Перейти к содержимому

Мое вдохновение

Козьма Прутков

Гуляю ль один я по Летнему саду*, В компаньи ль с друзьями по парку хожу, В тени ли березы плакучей присяду, На небо ли молча с улыбкой гляжу,- Все дума за думой в главе неисходно, Одна за другою докучной чредой, И воле в противность и с сердцем несходно, Теснятся, как мошки над теплой водой! И, тяжко страдая душой безутешной, Не в силах смотреть я на свет и людей: Мне свет представляется тьмою кромешной; И смертный — как мрачный, лукавый злодей!И с сердцем незлобным и с сердцем смиренным, Покорствуя думам, я делаюсь горд; И бью всех и раню стихом вдохновенным, Как древний Атилла, вождь дерзостных орд… И кажется мне, что тогда я главою Всех выше, всех мощью духовной сильней, И кружится мир под моею пятою, И делаюсь я вес мрачней и мрачней!.. И, злобы исполнясь, как грозная туча, Стихами я вдруг над толпою прольюсь: И горе подпавшим под стих мой могучий! Над воплем страданья я дико смеюсь.


  • Считаем нужным объяснить для русских провинциалов и для иностранцев, что здесь разумеется так называемый «Летний сад» в С.-Петербурге. Примечание К. Пруткова.

Похожие по настроению

Стихи, опять я с ними маюсь

Александр Прокофьев

Стихи! Опять я с ними маюсь, Веду, беру за пядью пядь, И где-то в гору поднимаюсь, И где-то падаю опять! И где-то в строчке вырастаю, А где-то ниже становлюсь, Поскольку критику читаю, А перечитывать боюсь! А может, в прозу бросить камень? Да нет его в моей руке. А что же делать со стихами? Не утопить ли их в реке? Не утопить ли там облюбки, Слова, которым не цвести? Их зацелованные губки Уже кармином не спасти!… А мне не надо, что без лада, Без вдохновенья и без снов! И сердце радо, что не надо: Оно в тоске от многих слов, От нестерпимой гололеди, Где слово как веретено! От совершенно стёртой меди, Где нет герба давным-давно!

Майская прогулка болящей

Анна Бунина

Боже благости и правды! Боже! вездесущий, сый! Страждет рук твоих созданье! Боже! что коснишь? воззри!..Ад в душе моей гнездится, Этна ссохшу грудь палит; Жадный змий, виясь вкруг сердца, Кровь кипучую сосет. Тщетно слабыми перстами Рву чудовище… нет сил. Яд его протек по жилам: Боже мира! запрети! Где целенье изнемогшей? Где отрада? где покой? Нет! не льсти себя мечтою! Ток целения иссяк, Капли нет одной прохладной, Тощи оросить уста! В огнь дыханье претворилось, В остру стрелу каждый вздох; Все глубоки вскрылись язвы, — Боль их ум во мне мрачит. Где ты смерть? — Изнемогаю… Дом, как тартар, стал постыл! Мне ль ты, солнце, улыбнулось? Мне ль сулишь отраду, май? Травка! для меня ль ты стелешь Благовонный свой ковер? Может быть, мне там и лучше… Побежим под сень древес. Сколь всё в мире велелепно! Сколь несчетных в нем красот! Боже, боже вездесущий! К смертным ты колико благ! Но в груди огонь не гаснет; Сердце тот же змий сосет, Тот же яд течет по жилам: Ад мой там, где я ступлю. Нет врача омыть мне раны, Нет руки стереть слезы, Нет устен для утешенья, Персей нет, приникнуть где; Все странятся, убегают: Я одна… О, горе мне! Что, как тень из гроба вставша, Старец бродит здесь за мной? Ветр власы его взвевает, Белые, как первый снег! По его ланитам впалым, Из померкнувших очей, Чрез глубокие морщины Токи слезные текут; И простря дрожащи длани, Следуя за мной везде, Он запекшимись устами Жизни просит для себя. На? копейку, старец! скройся! Вид страдальца мне постыл. «Боже щедрый! благодатный! — Он трикратно возгласил, — Ниспошли свою ей благость, Все мольбы ее внемли!» Старец! ты хулы изрыгнул! Трепещи! ударит гром… Что изрек, увы! безумный? Небо оскорбить дерзнул! Бог отверг меня, несчастну! Око совратил с меня; Не щедроты и не благость — Тяготеет зло на мне. Тщетно веете, зефиры! Тщетно, соловей, поешь! Тщетно с запада златого, Солнце! мещешь кроткий луч И, Петрополь позлащая, Всю природу веселишь! Чужды для меня веселья! Не делю я с вами их! Солнце не ко мне сияет, — Я не дочь природы сей. Свежий ветр с Невы вдруг дунул: Побежим! он прохладит. Дай мне челн, угрюмый кормчий! К ветрам в лик свой путь направь. Воды! хлыньте дружно с моря! Вздуйтесь синие бугры! Зыбь на зыби налегая, Захлестни отважный челн! Прохлади мне грудь иссохшу, Жгучий огнь ее залей. Туча! упади громами! Хлябь! разверзись — поглоти… Но всё тихо, всё спокойно: Ветр на ветвях уснул, Море гладко, как зерцало; Чуть рябят в Неве струи; Нет на небе туч свирепых; Облак легких даже нет, И по синей, чистой тверди Месяц с важностью течет.

