В глухие дни (предание)
В глухие дни Бориса Годунова, Во мгле Российской пасмурной страны, Толпы́ людей скиталися без крова, И по ночам всходило две луны.
Два солнца по утрам светило с неба, С свирепостью на дольный мир смотря. И вопль протяжный: «Хлеба! Хлеба! Хлеба!» Из тьмы лесов стремился до царя.
На улицах иссохшие скелеты Щипали жадно чахлую траву, Как скот, — озверены́ и неодеты, И сны осуществлялись наяву.
Гроба, отяжелевшие от гнили, Живым давали смрадный адский хлеб, Во рту у мёртвых сено находили, И каждый дом был сумрачный вертеп.
От бурь и вихрей башни низвергались, И небеса, таясь меж туч тройных, Внезапно красным светом озарялись, Являя битву воинств неземных.
Невиданные птицы прилетали, Орлы парили с криком над Москвой, На перекрестках, молча, старцы ждали, Качая поседевшей головой.
Среди людей блуждали смерть и злоба, Узрев комету, дрогнула земля. И в эти дни Димитрий встал из гроба, В Отрепьева свой дух переселя.
Похожие по настроению
Во дни кометы
Алексей Толстой
Помоги нам, Пресветлая Троица! Вся Москва-река трупами кроется… За стенами, у места у Лобного, Залегло годуновское логово. Бирюки от безлюдья и голода Завывают у Белого города; Опускаются тучи к Московию, Проливаются серой да кровию; Засеваются нивы под хлябями, Черепами, суставами рабьими; Загудело по селам и по степи От железной, невидимой поступи; Расступилось нагорье Печерское, Породились зародыши мерзкие… И бежала в леса буераками От сохи черносошная земщина… И поднялась на небе, от Кракова, Огнехвостая, мертвая женщина. Кто от смертного смрада сокроется? Помоги нам, Пресветлая Троица!
Глухая ночь
Алексей Жемчужников
Темная, долгая зимняя ночь… Я пробуждаюсь среди этой ночи; Рой сновидений уносится прочь; Зрячие в мрак упираются очи. Сумрачных дум прибывающий ряд Быстро сменяет мои сновиденья… Ночью, когда все замолкнут и спят, Грустны часы одинокого бденья. Чувствую будто бы в гробе себя. Мрак и безмолвье. Не вижу, не слышу… Хочется жить, и, смертельно скорбя, Сбросить я силюсь гнетущую крышу. Гроба подобие — сердцу невмочь; Духа слабеет бывалая сила… Темная, долгая зимняя ночь Тишью зловещей меня истомила. Вдруг, между тем как мой разум больной Грезил, что час наступает последний,— Гулко раздался за рамой двойной Благовест в колокол церкви соседней. Слава тебе, возвеститель утра! Сонный покой мне уж больше не жуток. Света и жизни настанет пора! Темный подходит к концу промежуток!
В слепые ночи новолунья…
Черубина Габриак
Ego vox ejus! В слепые ночи новолунья, Глухой тревогою полна, Завороженная колдунья, Стою у темного окна. Стеклом удвоенные свечи И предо мною, и за мной, И облик комнаты иной Грозит возможностями встречи. В темно-зеленых зеркалах Обледенелых ветхих окон Не мой, а чей-то бледный локон Чуть отражен, и смутный страх Мне сердце алой нитью вяжет. Что, если дальняя гроза В стекле мне близкий лик покажет И отразит ее глаза? Что, если я сейчас увижу Углы опущенные рта И предо мною встанет та, Кого так сладко ненавижу? Но окон темная вода В своей безгласности застыла, И с той, что душу истомила, Не повстречаюсь никогда. Я – её голос! (лат.)
Трясина
Эдуард Багрицкий
**1 Ночь** Ежами в глаза налезала хвоя, Прели стволы, от натуги воя. Дятлы стучали, и совы стыли; Мы челноки по реке пустили. Трясина кругом да камыш кудлатый, На черной воде кувшинок заплаты. А под кувшинками в жидком сале Черные сомы месяц сосали; Месяц сосали, хвостом плескали, На жирную воду зыбь напускали. Комар начинал. И с комарьим стоном Трясучая полночь шла по затонам. Шла в зыбуны по сухому краю, На каждый камыш звезду натыкая… И вот поползли, грызясь и калечась, И гад, и червяк, и другая нечисть… Шли, раздвигая камыш боками, Волки с булыжными головами. Видели мы — и поглядка прибыль! — Узких лисиц, золотых, как рыбы… Пар оседал малярийным зноем, След наливался болотным гноем. Прямо в глаза им, сквозь синий студень Месяц глядел, непонятный людям… Тогда-то в болотном нутре гудело: Он выходил на ночное дело… С треском ломали его колена Жесткий тростник, как сухое сено. Жира и мышц жиляная сила Вверх не давала поднять затылок. В маленьких глазках — в болотной мути — Месяц кружился, как капля ртути. Он проходил, как меха вздыхая, Сизую грязь на гачах вздымая. Мерно покачиваем трясиной, — Рылом в траву, шевеля щетиной, На водопой, по нарывам кочек, Он продвигался — обломок ночи, Не замечая, как на востоке Мокрой зари проступают соки; Как над стеной камышовых щеток Утро восходит из птичьих глоток; Как в очерете, тайно и сладко, Ноет болотная лихорадка… . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Время пришло стволам вороненым Правду свою показать затонам, Время настало в клыкастый камень Грянуть свинцовыми кругляками. