Цапля и беговые дрожки
На беговых помещик ехал дрожках. Летела цапля; он глядел. «Ах! почему такие ножки И мне Зевес не дал в удел?» А цапля тихо отвечает: «Не знаешь ты, Зевес то знает!»Пусть баснь сию прочтет всяк строгий семьянин: Коль ты татарином рожден, так будь татарин; Коль мещанином — мещанин, А дворянином — дворянин, Но если ты кузнец и захотел быть барин, То знай, глупец, Что, наконец, Не только не дадут тебе те длинны ножки, Но даже отберут коротенькие дрожки.
Похожие по настроению
Заяцъ и червякъ
Александр Петрович Сумароков
На зайца, я не знаю какъ, Вскарабкался червякъ. Во всю на немъ червячью волю, Червякъ летитъ по чисту полю! Другимъ червямъ кричитъ гордяся на бѣгу, Рабята видитель, какъ я бѣжать могу? Тому хвалиться славой втунѣ, Каковъ бы кто ни былъ почтеніемъ высокъ, Ково привяжетъ рокъ, Безъ дальняго достоинства къ фортунѣ. Въ прямомъ достоинствѣ велика похвала, И состоитъ изъ чести, А протчая мала, И состоитъ изъ лести.
Пара гнедых
Алексей Апухтин
*Автор Сергей Донауров Перевод Алексея Апухтина* Пара гнедых, запряженных с зарею, Тощих, голодных и грустных на вид, Вечно бредете вы мелкой рысцою, Вечно куда-то ваш кучер спешит. Были когда-то и вы рысаками И кучеров вы имели лихих, Ваша хозяйка состарилась с вами, Пара гнедых! Ваша хозяйка в старинные годы Много имела хозяев сама, Опытных в дом привлекала из моды, Более нежных сводила с ума. Таял в объятьях любовник счастливый, Таял порой капитал у иных; Часто стоять на конюшне могли вы, Пара гнедых! Грек из Одессы и жид из Варшавы, Юный корнет и седой генерал — Каждый искал в ней любви и забавы И на груди у нее засыпал. Где же они, в какой новой богине Ищут теперь идеалов своих? Вы, только вы и верны ей доныне, Пара гнедых! Вот отчего, запрягаясь с зарею И голодая по нескольку дней, Вы подвигаетесь мелкой рысцою И возбуждаете смех у людей. Старость, как ночь, вам и ей угрожает, Говор толпы невозвратно затих, И только кнут вас порою ласкает, Пара гнедых!
Чиж и снегирь (Басня)
Антиох Кантемир
Язык один и лицо, к пременам удобно, Человеку подобных себе уловляти Посредство довольно есть; но то ж неспособно Прочи животны ловить, коих засыпляти Не может сладкая речь, ни смешок притворный: Тенета, и неводы, и верши, и сети, И сило вымыслил ум, к вреду им проворный. Чижу некогда туда с снегирем летети Случилось, где пагубны волоски расставил Ловец, наветы прикрыв свои коноплями. Мимо тотчас чижик свой быстрый лет направил, Кой, недавно убежав из клетки, бедами Своими искус имел, что клевать опасно Зерны те, и снегирю лететь за собою Советовал, говоря: «Не звыкли напрасно Люди кидать на поле чистою душою Свое добро; в коноплях беды берегися. Я недавно, лаком сам, увязил в них ноги И чуть вольность не сгубил навеки. Учися Моим страхом быть умен; лежат везде многи Зерна, хоть вкусны не столь, да меньше опасны». Улыбнувшися, снегирь сказал: «Мое брюхо Не набито, как твое, и без действа красны Проходят голодному из уха сквозь ухо Твои речи, коих цель, чтоб тебе остался Одному корм». Вымолвив, на зерна пустился И, два клюнуть не успев, в сило заплутался. Напрасно ногу тащил и взлететь трудился: Узел злобный вяжется, сколь тянут сильнее. И ловец, пришед, в клети затворил, где, бедный, — Жалостна детям игра — дни в два, несытнее, Чем в поле был, испустил с духом глас последний. Баснь нас учит следовать искусных совету, Если хотим избежать беды и навету.