Парк

Евгений Александрович Евтушенко

Разговорились люди нынче. От разговоров этих чад. Вслух и кричат, но вслух и хнычат, и даже вслух порой молчат. Мне надоели эти темы. Я бледен. Под глазами тени. От этих споров я в поту. Я лучше в парк гулять пойду. Уже готов я лезть на стену. Боюсь явлений мозговых. Пусть лучше пригласит на сцену меня румяный массовик. Я разгадаю все шарады и, награжден двумя шарами, со сцены радостно сойду и выпущу шары в саду. Потом я ролики надену и песню забурчу на тему, что хорошо поет Монтан, и возлюбуюсь на фонтан. И, возжелавши легкой качки, лелея благостную лень, возьму я чешские «шпикачки» и кружку с пеной набекрень. Но вот сидят два человека и спорят о проблемах века. Один из них кричит о вреде открытой критики у нас, что, мол, враги кругом, что время неподходящее сейчас. Другой — что это все убого, что ложь рождает только ложь и что, какая б ни была эпоха, неправдой к правде не придешь. Я закурю опять, я встану, вновь удеру гулять к фонтану, наткнусь на разговор, другой… Нет,- в парк я больше ни ногой! Всё мыслит: доктор медицины, что в лодке сетует жене, и женщина на мотоцикле, летя отвесно но стене. На поплавках уютно-шатких, и аллеях, где лопочет сад, и на раскрашенных лошадках — везде мыслители сидят. Прогулки, вы порой фатальны! Задумчивые люди пьют, задумчиво шумят фонтаны, задумчиво по морде бьют. Задумчивы девчонок челки, и ночь, задумавшись всерьез, перебирает, словно четки, вагоны чертовых колес…

Поэза раздражения

Игорь Северянин

Не успокоиться и не поправиться Мне в этой местности, всегда чужой: Мне все недужится, мне все не нравится, Мне все мечтается пейзаж иной… Здесь сад на улицу, здесь многодачие, Здесь домик к домику рабом прижат. Соседка мучает меня Боккачио, — О, вальс Боккачио сто раз подряд!.. Лес в отдалении весьма значительном, И море милое мое вдали… Я весь в тоскующем, я весь в мучительном, Весь в полонении иной земли… Хотел бы-выскочить утрами юными Из душной комнаты, упасть в траву И, в упоении, бряцая струнами Души восторженной, кричать: «Живу!» Читать без умолку стихи свободные — Мое дыхание! моя душа! — Лобзать без устали лицо природное — Букеты ландышей, вовсю дыша! Но разве мыслимо в осуществление Желанья пламенные привести, Раз любопытные у «дачи гения» Снуют, и некуда от них уйти?!

