Но свет и от других светил Вдруг небосклон весь осветил…Страдая болию зубной, В пальто, с подвязанной щекой, На небо яркое гляжу, За каждой звездочкой слежу. Я стал их все перебирать, Названья оных вспоминать, А время шло своей чредой, И у амбара часовой Ежеминутно, что есть сил, Давно уж в доску колотил. Простясь с природою, больной, Пошел я медленно домой, И лег в девятом половине Опять без чаю в мезонине.1 августа. Опять в тени должно быть много градусов…При поднятии гвоздя близ каретного сарая.Гвоздик, гвоздик из металла, Кем на свет сооружен? Чья рука тебя сковала, Для чего ты заострен? И где будешь? Полагаю, Ты не можешь дать ответ; За тебя я размышляю, Занимательный предмет. На стене ль простой избушки Мы увидимся с тобой, Где рука слепой старушки Вдруг повесит ковшик свой? Иль в покоях господина На тебе висеть с шнурком Будет яркая картина, Иль кисетец с табаком? Или шляпа плац-майора, Иль зазубренный палаш, Окровавленная шпора, И ковровый сак-вояж? Эскулапа ли квартира Вечный даст тебе приют? Для висенья вицмундира Молотком тебя вобьют? Может быть, для барометра Вдруг тебя назначит он, А потом для термометра, Иль с рецептами картон На тебя повесит он? Или ляпис-инферналис, Иль с ланцетами суму?— Вообще, чтоб не валялись Вещи нужные ему. Иль подбитый под ботфортой, Будешь ты чертить паркет, Где первейшего все сорта, Где на всем печать комфорта, Где посланника портрет? Иль, напротив, полотенце Будешь ты собой держать, Да кафтанчик ополченца, Отъезжающего в рать? Потребить гвоздочек знает Всяк на собственный свой вкус, Но пока о том мечтает, (беру и смотрю) Эту шляпку ожидает В мезонине мой картуз. (Поспешно ухожу наверх).
Доблестные студиозусы
Козьма Прутков
[I]Как будто из Гейне[/I] Фриц Вагнер, студьозус из Иены, Из Бонна Иеро́нимус Кох Вошли в кабинет мой с азартом, Вошли, не очистив сапог. «Здорово, наш старый товарищ! Реши поскорее наш спор: Кто доблестней: Кох или Вагнер?» — Спросили с бряцанием шпор. «Друзья! вас и в Иене и в Бонне Давно уже я оценил. Кох логике славно учился, А Вагнер искусно чертил». Ответом моим недовольны: «Решай поскорее наш спор!» — Они повторили с азартом И с тем же бряцанием шпор. Я комнату взглядом окинул И, будто узором прельщен, «Мне нравятся очень… обои!» — Сказал им и выбежал вон. Понять моего каламбура Из них ни единый не мог, И долго стояли в раздумье Студьозусы Вагнер и Кох.
Древней греческой старухе
Козьма Прутков
[I]Подражание Катуллу[/I] Отстань, беззубая!.. твои противны ласки! С морщин бесчисленных искусственные краски, Как известь, сыплются и падают на грудь. Припомни близкий Стикс и страсти позабудь! Козлиным голосом не оскорбляя слуха, Замолкни, фурия!.. Прикрой, прикрой, старуха, Безвласую главу, пергамент желтых плеч И шею, коею ты мнишь меня привлечь! Разувшись, на руки надень свои сандальи; А ноги спрячь от нас куда-нибудь подалей! Сожженной в порошок, тебе бы уж давно Во урне глиняной покоиться должно.
Древний пластический грек
Козьма Прутков
Люблю тебя, дева, когда золотистый И солнцем облитый ты держишь лимон. И юноши зрю подбородок пушистый Меж листьев аканфа и критских колонн.Красивой хламиды тяжелые складки Упали одна за другой… Так в улье пчелином вкруг раненой матки Снует озабоченный рой.