Крылья холопа
Давид Самойлов
Стоишь, плечами небо тронув, Превыше помыслов людских, Превыше зол, превыше тронов, Превыше башен городских.Раскрыты крылья слюдяные, Стрекозьим трепетом шурша. И ветры дуют ледяные, А люди смотрят, чуть дыша.Ты ощутишь в своем полете Неодолимый вес земли, Бессмысленную тяжесть плоти, Себя, простертого в пыли,И гогот злобного базара, И горожанок робкий страх… И божья, и людская кара О, человек! О, пыль! О, прах!Но будет славить век железный Твои высокие мечты, Тебя, взлетевшего над бездной С бессильным чувством высоты.
По праву рождения
Иван Коневской
Среди старинных зал, по матовым паркетам, Где дремлют по стенам поблекшие холсты, Блуждаю часто я в раздумий, согретом Негаснущим теплом наследственной мечты.Мне снятся пращуры, столь полные преданий, Облюбовавшие то творчество веков, Что созидалось там, в земле великих зданий, Под белым пламенем нетленных облаков;Но что-то душам благородным их сказало, Внушило чувство их покоев родовых — И убрана стена блистательного зала Наследием племен отживших, но живых.Привет вам, мужи достославных поколений, Служители полков, служители земли! Лишь пред иконами склоняли вы колени, А перед обществом вы только честь блюли.В тиши угодия вы чудно возрастали, Как чужеземный плод, возросший в парниках, В столицах стройными палатами блистали, Где в кружеве носился бал, как в облаках.И кто почил вдали, под небом виноцветным, Близ мраморных террас и благостных холстов; Кто — в дебрях и степях, в гнезде своем заветном — И принесли на гроб из парка сонм цветов.Пойми же, селянин, без племени, без роду, С тобой пойду я в лес, заслушаюсь дроздов Я так же, как и ты молюся на природу, И пить ее млеко бегу из городов.Но не понять тебе, бездомному, нагому, Какой есть у меня торжественный приют, Где я причастен достоянью дорогому, Святому золоту, что мне отцы куют.
Топтыгин и Лиса
Корней Чуковский
«Отчего ты плачешь, Глупый ты Медведь?» — «Как же мне, Медведю, Не плакать, не реветь? Бедный я, несчастный Сирота, Я на свет родился Без хвоста. Даже у кудлатых, У глупых собачат За спиной весёлые Хвостики торчат. Даже озорные Драные коты Кверху задирают Рваные хвосты. Только я, несчастный Сирота, По лесу гуляю Без хвоста. Доктор, добрый доктор, Меня ты пожалей, Хвостик поскорее Бедному пришей!» Засмеялся добрый Доктор Айболит. Глупому Медведю Доктор говорит: «Ладно, ладно, родной, я готов. У меня сколько хочешь хвостов. Есть козлиные, есть лошадиные, Есть ослиные, длинные-длинные. Я тебе, сирота, услужу: Хоть четыре хвоста привяжу...» Начал Мишка хвосты примерять, Начал Мишка перед зеркалом гулять: То кошачий, то собачий прикладывает Да на Лисоньку сбоку поглядывает. А Лисица смеётся: «Уж очень ты прост! Не такой тебе, Мишенька, надобен хвост!.. Ты возьми себе лучше павлиний: Золотой он, зелёный и синий. То-то, Миша, ты будешь хорош, Если хвост у павлина возьмёшь!» А косолапый и рад: «Вот это наряд так наряд! Как пойду я павлином По горам и долинам, Так и ахнет звериный народ: Ну что за красавец идёт! А медведи, медведи в лесу, Как увидят мою красу, Заболеют, бедняги, от