Баратынскому

Каролина Павлова

Случилося, что в край далекий Перенесенный юга сын Цветок увидел одинокий, Цветок отеческих долин.И странник вдруг припомнил снова, Забыв холодную страну, Предела дальнего, родного Благоуханную весну.Припомнил, может, миг летучий, Миг благодетельных отрад, Когда впивал он тот могучий, Тот животворный аромат.Так эти, посланные вами, Сладкоречивые листы Живили, будто бы вы сами, Мои заснувшие мечты.Последней, мимоходной встречи Припомнила беседу я: Все вдохновительные речи Минут тех, полных бытия!За мыслей мысль неслась, играя, Слова, катясь, звучали в лад: Как лед с реки от солнца мая, Стекал с души весь светский хлад.Меня вы назвали поэтом, Мой стих небрежный полюбя, И я, согрета вашим светом, Тогда поверила в себя.Но тяжела святая лира! Бессмертным пламенем спален, Надменный дух с высот эфира Падет, безумный Фаэтон!Но вы, кому не изменила Ни прелесть благодатных снов, Ни поэтическая сила, Ни ясность дум, ни стройность слов,—Храните жар богоугодный! Да цепь всех жизненных забот Мечты счастливой и свободной, Мечты поэта не скует!В музыке звучного размера Избыток чувств излейте вновь; То дар, живительный, как вера, Неизъяснимый, как любовь.

Детскосельский парк

Ольга Берггольц

Вот город, я и дом — на горизонте дым за сорокаминутным расстояньем… Сады прекрасные, осенние сады в классическом багряном увяданье!И странствует щемящий холодок, он пахнет романтичностью струи, замшелою фонтанною водой, гранитом портиков и щелями руин.А лукоморье смеркнется вблизи, не узнанное робкими стихами. И Делия по берегу скользит, обветренною статуей стихая…Сады прекрасные!Я первый раз аллеи ваши в узел завязала, но узнаю по смуглым строфам вас от ямбов опьяненными глазами, которые рука его слагала.

Giardino publico (Общественный сад)

Петр Вяземский

Когда, пресытившись природой южной, Родных воспоминаний след ловлю И чувствами мне освежиться нужно И в душу север просится, — люблю, Забыв лагуны с прелестью их мирной И бег гондол, скользящих здесь и там, И чудный мир, из глубины сафирной Улыбчиво ласкающийся к нам, — Люблю бродить в саду и думой дальной Иных дорожек хладный грунт топтать И в осени, красавице печальной, Черты давно знакомые встречать. Люблю я прелесть тихой сей картины: Деревьев тощих молчаливый ряд, Полуразвенчанные их вершины, Полу оборванный лугов наряд — И шорох хрупких листьев облетевших, Ногой моей встревоженных слегка, В душе подъемлет рой снов, глубоко засевших, И грустно мне, но эта грусть легка!

Довольно я кипел безумной суетою

Семен Надсон

Довольно я кипел безумной суетою, Довольно я сидел, склонившись за трудом. Я твой, родная глушь, я снова твой душою, Я отдохнуть хочу в безмолвии твоем!.. Не торопись, ямщик,- дай надышаться вволю!.. О, ты не испытал, что значит столько лет Не видеть ни цветов, рассыпанных по полю, Ни рощи, пеньем птиц встречающей рассвет! Не радостна весна средь омута столицы, Где бледный свод небес скрыт в дымовых клубах, Где задыхаешься, как под плитой гробницы, На тесных улицах и в каменных домах! А здесь — какой простор! Как весело ныряет По мягким колеям гремящий наш возок, Как нежно и свежо лесок благоухает, Под золотом зари березовый лесок… Вот спуск… внизу ручей. Цветущими ветвями Душистые кусты поникли над водой, А за подъемом даль, зелеными полями Раскинувшись, слилась с небесной синевой.

Я тешу и лелею грусть

Сергей Клычков

Я тешу и лелею грусть, Один брожу по дому И не дивлюсь, и не дивлюсь На ясном небе грому… У всех у нас бывает гром В безоблачной лазури, И сердце ходит ходуном От беспричинной дури. От вздорных мимолетных слез Никто, никто не слепнет, И жизнь, как с дождика овес, Корнями только крепнет. И после нехороших слов, С которых враг зачахнет, За тыном луговой покров И роща гуще пахнет. Но вот когда без глупых бурь Неведомо откуда Вдруг с сердца опадет лазурь, Как старая полуда, Когда на миг застынет кровь, С лица сойдет улыбка,— Без слов поймешь, что не любовь, А велика ошибка. Что по ошибке роковой, Все проворонив сроки, Безумный год сороковой Встречаешь одинокий. Что за такую уйму лет, Лишь вынутый из рамки, И схожесть сохранил портрет, И две счастливых ямки,— И глаз поддельную эмаль Из-под узорной шали… Но мне не жаль теперь, не жаль Ни счастья, ни печали. Всему пора, всему свой час — И. доброму, и злому… И пусть луны лукавый глаз Кривится из-за дома!