Желание быть испанцем
Козьма Прутков
Тихо над Альгамброй. Дремлет вся натура. Дремлет замок Памбра. Спит Эстремадура. Дайте мне мантилью; Дайте мне гитару; Дайте Инезилью, Кастаньетов пару. Дайте руку верную, Два вершка булату, Ревность непомерную, Чашку шоколату. Закурю сигару я, Лишь взойдёт луна... Пусть дуэнья старая Смотрит из окна! За двумя решётками Пусть меня клянёт; Пусть шевелит чётками, Старика зовёт. Слышу на балконе Шорох платья, — чу! — Подхожу я к донне, Сбросил епанчу. Погоди, прелестница! Поздно или рано Шелковую лестницу Выну из кармана!.. О сеньора милая, Здесь темно и серо… Страсть кипит унылая В вашем кавальеро. Здесь, перед бананами, Если не наскучу, Я между фонтанами Пропляшу качучу. Но в такой позиции Я боюся, страх, Чтобы инквизиции Не донёс монах! Уж недаром мерзостный, Старый альгвазил Мне рукою дерзостной Давеча грозил Но его, для сраму, я Маврою одену; Загоню на самую На Сьерра-Морену! И на этом месте, Если вы мне рады, Будем петь мы вместе Ночью серенады. Будет в нашей власти Толковать о мире, О вражде, о страсти, О Гвадалквивире; Об улыбках, взорах, Вечном идеале, О тореодорах И об Эскурьяле… Тихо над Альгамброй, Дремлет вся натура. Дремлет замок Памбра. Спит Эстремадура.
Желания поэта
Козьма Прутков
Хотел бы я тюльпаном быть; Парить орлом по поднебесью; Из тучи ливнем воду лить; Иль волком выть по перелесью. Хотел бы сделаться сосною; Былинкой в воздухе летать; Иль солнцем землю греть весною; Иль в роще иволгой свистать. Хотел бы я звездой теплиться; Взирать с небес на дольний мир; В потемках по небу скатиться; Блистать как яхонт иль сапфир. Гнездо, как пташка, вить высоко; В саду резвиться стрекозой; Кричать совою одиноко; Греметь в ушах ночной грозой… Как сладко было б на свободе Свой образ часто так менять И, век скитаясь по природе, То утешать, то устрашать!
Звезда и брюхо
Козьма Прутков
На небе, вечерком, светилася звезда. Был постный день тогда: Быть может, пятница, быть может, середа. В то время по саду гуляло чье-то брюхо И рассуждало так с собой, Бурча и жалобно и глухо: «Какой Хозяин мой Противный и несносный! Затем, что день сегодня постный, Не станет есть, мошенник, до звезды; Не только есть — куды! — Не выпьет и ковша воды!.. Нет, право, с ним наш брат не сладит: Знай бродит по саду, ханжа, На мне ладони положа; Совсем не кормит, только гладит».Меж тем ночная тень мрачней кругом легла. Звезда, прищурившись, глядит на край окольный; То спрячется за колокольней, То выглянет из-за угла, То вспыхнет ярче, то сожмется, Над животом исподтишка смеется…Вдруг брюху ту звезду случилось увидать, Ан хвать! Она уж кубарем несется С небес долой, Вниз головой, И падает, не удержав полета; Куда ж? — в болото! Как брюху быть? Кричит: «ахти» да «ах!» И ну ругать звезду в сердцах, Но делать нечего: другой не оказалось, И брюхо, сколько ни ругалось, Осталось Хоть вечером, а натощак.Читатель! басня эта Нас учит не давать, без крайности, обета Поститься до звезды, Чтоб не нажить себе беды. Но если уж пришло тебе хотенье Поститься для душеспасенья, То мой совет (Я говорю из дружбы): Спасайся, слова нет, Но главное — не отставай от службы! Начальство, день и ночь пекущеесь о нас, Коли сумеешь ты прийтись ему по нраву, Тебя, конечно, в добрый час Представит к ордену святого Станислава. Из смертных не один уж в жизни испытал, Как награждают нрав почтительный и скромный. Тогда, — в день постный, в день скоромный, — Сам будучи степенный генерал, Ты можешь быть и с бодрым духом И с сытым брюхом! Ибо кто ж запретит тебе всегда, везде Быть при звезде?