Заговор на тридцать три тоски
Там на море-Океане, Там на острове-Буяне, Светит камень-Алатырь, А кругом и даль и ширь На огне там есть доска, На доске лежит тоска, Не одна тоска, смотри, Не одна, а тридцать три. И мечутся тоски, Кидаются тоски, И бросаются тоски, Вдоль дороги, вдоль реки. Через все пути-дороги, Через горы крутороги, Перепутьем и путем, Мчатся ночью, мчатся днем. Дева смотрит вдоль реки, Вы мечитесь к ней, тоски, К деве киньтесь вы, тоски, Опрокиньтесь вы, тоски, Киньтесь в очи, бросьтесь в лик, Чтобы мир в глазах поник, И в сахарные уста, Чтоб страдала красота. Чтобы молодец был ей Света белого милей, Чтобы Солнце ослепил, Чтобы Месяцем ей был. Так, не помня ничего, Чтоб плясала для него, Чтобы тридцать три тоски Были в пляске позвонки. Чтоб кидалася она, И металася она, И бросалася она, И покорна, и нежна.
Похожие по настроению
Тоска
Иннокентий Анненский
По бледно-розовым овалам, Туманом утра облиты, Свились букетом небывалым Стального колера цветы.И мух кочующих соблазны, Отраву в глянце затая, Пестрят, назойливы и праздны Нагие грани бытия.Но, лихорадкою томимый, Когда неделями лежишь, В однообразьи их таимый Поймешь ты сладостный …,Поймешь, на глянце центифолий Считая бережно мазки… И строя ромбы поневоле Между этапами Тоски.
Трилистник тоски
Иннокентий Анненский
Тоска отшумевшей грозы Сердце ль не томилося Желанием грозы, Сквозь вспышки бело-алые? А теперь влюбилося В бездонность бирюзы, В ее глаза усталые. Все, что есть лазурного, Излилося в лучах На зыби златошвейные, Все, что там безбурного И с ласкою в очах, — В сады зеленовейные. В стекла бирюзовые Одна глядит гроза Из чуждой ей обители… Больше не суровые, Печальные глаза, Любили ль вы, простите ли? Тоска припоминания Мне всегда открывается та же Залитая чернилом страница. Я уйду от людей, но куда же, От ночей мне куда схорониться? Все живые так стали далеки, Все небытное стало так внятно, И слились позабытые строки До зари в мутно-черные пятна. Весь я там в невозможном отсвете, Где миражные буквы маячут… …Я люблю, когда в доме есть дети И когда по ночам они плачут. Тоска белого камня (В Симферополе летом) Камни млеют в истоме, Люди залиты светом, Есть ли города летом Вид постыло-знакомей? В трафарете готовом Он — узор на посуде… И не все ли равно вам: Камни там или люди? Сбита в белые камни Нищетой бледнолицей, Эта одурь была мне Колыбелью-темницей. Коль она не мелькает Безотрадно и чадно, Так, давя вас, смыкает, И уходишь так жадно В лиловатость отсветов С высей бледно-безбрежных На две цепи букетов Возле плит белоснежных. Так, устав от узора, Я мечтой замираю В белом глянце фарфора С ободочком по краю.