Поэт

Владимир Владимирович Набоков

Среди обугленных развалин, средь унизительных могил — не безнадежен, не печален, но полон жизни, полон сил — с моею музою незримой так беззаботно я брожу и с радостью неизъяснимой на небо ясное гляжу. Я над собою солнце вижу и сладостные слезы лью, и никого я не обижу, и никого не полюблю. Иное счастье мне доступно, я предаюсь иной тоске, а все, что жалко иль преступно, осталось где-то вдалеке. Там занимаются пожары, там, сполохами окружен, мир сотрясается, и старый переступается закон. Там опьяневшие народы ведет безумие само,— и вот на чучеле свободы бессменной пошлости клеймо. Я в стороне. Молюсь, ликую, и ничего не надо мне, когда вселенную я чую в своей душевной глубине. То я беседую с волнами, то с ветром, с птицей уношусь и со святыми небесами мечтами чистыми делюсь.

Другие стихи этого автора

Всего: 57

Аквилон

Козьма Прутков

В память г. БенедиктовуС сердцем грустным, с сердцем полным, Дувр оставивши, в Кале Я по ярым, гордым волнам Полетел на корабле.То был плаватель могучий, Крутобедрый гений вод, Трехмачтовый град пловучий, Стосаженный скороход. Он, как конь донской породы, Шею вытянув вперед, Грудью сильной режет воды, Грудью смелой в волны прет. И, как сын степей безгранных, Мчится он поверх пучин На крылах своих пространных, Будто влажный сарацин. Гордо волны попирает Моря страшный властелин, И чуть-чуть не досягает Неба чудный исполин. Но вот-вот уж с громом тучи Мчит Борей с полнощных стран. Укроти свой бег летучий, Вод соленых ветеран!.. Нет! гигант грозе не внемлет; Не страшится он врага. Гордо голову подъемлет, Вздулись верви и бока, И бегун морей высокий Волнорежущую грудь Пялит в волны и широкий Прорезает в море путь.Восшумел Борей сердитый, Раскипелся, восстонал; И, весь пеною облитый, Набежал девятый вал. Великан наш накренился, Бортом воду зачерпнул; Парус в море погрузился; Богатырь наш потонул…И страшный когда-то ристатель морей Победную выю смиренно склоняет: И с дикою злобой свирепый Борей На жертву тщеславья взирает.И мрачный, как мрачные севера ночи, Он молвит, насупивши брови на очи: «Все водное — водам, а смертное — смерти; Все влажное — влагам, а твердое — тверди!»И, послушные веленьям, Ветры с шумом понеслись, Парус сорвали в мгновенье; Доски с треском сорвались. И все смертные уныли, Сидя в страхе на досках, И неволею поплыли, Колыхаясь на волнах.Я один, на мачте сидя, Руки мощные скрестив, Ничего кругом не видя, Зол, спокоен, молчалив. И хотел бы я во гневе, Морю грозному в укор, Стих, в моем созревшем чреве, Изрыгнуть водам в позор! Но они с немой отвагой, Мачту к берегу гоня, Лишь презрительною влагой Дерзко плескают в меня.И вдруг, о спасенье своем помышляя, Заметив, что боле не слышен уж гром, Без мысли, но с чувством на влагу взирая, Я гордо стал править веслом.