зависти!» Но с улыбкою глядит На медведя Айболит: «И куда тебе в павлины! Ты возьми себе козлиный!» «Не желаю я хвостов От баранов и котов! Подавай-ка мне павлиний, Золотой, зелёный, синий, Чтоб я по лесу гулял, Красотою щеголял!» И вот по горам, по долинам Мишка шагает павлином, И блестит у него за спиной Золотой-золотой, Расписной, Синий-синий Павлиний Хвост. А Лисица, а Лисица И юлит, и суетится, Вокруг Мишеньки похаживает, Ему перышки поглаживает: «До чего же ты хорош, Так павлином и плывёшь! Я тебя и не признала, За павлина принимала. Ах, какая красота У павлиньего хвоста!» Но тут по болоту охотники шли И Мишенькин хвост увидали вдали. «Глядите: откуда такое В болоте блестит золотое?» Поскакали но кочкам вприпрыжку И увидели глупого Мишку. Перед лужею Мишка сидит, Словно в зеркало, в лужу глядит, Всё хвостом своим, глупый, любуется, Перед Лисонькой, глупый, красуется И не видит, не слышит охотников, Что бегут по болоту с собаками. Вот и взяли бедного Голыми руками, Взяли и связали Кушаками. А Лисица Веселится, Забавляется Лисица: «Ох, недолго ты гулял, Красотою щеголял! Вот ужо тебе, павлину, Мужики нагреют спину. Чтоб не хвастался, Чтоб не важничал!» Подбежала — хвать да хвать,— Стала перья вырывать. И весь хвост у бедняги повыдергала.
Чиновник и курица
Козьма Прутков
Чиновник толстенький, не очень молодой, По Невскому, с бумагами под мышкой, Потея и пыхтя и мучимый одышкой, Бежал рысцой. На встречных он глядел заботливо и странно, Хотя не видел никого,— И колыхалася на шее у него, Как маятник, с короной Анна. На службу он спешил, твердя себе: «беги! Из прежних опытов давно уже ты знаешь, Как экзекутор наш с той и другой ноги Старается в чулан упрятать сапоги, Коли хотя немножко опоздаешь!..» Он все бежал, но вот — Вдруг слышит голос из ворот: — Чиновник, окажи мне дружбу: Скажи, куда несешься ты?— «На службу!» — Но из сего какой же выйдет плод? «Так надобно».— Признайся напоследок: Мечтал ли ты когда об участи наседок? «А что?» — Последуй-ка примеру моему!.. Чиновник, курицу узревши, эдак Сидящую в лукошке, как в дому, Ей отвечал: «Тебя увидя, Завидовать тебе не стану я никак! Несусь я,— точно так! Но двигаюсь вперед; а ты — несешься, сидя!Разумный человек, коль баснь сию прочтет, То, верно, и мораль из оной извлечет.
Принцип басни
Вадим Шершеневич
Закат запыхался. Загнанная лиса. Луна выплывала воблою вяленой. А у подъезда стоял рысак. Лошадь как лошадь. Две белых подпалины.И ноги уткнуты в стаканы копыт. Губкою впитывало воздух ухо. Вдруг стали глаза по-человечьи глупы И на землю заплюхало глухо.И чу! Воробьев канители полет Чириканьем в воздухе машется. И клювами роют теплый помет, Чтоб зернышки выбрать из кашицы.И старый угрюмо учил молодежь: -Эх! Пошла нынче пища не та еще! А рысак равнодушно глядел на галдеж, Над кругляшками вырастающий.Эй, люди! Двуногие воробьи, Что несутся с чириканьем, с плачами, Чтоб порыться в моих строках о любви. Как глядеть мне на вас по-иначему?!Я стою у подъезда придущих веков, Седока жду с отчаяньем нищего И трубою свой хвост задираю легко, Чтоб покорно слетались на пищу вы!