Трилистник из старой тетради
Иннокентий Анненский
Тоска маятникаНеразгаданным надрывом Подоспел сегодня срок; В стекла дождик бьет порывом, Ветер пробует крючок.Точно вымерло все в доме… Желт и черен мой огонь, Где-то тяжко по соломе Переступит, звякнув, конь.Тело скорбно и разбито, Но его волнует жуть, Что обиженно-сердито Кто-то мне не даст уснуть.И лежу я околдован, Разве тем и виноват, Что на белый циферблат Пышный розан намалеван. Да по стенке ночь и день, В душной клетке человечьей, Ходит-машет сумасшдеший, Волоча немую тень. Ходит-ходит, вдруг отскочит, Зашипит — отмерил час, Зашипит и захохочет, Залопочет горячась. И опять шагами мерить На стене дрожащий свет, Да стеречь, нельзя ль проверить, Спят ли люди или нет. Ходит-машет, а для такта И уравнивая шаг, С злобным рвеньем «так-то, так-то» Повторяет маниак… Все потухло. Больше в яме Не видать и не слыхать… Только кто же там махать Продолжает рукавами? Нет! Довольно… хоть едва, Хоть тоскливо даль белеет И на пледе голова Не без сладости хмелеет. Картинка Мелко, мелко, как из сита, В тарантас дождит туман, Бледный день встает сердито, Не успев стряхнуть дурман. Пуст и ровен путь мой дальний… Лишь у черных деревень Бесконечный все печальней, Словно дождь косой, плетень. Чу… Проснулся грай вороний, В шалаше встает пастух, И сквозь тучи липких мух Тяжело ступают кони. Но узлы седых хвостов У буланой нашей тройки, Доски свежие мостов, Доски черные постройки — Все поплыло в хлебь и смесь,— Пересмякло, послипалось… Ночью мне совсем не спалось, Не попробовать ли здесь? Да, заснешь… чтоб быть без шапки. Вот дела… — Держи к одной! — Глядь — замотанная в тряпки Амазонка предо мной. Лет семи всего — ручонки Так и впилися в узду, Не дают плестись клячонке, А другая — в поводу. Жадным взглядом проводила, Обернувшись, экипаж И в тумане затрусила, Чтоб исчезнуть, как мираж. И щемящей укоризне Уступило забытье: «Это — праздник для нее. Это — утро, утро жизни!» Старая усадьба Сердце дома. Сердце радо. А чему? Тени дома? Тени сада? Не пойму. Сад старинный — все осины — тощи, страх! Дом — руины… Тины, тины, что в прудах… Что утрат-то!.. Брат на брата… Что обид!.. Прах и гнилость… Накренилось… А стоит… Чье жилище? Пепелище?.. Угол чей? Мертвой нищей логов Ище без печей… Ну как встанет, ну как глянет из окна: «Взять не можешь, а тревожишь, старина! Ишь затейник! Ишь забавник! Что за прыть! Любит древних, любит давних ворошить… Не сфальшивишь, так иди уж: у меня Не в окошке, так из кошки два огня. Дам и брашна — волчьих ягод, белены… Только страшно — месяц за год у луны… Столько вышек, столько лестниц — двери нет… Встанет месяц, глянет месяц — где твой след?..» Тсс… ни слова… даль былого — но сквозь дым Мутно зрима… Мимо… мимо… И к живым! Иль истомы сердцу надо моему? Тени дома? шума сада?.. Не пойму…
Терцины
Константин Бальмонт
Когда художник пережил мечту, В его душе слагаются картины, И за чертой он создает черту.Исчерпав жизнь свою до половины, Поэт, скорбя о том, чего уж нет, Невольно пишет стройные терцины.В них чувствуешь непогасимый свет Страстей перекипевших и отживших, В них слышен ровный шаг прошедших лет.Виденья дней, как будто бы не бывших, Встают, как сказка, в зеркале мечты, И слышен гул приливов отступивших.А в небесах, в провалах пустоты, Светло горят закатным блеском тучи — Светлее, чем осенние листы.Сознаньем смерти глянувшей могучи, Звучат напевы пышных панихид, Величественны, скорбны и певучи.Все образы, что память нам хранит, В одежде холодеющих весталок Идут, идут, спокойные на вид.Но, боже мой, как тот безумно-жалок, Кто не узнает прежний аромат В забытой сказке выцветших фиалок.Последний стон. Дороги нет назад. Кругом, везде, густеют властно тени. Но тучи торжествующе горят.Горят огнем переддремотной лени И, завладев всем царством высоты, Роняют свет на дольние ступени.Я вас люблю, предсмертные цветы!
Три былинки
Константин Бальмонт
(заговор)Все мне грезятся мысли о воле. Выхожу я из дома сам-друг, Выхожу я во чистое поле, Прихожу на зеленый луг. На лугу есть могучие зелья В них есть сила, а в силе веселье. Все цветы, как и быть надлежит, по местам И, мечту затаив в себе смелую, Три былинки срываю я там, Красную, черную, белую. Как былинку я красную буду метать Так далеко, что здесь никому не видать, За шумящее синее Море, К краю мира, на самый конец, Да на остров Буян, что в кипящем просторе, Да под меч-кладенец. Зашумит и запенится Море. А былинку я черную бросить хочу В чащу леса узорного, Я ее покачу, покачу Под ворона черного. Он гнездо себе свил на семи на дубах, А в гнезде том уздечка покоится бранная, На лубовых ветвях, Заклятая, для сердца желанная, С богатырского взята коня. Упадет та уздечка, блестя и звеня. Вот былинка еще остается мне, белая, Я за пояс узорчатый эту былинку заткну, Пусть колдует она, онемелая, Там завит, там зашит, зачарован колчан, В заостренной стреле заложил я весну. Трем былинкам удел победительный дан, И мечта — как пожар, если смелая. Мне от красной былинки есть меч-кладенец, Мне от черной былинки есть взнузданный конь, Мне от белой былинки — мечтаний конец — Есть колчан, есть стрела, есть крылатый огонь. О, теперь я доволен, я счастлив, я рад, Что на свете есть враг — супостат! О, на этом веселом зеленом лугу Я навстречу бросаюсь к врагу!