Безвыходное положение

Козьма Прутков

г. Аполлону Григорьеву, по поводу статей его в «Москвитянине» 1850-х годов*Толпой огромною стеснилися в мой ум Разнообразные, удачные сюжеты, С завязкой сложною, с анализом души И с патетичною, загадочной развязкой. Я думал в «мировой поэме» их развить, В большом, посредственном иль в маленьком масштабе. И уж составил план. И, к миросозерцанью Высокому свой ум стараясь приучить, Без задней мысли, я к простому пониманью Обыденных основ стремился всей душой. Но, верный новому в словесности ученью, Другим последуя, я навсегда отверг: И личности протест, и разочарованье, Теперь дешевое, и модный наш дендизм, И без основ борьбу, страданья без исхода, И антипатии болезненной причуды! А чтоб не впасть в абсурд, изнал экстравагантность… Очистив главную творения идею От ей несвойственных и пошлых положений, Уж разменявшихся на мелочь в наше время, Я отстранил и фальшь и даже форсировку И долго изучал без устали, с упорством Свое, в изгибах разных, внутреннее «Я». Затем, в канву избравши фабулу простую, Я взгляд установил, чтоб мертвой копировкой Явлений жизненных действительности грустной Наносный не внести в поэму элемент. И, технике пустой не слишком предаваясь, Я тщился разъяснить творения процесс И «слово новое» сказать в своем созданье!.. С задатком опытной практичности житейской, С запасом творческих и правильных начал, С избытком сил души и выстраданных чувств, На данные свои взирая объективно, Задумал типы я и идеал создал; Изгнал все частное и индивидуальность; И очертил свой путь, и лица обобщил; И прямо, кажется, к предмету я отнесся; И, поэтичнее его развить хотев, Характеры свои зараней обусловил; Но разложенья вдруг нечаянный момент Настиг мой славный план, и я вотще стараюсь Хоть точку в сей беде исходную найти! В этом стихотворном письме К. Прутков отдает добросовестный отчет в безуспешности приложения теории литературного творчества, настойчиво проповеданной г. Аполлоном Григорьевым в «Москвитянине».

В альбом N.N.

Козьма Прутков

Желанья вашего всегда покорный раб, Из книги дней моих я вырву полстраницы И в ваш альбом вклею… Вы знаете, я слаб Пред волей женщины, тем более девицы. Вклею!.. Но вижу я, уж вас объемлет страх! Змеей тоски моей пришлось мне поделиться; Не целая змея теперь во мне, но — ах! — Зато по ползмеи в обоих шевелится.

В альбом красивой чужестранке

Козьма Прутков

Вокруг тебя очарованье. Ты бесподобна. Ты мила. Ты силой чудной обаянья К себе поэта привлекла. Но он любить тебя не может: Ты родилась в чужом краю, И он охулки не положит, Любя тебя, на честь свою.

Возвращение из Кронштадта

Козьма Прутков

Еду я на пароходе, Пароходе винтовом; Тихо, тихо все в природе, Тихо, тихо все кругом. И, поверхность разрезая Темно-синей массы вод, Мерно крыльями махая, Быстро мчится пароход, Солнце знойно, солнце ярко; Море смирно, море спит; Пар, густою черной аркой, К небу чистому бежит…На носу опять стою я, И стою я, как утес, Песни солнцу в честь пою я, И пою я не без слез!С крыльев* влага золотая Льется шумно, как каскад, Брызги, в воду упадая, Образуют водопад,-И кладут подчас далеко Много по морю следов И премного и премного Струек, змеек и кругов.Ах! не так ли в этой жизни, В этой юдоли забот, В этом море, в этой призме Наших суетных хлопот, Мы — питомцы вдохновенья — Мещем в свет свой громкий стих И кладем в одно мгновенье След во всех сердцах людских?!.Так я думал, с парохода Быстро на берег сходя; И пошел среди народа, Смело в очи всем глядя. Необразованному читателю родительски объясню, что крыльями называются в пароходе лопасти колеса или двигательного винта.