Нужда и труд
Василий Андреевич Жуковский
Дайте грабли, лопату, топор или лом, Или серп для жнитва отточите, Или косу давайте вы мне для косьбы, Или цеп,— или что вы хотите! И сильна, и крепка будет эта рука, И ко всякой работе привычна, Потому что нужда, в тяжкой жизни труда, Нас работать учила отлично…
Полевой труд
Вячеслав Всеволодович
Когда труды и дни Аскрейский лебедь пел, Шел, наг, с нагим рабом, за плугом земледел И, в рыхлые бразды зерно златое сея, Молился, наг, твой сын, тебе раскрытой, Гея! А ныне вижу я на пажитях чужбин, Как поздний человек работает один Лицом к лицу с тобой, тебя не постигая И плод насильственный в молчаньи вымогая. И вспоминаются родимые поля, Земля умильная, пахучая земля, И литургия нив — страда мирским собором, И песня дружная над ласковым простором.
Другие стихи этого автора
Всего: 57Аквилон
Козьма Прутков
В память г. БенедиктовуС сердцем грустным, с сердцем полным, Дувр оставивши, в Кале Я по ярым, гордым волнам Полетел на корабле.То был плаватель могучий, Крутобедрый гений вод, Трехмачтовый град пловучий, Стосаженный скороход. Он, как конь донской породы, Шею вытянув вперед, Грудью сильной режет воды, Грудью смелой в волны прет. И, как сын степей безгранных, Мчится он поверх пучин На крылах своих пространных, Будто влажный сарацин. Гордо волны попирает Моря страшный властелин, И чуть-чуть не досягает Неба чудный исполин. Но вот-вот уж с громом тучи Мчит Борей с полнощных стран. Укроти свой бег летучий, Вод соленых ветеран!.. Нет! гигант грозе не внемлет; Не страшится он врага. Гордо голову подъемлет, Вздулись верви и бока, И бегун морей высокий Волнорежущую грудь Пялит в волны и широкий Прорезает в море путь.Восшумел Борей сердитый, Раскипелся, восстонал; И, весь пеною облитый, Набежал девятый вал. Великан наш накренился, Бортом воду зачерпнул; Парус в море погрузился; Богатырь наш потонул…И страшный когда-то ристатель морей Победную выю смиренно склоняет: И с дикою злобой свирепый Борей На жертву тщеславья взирает.И мрачный, как мрачные севера ночи, Он молвит, насупивши брови на очи: «Все водное — водам, а смертное — смерти; Все влажное — влагам, а твердое — тверди!»И, послушные веленьям, Ветры с шумом понеслись, Парус сорвали в мгновенье; Доски с треском сорвались. И все смертные уныли, Сидя в страхе на досках, И неволею поплыли, Колыхаясь на волнах.Я один, на мачте сидя, Руки мощные скрестив, Ничего кругом не видя, Зол, спокоен, молчалив. И хотел бы я во гневе, Морю грозному в укор, Стих, в моем созревшем чреве, Изрыгнуть водам в позор! Но они с немой отвагой, Мачту к берегу гоня, Лишь презрительною влагой Дерзко плескают в меня.И вдруг, о спасенье своем помышляя, Заметив, что боле не слышен уж гром, Без мысли, но с чувством на влагу взирая, Я гордо стал править веслом.
Безвыходное положение
Козьма Прутков
г. Аполлону Григорьеву, по поводу статей его в «Москвитянине» 1850-х годов*Толпой огромною стеснилися в мой ум Разнообразные, удачные сюжеты, С завязкой сложною, с анализом души И с патетичною, загадочной развязкой. Я думал в «мировой поэме» их развить, В большом, посредственном иль в маленьком масштабе. И уж составил план. И, к миросозерцанью Высокому свой ум стараясь приучить, Без задней мысли, я к простому пониманью Обыденных основ стремился всей душой. Но, верный новому в словесности ученью, Другим последуя, я навсегда отверг: И личности протест, и разочарованье, Теперь дешевое, и модный наш дендизм, И без основ борьбу, страданья без исхода, И антипатии болезненной причуды! А чтоб не впасть в абсурд, изнал экстравагантность… Очистив главную творения идею От ей несвойственных и пошлых положений, Уж разменявшихся на мелочь в наше время, Я отстранил и фальшь и даже форсировку И долго изучал без устали, с упорством Свое, в изгибах разных, внутреннее «Я». Затем, в канву избравши фабулу простую, Я взгляд установил, чтоб мертвой копировкой Явлений жизненных действительности грустной Наносный не внести в поэму элемент. И, технике пустой не слишком предаваясь, Я тщился разъяснить творения процесс И «слово новое» сказать в своем созданье!.. С задатком опытной практичности житейской, С запасом творческих и правильных начал, С избытком сил души и выстраданных чувств, На данные свои взирая объективно, Задумал типы я и идеал создал; Изгнал все частное и индивидуальность; И очертил свой путь, и лица обобщил; И прямо, кажется, к предмету я отнесся; И, поэтичнее его развить хотев, Характеры свои зараней обусловил; Но разложенья вдруг нечаянный момент Настиг мой славный план, и я вотще стараюсь Хоть точку в сей беде исходную найти! В этом стихотворном письме К. Прутков отдает добросовестный отчет в безуспешности приложения теории литературного творчества, настойчиво проповеданной г. Аполлоном Григорьевым в «Москвитянине».