Подневольность
Константин Бальмонт
Когда я думаю, что рядом, Вот здесь, кругом, передо мной Безмерным преданы отрадам, Ликуют духи, мир иной, — В той комнате, где дни и ночи, Как каторжник, забыв про сон, Так бьюсь я, не смыкая очи, Все бьюсь, к работе присужден, — Когда я думаю, что годы, С печальной бледностью лица, В окно все тот же лик Природы Я буду видеть без конца, — И сердцем, более не юным, Я буду, догорая, тлеть, Внимать метелям и бурунам, Слабеть, седеть, и холодеть, — Вдруг сам себе тогда я страшен, Я содрогаюсь, как в бреду, Как будто я с высоких башен Вот-вот на землю упаду. А между тем так близко, рядом, Но не слиянные со мной, Безбрежным преданы усладам, Сплетают духи мир иной.
Инструментировка образом
Вадим Шершеневич
Эти волосы, пенясь прибоем, тоскуют Затопляя песочные отмели лба, На котором морщинки, как надпись, рисует, Словно тростью, рассеянно ваша судьба.Вам грустить тишиной, набегающей резче, Истекает по каплям, по пальцам рука. Синих жилок букет васильковый трепещет В этом поле ржаного виска.Шестиклассник влюбленными прячет руками И каракульки букв, назначающих час… Так готов сохранить я строками на память, Ваш вздох, освященный златоустием глаз.Вам грустить тишиной… пожалейте: исплачу Я за вас этот грустный, истомляющий хруп! Это жизнь моя бешенной тройкою скачет Под малиновый звон ваших льющихся губ.В этой тройке — Вдвоем. И луна в окно бойко Натянула, как желтые вожжи лучи. Под малиновый звон звонких губ ваших, тройка, Ошалелая тройка, Напролом проскачи.
Тоска
Владимир Бенедиктов
Порою внезапно темнеет душа, — Тоска! — А бог знает — откуда? Осмотришь кругом свою жизнь: хороша, А к сердцу воротишься: худо! Всё хочется плакать. Слезами средь бед Мы сердце недужное лечим. Горючие, где вы? — Горючих уж нет! И рад бы поплакать, да нечем. Ужели пророческий сердца язык Сулит мне удар иль потерю? Нет, я от мечты суеверной отвык, Предчувствиям тёмным не верю. Нет! — Это — не будущих бедствий залог, Не скорби грядущей задаток, Не тайный на новое горе намёк, А старой печали остаток. Причина её позабыта давно: Она лишь там сохранилась, В груди опустелой на дно, И там залегла, притаилась, Уснула, — и тихо в потёмках лежит; Никто её, скрытой, не видит; А отдыхом силы она освежит, Проснётся — и выглянет, выйдет И душу обнимет. Той мрачной поры Пошёл бы рассеять ненастье, С людьми поделился б… Они так добры; У них наготове участье. Их много — и слишком — к утехе моей. Творец мой! Кому не известно, Что мир твой так полон прекрасных людей, Что прочим становится тесно? Да думаю: нет! Пусть же сердце моё Хоть эта подруга голубит! Она не мила мне; но гнать ли её, Тогда, как она меня любит? Её ласка жестка, её чаша горька, Но есть в ней и тайная сладость; Её схватка крепка, и рука не легка: Что ж делать! Она ведь — не радость! Останусь один. Пусть никто из друзей Её не осудит, не видит, И пусть не единый из добрых людей Насмешкой её не обидит!