Выдержки из моего дневника в деревне

Козьма Прутков

Село Хвостокурово28 июля. Очень жарко. В тени должно быть много градусов… На горе под березкой лежу, На березку я молча гляжу, Но при виде плакучей березки На глазах навернулися слезки.А меж тем все молчанье вокруг, Лишь порою мне слышится вдруг, Да и то очень близко, на елке, Как трещат, иль свистят перепелки.Вплоть до вечера там я лежал, Трескотне той иль свисту внимал, И девятого лишь в половине Я без чаю заснул в мезонине.29 июля. Жар попрежнему… Желтеет лист на деревах, Несутся тучи в небесах, Но нет дождя, и жар палит. Все, что растет, то и горит. Потеет пахарь на гумне, И за снопами в стороне У бабы от дневных работ Повсюду также виден пот. Но вот уж меркнет солнца луч, Выходит месяц из-за туч, И освещает на пути Все звезды млечного пути. Царит повсюду тишина, По небу катится луна, Но свет и от других светил Вдруг небосклон весь осветил…Страдая болию зубной, В пальто, с подвязанной щекой, На небо яркое гляжу, За каждой звездочкой слежу. Я стал их все перебирать, Названья оных вспоминать, А время шло своей чредой, И у амбара часовой Ежеминутно, что есть сил, Давно уж в доску колотил. Простясь с природою, больной, Пошел я медленно домой, И лег в девятом половине Опять без чаю в мезонине.1 августа. Опять в тени должно быть много градусов…При поднятии гвоздя близ каретного сарая.Гвоздик, гвоздик из металла, Кем на свет сооружен? Чья рука тебя сковала, Для чего ты заострен? И где будешь? Полагаю, Ты не можешь дать ответ; За тебя я размышляю, Занимательный предмет. На стене ль простой избушки Мы увидимся с тобой, Где рука слепой старушки Вдруг повесит ковшик свой? Иль в покоях господина На тебе висеть с шнурком Будет яркая картина, Иль кисетец с табаком? Или шляпа плац-майора, Иль зазубренный палаш, Окровавленная шпора, И ковровый сак-вояж? Эскулапа ли квартира Вечный даст тебе приют? Для висенья вицмундира Молотком тебя вобьют? Может быть, для барометра Вдруг тебя назначит он, А потом для термометра, Иль с рецептами картон На тебя повесит он? Или ляпис-инферналис, Иль с ланцетами суму?— Вообще, чтоб не валялись Вещи нужные ему. Иль подбитый под ботфортой, Будешь ты чертить паркет, Где первейшего все сорта, Где на всем печать комфорта, Где посланника портрет? Иль, напротив, полотенце Будешь ты собой держать, Да кафтанчик ополченца, Отъезжающего в рать? Потребить гвоздочек знает Всяк на собственный свой вкус, Но пока о том мечтает, (беру и смотрю) Эту шляпку ожидает В мезонине мой картуз. (Поспешно ухожу наверх).

Доблестные студиозусы

Козьма Прутков

[I]Как будто из Гейне[/I] Фриц Вагнер, студьозус из Иены, Из Бонна Иеро́нимус Кох Вошли в кабинет мой с азартом, Вошли, не очистив сапог. «Здорово, наш старый товарищ! Реши поскорее наш спор: Кто доблестней: Кох или Вагнер?» — Спросили с бряцанием шпор. «Друзья! вас и в Иене и в Бонне Давно уже я оценил. Кох логике славно учился, А Вагнер искусно чертил». Ответом моим недовольны: «Решай поскорее наш спор!» — Они повторили с азартом И с тем же бряцанием шпор. Я комнату взглядом окинул И, будто узором прельщен, «Мне нравятся очень… обои!» — Сказал им и выбежал вон. Понять моего каламбура Из них ни единый не мог, И долго стояли в раздумье Студьозусы Вагнер и Кох.

Древней греческой старухе

Козьма Прутков

[I]Подражание Катуллу[/I] Отстань, беззубая!.. твои противны ласки! С морщин бесчисленных искусственные краски, Как известь, сыплются и падают на грудь. Припомни близкий Стикс и страсти позабудь! Козлиным голосом не оскорбляя слуха, Замолкни, фурия!.. Прикрой, прикрой, старуха, Безвласую главу, пергамент желтых плеч И шею, коею ты мнишь меня привлечь! Разувшись, на руки надень свои сандальи; А ноги спрячь от нас куда-нибудь подалей! Сожженной в порошок, тебе бы уж давно Во урне глиняной покоиться должно.

Древний пластический грек

Козьма Прутков

Люблю тебя, дева, когда золотистый И солнцем облитый ты держишь лимон. И юноши зрю подбородок пушистый Меж листьев аканфа и критских колонн.Красивой хламиды тяжелые складки Упали одна за другой… Так в улье пчелином вкруг раненой матки Снует озабоченный рой.