В альбом N.N.
Козьма Прутков
Желанья вашего всегда покорный раб, Из книги дней моих я вырву полстраницы И в ваш альбом вклею… Вы знаете, я слаб Пред волей женщины, тем более девицы. Вклею!.. Но вижу я, уж вас объемлет страх! Змеей тоски моей пришлось мне поделиться; Не целая змея теперь во мне, но — ах! — Зато по ползмеи в обоих шевелится.
В альбом красивой чужестранке
Козьма Прутков
Вокруг тебя очарованье. Ты бесподобна. Ты мила. Ты силой чудной обаянья К себе поэта привлекла. Но он любить тебя не может: Ты родилась в чужом краю, И он охулки не положит, Любя тебя, на честь свою.
Возвращение из Кронштадта
Козьма Прутков
Еду я на пароходе, Пароходе винтовом; Тихо, тихо все в природе, Тихо, тихо все кругом. И, поверхность разрезая Темно-синей массы вод, Мерно крыльями махая, Быстро мчится пароход, Солнце знойно, солнце ярко; Море смирно, море спит; Пар, густою черной аркой, К небу чистому бежит…На носу опять стою я, И стою я, как утес, Песни солнцу в честь пою я, И пою я не без слез!С крыльев* влага золотая Льется шумно, как каскад, Брызги, в воду упадая, Образуют водопад,-И кладут подчас далеко Много по морю следов И премного и премного Струек, змеек и кругов.Ах! не так ли в этой жизни, В этой юдоли забот, В этом море, в этой призме Наших суетных хлопот, Мы — питомцы вдохновенья — Мещем в свет свой громкий стих И кладем в одно мгновенье След во всех сердцах людских?!.Так я думал, с парохода Быстро на берег сходя; И пошел среди народа, Смело в очи всем глядя. Необразованному читателю родительски объясню, что крыльями называются в пароходе лопасти колеса или двигательного винта.