Пародии на русских символистов
Владимир Соловьев
[B]1[/B] Горизонты вертикальные В шоколадных небесах, Как мечты полузеркальные В лавровишенных лесах. Призрак льдины огнедышащей В ярком сумраке погас, И стоит меня не слышащий Гиацинтовый пегас. Мандрагоры имманентные Зашуршали в камышах, А шершаво-декадентные Вирши в вянущих ушах. [B]2[/B] Над зеленым холмом, Над холмом зеленым, Нам влюбленным вдвоем, Нам вдвоем влюбленным Светит в полдень звезда, Она в полдень светит, Хоть никто никогда Той звезды не заметит. Но волнистый туман, Но туман волнистый, Из лучистых он стран, Из страны лучистой, Он скользит между туч, Над сухой волною, Неподвижно летуч И с двойной луною. [B]3[/B] На небесах горят паникадила, А снизу — тьма. Ходила ты к нему иль не ходила? Скажи сама! Но не дразни гиену подозренья, Мышей тоски! Не то смотри, как леопарды мщенья Острят клыки! И не зови сову благоразумья Ты в эту ночь! Ослы терпенья и слоны раздумья Бежали прочь. Своей судьбы родила крокодила Ты здесь сама, Пусть в небесах горят паникадила, — В могиле — тьма.
Другие стихи этого автора
Всего: 993В прозрачных пространствах Эфира
Константин Бальмонт
В прозрачных пространствах Эфира, Над сумраком дольнего мира, Над шумом забытой метели, Два светлые духа летели. Они от земли удалялись, И звездам чуть слышно смеялись, И с Неба они увидали За далями новые дали. И стихли они понемногу, Стремясь к неизменному Богу, И слышали новое эхо Иного чуть слышного смеха. С Земли их никто не приметил, Но сумрак вечерний был светел, В тот час как они над Землею Летели, покрытые мглою. С Земли их никто не увидел , Но доброго злой не обидел, В тот час как они увидали За далями новые дали.
Русский язык
Константин Бальмонт
Язык, великолепный наш язык. Речное и степное в нем раздолье, В нем клекоты орла и волчий рык, Напев, и звон, и ладан богомолья. В нем воркованье голубя весной, Взлет жаворонка к солнцу — выше, выше. Березовая роща. Свет сквозной. Небесный дождь, просыпанный по крыше. Журчание подземного ключа. Весенний луч, играющий по дверце. В нем Та, что приняла не взмах меча, А семь мечей в провидящее сердце. И снова ровный гул широких вод. Кукушка. У колодца молодицы. Зеленый луг. Веселый хоровод. Канун на небе. В черном — бег зарницы. Костер бродяг за лесом, на горе, Про Соловья-разбойника былины. «Ау!» в лесу. Светляк в ночной поре. В саду осеннем красный грозд рябины. Соха и серп с звенящею косой. Сто зим в зиме. Проворные салазки. Бежит савраска смирною рысцой. Летит рысак конем крылатой сказки. Пастуший рог. Жалейка до зари. Родимый дом. Тоска острее стали. Здесь хорошо. А там — смотри, смотри. Бежим. Летим. Уйдем. Туда. За дали. Чу, рог другой. В нем бешеный разгул. Ярит борзых и гончих доезжачий. Баю-баю. Мой милый. Ты уснул? Молюсь. Молись. Не вечно неудачи. Я снаряжу тебя в далекий путь. Из тесноты идут вразброд дороги. Как хорошо в чужих краях вздохнуть О нем — там, в синем — о родном пороге. Подснежник наш всегда прорвет свой снег. В размах грозы сцепляются зарницы. К Царь-граду не ходил ли наш Олег? Не звал ли в полночь нас полет Жар-птицы? И ты пойдешь дорогой Ермака, Пред недругом вскричишь: «Теснее, други!» Тебя потопит льдяная река, Но ты в века в ней выплывешь в кольчуге. Поняв, что речь речного серебра Не удержать в окованном вертепе, Пойдешь ты в путь дорогою Петра, Чтоб брызг морских добросить в лес и в степи. Гремучим сновиденьем наяву Ты мысль и мощь сольешь в едином хоре, Венчая полноводную Неву С Янтарным морем в вечном договоре. Ты клад найдешь, которого искал, Зальешь и запоешь умы и страны. Не твой ли он, колдующий Байкал, Где в озере под дном не спят вулканы? Добросил ты свой гулкий табор-стан, Свой говор златозвонкий, среброкрылый, До той черты, где Тихий океан Заворожил подсолнечные силы. Ты вскликнул: «Пушкин!» Вот он, светлый бог, Как радуга над нашим водоемом. Ты в черный час вместишься в малый вздох. Но Завтра — встанет! С молнией и громом!
Женщина с нами, когда мы рождаемся
Константин Бальмонт
Женщина — с нами, когда мы рождаемся, Женщина — с нами в последний наш час. Женщина — знамя, когда мы сражаемся, Женщина — радость раскрывшихся глаз. Первая наша влюбленность и счастье, В лучшем стремлении — первый привет. В битве за право — огонь соучастия, Женщина — музыка. Женщина — свет.