Желание быть испанцем

Козьма Прутков

Тихо над Альгамброй. Дремлет вся натура. Дремлет замок Памбра. Спит Эстремадура. Дайте мне мантилью; Дайте мне гитару; Дайте Инезилью, Кастаньетов пару. Дайте руку верную, Два вершка булату, Ревность непомерную, Чашку шоколату. Закурю сигару я, Лишь взойдёт луна... Пусть дуэнья старая Смотрит из окна! За двумя решётками Пусть меня клянёт; Пусть шевелит чётками, Старика зовёт. Слышу на балконе Шорох платья, — чу! — Подхожу я к донне, Сбросил епанчу. Погоди, прелестница! Поздно или рано Шелковую лестницу Выну из кармана!.. О сеньора милая, Здесь темно и серо… Страсть кипит унылая В вашем кавальеро. Здесь, перед бананами, Если не наскучу, Я между фонтанами Пропляшу качучу. Но в такой позиции Я боюся, страх, Чтобы инквизиции Не донёс монах! Уж недаром мерзостный, Старый альгвазил Мне рукою дерзостной Давеча грозил Но его, для сраму, я Маврою одену; Загоню на самую На Сьерра-Морену! И на этом месте, Если вы мне рады, Будем петь мы вместе Ночью серенады. Будет в нашей власти Толковать о мире, О вражде, о страсти, О Гвадалквивире; Об улыбках, взорах, Вечном идеале, О тореодорах И об Эскурьяле… Тихо над Альгамброй, Дремлет вся натура. Дремлет замок Памбра. Спит Эстремадура.

Желания поэта

Козьма Прутков

Хотел бы я тюльпаном быть; Парить орлом по поднебесью; Из тучи ливнем воду лить; Иль волком выть по перелесью. Хотел бы сделаться сосною; Былинкой в воздухе летать; Иль солнцем землю греть весною; Иль в роще иволгой свистать. Хотел бы я звездой теплиться; Взирать с небес на дольний мир; В потемках по небу скатиться; Блистать как яхонт иль сапфир. Гнездо, как пташка, вить высоко; В саду резвиться стрекозой; Кричать совою одиноко; Греметь в ушах ночной грозой… Как сладко было б на свободе Свой образ часто так менять И, век скитаясь по природе, То утешать, то устрашать!

Звезда и брюхо

Козьма Прутков

На небе, вечерком, светилася звезда. Был постный день тогда: Быть может, пятница, быть может, середа. В то время по саду гуляло чье-то брюхо И рассуждало так с собой, Бурча и жалобно и глухо: «Какой Хозяин мой Противный и несносный! Затем, что день сегодня постный, Не станет есть, мошенник, до звезды; Не только есть — куды! — Не выпьет и ковша воды!.. Нет, право, с ним наш брат не сладит: Знай бродит по саду, ханжа, На мне ладони положа; Совсем не кормит, только гладит».Меж тем ночная тень мрачней кругом легла. Звезда, прищурившись, глядит на край окольный; То спрячется за колокольней, То выглянет из-за угла, То вспыхнет ярче, то сожмется, Над животом исподтишка смеется…Вдруг брюху ту звезду случилось увидать, Ан хвать! Она уж кубарем несется С небес долой, Вниз головой, И падает, не удержав полета; Куда ж? — в болото! Как брюху быть? Кричит: «ахти» да «ах!» И ну ругать звезду в сердцах, Но делать нечего: другой не оказалось, И брюхо, сколько ни ругалось, Осталось Хоть вечером, а натощак.Читатель! басня эта Нас учит не давать, без крайности, обета Поститься до звезды, Чтоб не нажить себе беды. Но если уж пришло тебе хотенье Поститься для душеспасенья, То мой совет (Я говорю из дружбы): Спасайся, слова нет, Но главное — не отставай от службы! Начальство, день и ночь пекущеесь о нас, Коли сумеешь ты прийтись ему по нраву, Тебя, конечно, в добрый час Представит к ордену святого Станислава. Из смертных не один уж в жизни испытал, Как награждают нрав почтительный и скромный. Тогда, — в день постный, в день скоромный, — Сам будучи степенный генерал, Ты можешь быть и с бодрым духом И с сытым брюхом! Ибо кто ж запретит тебе всегда, везде Быть при звезде?