Выдержки из моего дневника в деревне
Козьма Прутков
Село Хвостокурово28 июля. Очень жарко. В тени должно быть много градусов… На горе под березкой лежу, На березку я молча гляжу, Но при виде плакучей березки На глазах навернулися слезки.А меж тем все молчанье вокруг, Лишь порою мне слышится вдруг, Да и то очень близко, на елке, Как трещат, иль свистят перепелки.Вплоть до вечера там я лежал, Трескотне той иль свисту внимал, И девятого лишь в половине Я без чаю заснул в мезонине.29 июля. Жар попрежнему… Желтеет лист на деревах, Несутся тучи в небесах, Но нет дождя, и жар палит. Все, что растет, то и горит. Потеет пахарь на гумне, И за снопами в стороне У бабы от дневных работ Повсюду также виден пот. Но вот уж меркнет солнца луч, Выходит месяц из-за туч, И освещает на пути Все звезды млечного пути. Царит повсюду тишина, По небу катится луна, Но свет и от других светил Вдруг небосклон весь осветил…Страдая болию зубной, В пальто, с подвязанной щекой, На небо яркое гляжу, За каждой звездочкой слежу. Я стал их все перебирать, Названья оных вспоминать, А время шло своей чредой, И у амбара часовой Ежеминутно, что есть сил, Давно уж в доску колотил. Простясь с природою, больной, Пошел я медленно домой, И лег в девятом половине Опять без чаю в мезонине.1 августа. Опять в тени должно быть много градусов…При поднятии гвоздя близ каретного сарая.Гвоздик, гвоздик из металла, Кем на свет сооружен? Чья рука тебя сковала, Для чего ты заострен? И где будешь? Полагаю, Ты не можешь дать ответ; За тебя я размышляю, Занимательный предмет. На стене ль простой избушки Мы увидимся с тобой, Где рука слепой старушки Вдруг повесит ковшик свой? Иль в покоях господина На тебе висеть с шнурком Будет яркая картина, Иль кисетец с табаком? Или шляпа плац-майора, Иль зазубренный палаш, Окровавленная шпора, И ковровый сак-вояж? Эскулапа ли квартира Вечный даст тебе приют? Для висенья вицмундира Молотком тебя вобьют? Может быть, для барометра Вдруг тебя назначит он, А потом для термометра, Иль с рецептами картон На тебя повесит он? Или ляпис-инферналис, Иль с ланцетами суму?— Вообще, чтоб не валялись Вещи нужные ему. Иль подбитый под ботфортой, Будешь ты чертить паркет, Где первейшего все сорта, Где на всем печать комфорта, Где посланника портрет? Иль, напротив, полотенце Будешь ты собой держать, Да кафтанчик ополченца, Отъезжающего в рать? Потребить гвоздочек знает Всяк на собственный свой вкус, Но пока о том мечтает, (беру и смотрю) Эту шляпку ожидает В мезонине мой картуз. (Поспешно ухожу наверх).
Доблестные студиозусы
Козьма Прутков
[I]Как будто из Гейне[/I] Фриц Вагнер, студьозус из Иены, Из Бонна Иеро́нимус Кох Вошли в кабинет мой с азартом, Вошли, не очистив сапог. «Здорово, наш старый товарищ! Реши поскорее наш спор: Кто доблестней: Кох или Вагнер?» — Спросили с бряцанием шпор. «Друзья! вас и в Иене и в Бонне Давно уже я оценил. Кох логике славно учился, А Вагнер искусно чертил». Ответом моим недовольны: «Решай поскорее наш спор!» — Они повторили с азартом И с тем же бряцанием шпор. Я комнату взглядом окинул И, будто узором прельщен, «Мне нравятся очень… обои!» — Сказал им и выбежал вон. Понять моего каламбура Из них ни единый не мог, И долго стояли в раздумье Студьозусы Вагнер и Кох.
Древней греческой старухе
Козьма Прутков
[I]Подражание Катуллу[/I] Отстань, беззубая!.. твои противны ласки! С морщин бесчисленных искусственные краски, Как известь, сыплются и падают на грудь. Припомни близкий Стикс и страсти позабудь! Козлиным голосом не оскорбляя слуха, Замолкни, фурия!.. Прикрой, прикрой, старуха, Безвласую главу, пергамент желтых плеч И шею, коею ты мнишь меня привлечь! Разувшись, на руки надень свои сандальи; А ноги спрячь от нас куда-нибудь подалей! Сожженной в порошок, тебе бы уж давно Во урне глиняной покоиться должно.
Древний пластический грек
Козьма Прутков
Люблю тебя, дева, когда золотистый И солнцем облитый ты держишь лимон. И юноши зрю подбородок пушистый Меж листьев аканфа и критских колонн.Красивой хламиды тяжелые складки Упали одна за другой… Так в улье пчелином вкруг раненой матки Снует озабоченный рой.