Благовест
Константин Бальмонт
Я ждал его с понятным нетерпеньем, Восторг святой в душе своей храня, И сквозь гармонию молитвенного пенья Он громом неба всколыхнул меня. Издревле благовест над Русскою землею Пророка голосом о небе нам вещал; Так солнца луч весеннею порою К расцвету путь природе освещал. К тебе, о Боже, к Твоему престолу, Где правда, Истина светлее наших слов, Я путь держу по Твоему глаголу, Что слышу я сквозь звон колоколов.
Старая песенка
Константин Бальмонт
— Mamma, mamma! perch’e lo dicesti? — Figlia, figlia! perch’e lo facesti? * Из неумирающих разговоров Жили в мире дочь и мать. «Где бы денег нам достать?» Говорила это дочь. А сама — темней, чем ночь. «Будь теперь я молода, Не спросила б я тогда. Я б сумела их достать…» Говорила это — мать. Так промолвила со зла. На минуту отошла. Но на целый вечер прочь, Прочь ушла куда-то дочь. «Дочка, дочка, — боже мой! — Что ты делаешь со мной?» Испугалась, плачет мать. Долго будет дочку ждать. Много времени прошло. Быстро ходит в мире Зло. Мать обмолвилась со зла. Дочь ей денег принесла. Помертвела, смотрит мать. «Хочешь деньги сосчитать?» — «Дочка, дочка, — боже мой! — Что ты сделала с собой?» «Ты сказала — я пошла». — «Я обмолвилась со зла». — «Ты обмолвилась, — а я Оступилась, мать моя».
Жизнь коротка и быстротечна
Константин Бальмонт
Жизнь коротка и быстротечна, И лишь литература вечна. Поэзия душа и вдохновенье, Для сердца сладкое томленье.
Норвежская девушка
Константин Бальмонт
Очи твои, голубые и чистые — Слиянье небесной лазури с изменчивым блеском волны; Пряди волос золотистые Нежнее, чем нить паутины в сиянье вечерней Луны. Вся ты — намек, вся ты — сказка прекрасная, Ты — отблеск зарницы, ты — отзвук загадочной песни без слов; Светлая, девственно-ясная, Вакханка с душою весталки, цветок под покровом снегов.
Нить Ариадны
Константин Бальмонт
Меж прошлым и будущим нить Я тку неустанной проворной рукою: Хочу для грядущих столетий покорно и честно служить Борьбой, и трудом, и тоскою,— Тоскою о том, чего нет, Что дремлет пока, как цветок под водою, О том, что когда-то проснется чрез многие тысячи лет, Чтоб вспыхнуть падучей звездою. Есть много не сказанных слов, И много созданий, не созданных ныне,— Их столько же, сколько песчинок среди бесконечных песков, В немой Аравийской пустыне.
Немолчные хвалы
Константин Бальмонт
Можно петь немолчные хвалы, Говоря всегда одно и то же. Я люблю провалы горной мглы, Где кричат голодные орлы, Узкий путь, что с каждым мигом строже — Выше, выше мчит узор скалы. Но на свете мне всего дороже — Радость вечно петь Тебе хвалы, Милосердный Боже!
Немая тень
Константин Бальмонт
Немая тень среди чужих теней, Я знал тебя, но ты не улыбалась, — И, стройная, едва-едва склонялась Под бременем навек ушедших дней, — Как лилия, смущённая волною, Склонённая над зеркалом реки, — Как лебедь, ослеплённый белизною И полный удивленья и тоски.
Небесная роса
Константин Бальмонт
День погас, и ночь пришла. В черной тьме душа светла. В смерти жизнь, и тает смерть. Неба гаснущая твердь Новой вспыхнула красой Там серебряной росой, В самой смерти жизнь любя, Ночь усыпала себя. Ходят Ангелы во мгле, Слезы счастья шлют земле, Славят светлого Творца, Любят, любят без конца.
Млечный Путь
Константин Бальмонт
Месяца не видно. Светит Млечный Путь. Голову седую свесивши на грудь, Спит ямщик усталый. Кони чуть идут. Звёзды меж собою разговор ведут. Звёзды золотые блещут без конца. Звёзды прославляют Господа Творца. «Господи», спросонок прошептал ямщик, И, крестясь, зевает, и опять поник. И опять склонил он голову на грудь. И скрипят полозья. Убегает путь.