Желание быть испанцем
Козьма Прутков
Тихо над Альгамброй. Дремлет вся натура. Дремлет замок Памбра. Спит Эстремадура. Дайте мне мантилью; Дайте мне гитару; Дайте Инезилью, Кастаньетов пару. Дайте руку верную, Два вершка булату, Ревность непомерную, Чашку шоколату. Закурю сигару я, Лишь взойдёт луна... Пусть дуэнья старая Смотрит из окна! За двумя решётками Пусть меня клянёт; Пусть шевелит чётками, Старика зовёт. Слышу на балконе Шорох платья, — чу! — Подхожу я к донне, Сбросил епанчу. Погоди, прелестница! Поздно или рано Шелковую лестницу Выну из кармана!.. О сеньора милая, Здесь темно и серо… Страсть кипит унылая В вашем кавальеро. Здесь, перед бананами, Если не наскучу, Я между фонтанами Пропляшу качучу. Но в такой позиции Я боюся, страх, Чтобы инквизиции Не донёс монах! Уж недаром мерзостный, Старый альгвазил Мне рукою дерзостной Давеча грозил Но его, для сраму, я Маврою одену; Загоню на самую На Сьерра-Морену! И на этом месте, Если вы мне рады, Будем петь мы вместе Ночью серенады. Будет в нашей власти Толковать о мире, О вражде, о страсти, О Гвадалквивире; Об улыбках, взорах, Вечном идеале, О тореодорах И об Эскурьяле… Тихо над Альгамброй, Дремлет вся натура. Дремлет замок Памбра. Спит Эстремадура.
Желания поэта
Козьма Прутков
Хотел бы я тюльпаном быть; Парить орлом по поднебесью; Из тучи ливнем воду лить; Иль волком выть по перелесью. Хотел бы сделаться сосною; Былинкой в воздухе летать; Иль солнцем землю греть весною; Иль в роще иволгой свистать. Хотел бы я звездой теплиться; Взирать с небес на дольний мир; В потемках по небу скатиться; Блистать как яхонт иль сапфир. Гнездо, как пташка, вить высоко; В саду резвиться стрекозой; Кричать совою одиноко; Греметь в ушах ночной грозой… Как сладко было б на свободе Свой образ часто так менять И, век скитаясь по природе, То утешать, то устрашать!
Звезда и брюхо
Козьма Прутков
На небе, вечерком, светилася звезда. Был постный день тогда: Быть может, пятница, быть может, середа. В то время по саду гуляло чье-то брюхо И рассуждало так с собой, Бурча и жалобно и глухо: «Какой Хозяин мой Противный и несносный! Затем, что день сегодня постный, Не станет есть, мошенник, до звезды; Не только есть — куды! — Не выпьет и ковша воды!.. Нет, право, с ним наш брат не сладит: Знай бродит по саду, ханжа, На мне ладони положа; Совсем не кормит, только гладит».Меж тем ночная тень мрачней кругом легла. Звезда, прищурившись, глядит на край окольный; То спрячется за колокольней, То выглянет из-за угла, То вспыхнет ярче, то сожмется, Над животом исподтишка смеется…Вдруг брюху ту звезду случилось увидать, Ан хвать! Она уж кубарем несется С небес долой, Вниз головой, И падает, не удержав полета; Куда ж? — в болото! Как брюху быть? Кричит: «ахти» да «ах!» И ну ругать звезду в сердцах, Но делать нечего: другой не оказалось, И брюхо, сколько ни ругалось, Осталось Хоть вечером, а натощак.Читатель! басня эта Нас учит не давать, без крайности, обета Поститься до звезды, Чтоб не нажить себе беды. Но если уж пришло тебе хотенье Поститься для душеспасенья, То мой совет (Я говорю из дружбы): Спасайся, слова нет, Но главное — не отставай от службы! Начальство, день и ночь пекущеесь о нас, Коли сумеешь ты прийтись ему по нраву, Тебя, конечно, в добрый час Представит к ордену святого Станислава. Из смертных не один уж в жизни испытал, Как награждают нрав почтительный и скромный. Тогда, — в день постный, в день скоромный, — Сам будучи степенный генерал, Ты можешь быть и с бодрым духом И с сытым брюхом! Ибо кто ж запретит тебе всегда, везде Быть при звезде?