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . А между тем по его щетине Солнце легло, как багровый иней, — Солнце, распухшее, водяное, Встало над каменною спиною. Так и стоял он в огнях без счета, Памятником, что воздвигли болота. Памятник — только вздыхает глухо Да поворачивается ухо… Я говорю с ним понятной речью: Самою крупною картечью. Раз! Только ухом повел — и разом Грудью мотнулся и дрогнул глазом. Два! Закружились камыш с кугою, Ахнул зыбун под его ногою… В солнце, встающее над трясиной, Он устремился горя щетиной. Медью налитый, с кривой губою, Он, убегая храпел трубою. Вплавь по воде, вперебежку сушей, В самое пекло вливаясь тушей, — Он улетал, уплывал в туманы, В княжество солнца, в дневные страны… А с челнока два пустых патрона Кинул я в черный тайник затона. **2 День** Жадное солнце вставало дыбом, Жабры сушило в полоях рыбам; В жарком песке у речных излучий Разогревало яйца гадючьи; Сыпало уголь в берлогу волчью, Птиц умывало горючей желчью; И, расправляя перо и жало, Мокрая нечисть солнце встречала. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Тропка в трясине, в лесу просека Ждали пришествия человека. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Он надвигался, плечистый, рыжий, Весь обдаваемый медной жижей. Он надвигался — и под ногами Брызгало и дробилось пламя. И отливало пудовым зноем Ружье за каменною спиною. Через овраги и буераки Прыгали огненные собаки. В сумерки, где над травой зыбучей Зверь надвигался косматой тучей, Где в камышах, в земноводной прели, Сердце стучало в огромном теле И по ноздрям всё чаще и чаще Воздух врывался струей свистящей. Через болотную гниль и одурь Передвигалась башки колода Кряжистым лбом, что порос щетиной, В солнце, встающее над трясиной. Мутью налитый болотяною, Черный, истыканный сединою, — Вот он и вылез над зыбунами Перед убийцей, одетым в пламя. И на него, просверкав во мраке, Ринулись огненные собаки. Задом в кочкарник упершись твердо, Зверь превратился в крутую морду, Тело исчезло, и ребра сжались, Только глаза да клыки остались, Только собаки перед клыками Вертятся огненными языками. «Побереги!» — и, взлетая криво, Псы низвергаются на загривок. И закачалось и загудело В огненных пьявках черное тело. Каждая быстрая капля крови, Каждая кость теперь наготове. Пот оседает на травы ржою, Едкие слюни текут вожжою, Дыбом клыки, и дыханье суше, — Только бы дернуться ржавой туше… Дернулась! И, как листье сухое, Псы облетают, скребясь и воя. И перед зверем открылись кругом Медные рощи и топь за лугом. И, обдаваемый красной жижей, Прямо под солнцем убийца рыжий. И побежал, ветерком катимый, Громкий сухой одуванчик дыма. В брюхо клыком — не найдешь дороги, Двинулся — но подвернулись ноги, И заскулил, и упал, и вольно Грянула псиная колокольня: И над косматыми тростниками Вырос убийца, одетый в пламя…
Алой кровью истекая в час всемирного томленья
Федор Сологуб
Алой кровью истекая в час всемирного томленья, С лёгким звоном злые звенья разжимает лютый Змей. Умирает с тихим стоном Царь полдневного творенья. Кровью Змея пламенея, ты жалеть его не смей. Близок срок заворожённый размышленья и молчанья. Умирает Змей багряный, Царь безумного сиянья. Он царил над небосклоном, но настал печальный час, И с протяжным, тихим стоном Змей пылающий погас. И с бессильною тревогой окровавленной дорогой, Все ключи свои роняя, труп Царя влечёт Заря, И в томленьи грусти строгой месяц бледный и двурогий Сеет мглистые мечтанья, не грозя и не горя. Если страшно, если больно, если жизни жаль невольно, — Что твой ропот своевольный! Покоряйся, — жить довольно. Все лучи померкли в небе и в ночной росе ключи, — И опять Она с тобою. Слушай, слушай и молчи.
Нищие слепцы и калеки
Георгий Иванов
Нищие слепцы и калеки Переходят горы и реки, Распевают песни про Алексия, А кругом широкая Россия.Солнце подымается над Москвою, Солнце садится за Волгой, Над татарской Казанью месяц Словно пленной турчанкой вышит.И летят исправничьи тройки, День и ночь грохочут заводы, Из Сибири доходят вести, Что Второе Пришествие близко.Кто гадает, кто верит, кто не верит. Солнце всходит и заходит… Вот осилим страдное лето, Ясной осенью видно будет.
В глухие дни
Константин Бальмонт
В глухие дни Бориса Годунова, Во мгле Российской пасмурной страны, Толпы людей скиталися без крова, И по ночам всходило две луны. Два солнца по утрам светило с неба, С свирепостью на дольный мир смотря. И вопль протяжный: «Хлеба! Хлеба! Хлеба!» Из тьмы лесов стремился до царя. На улицах иссохшие скелеты Щипали жадно чахлую траву, Как скот,- озверены и неодеты, И сны осуществлялись наяву. Гроба, отяжелевшие от гнили, Живым давали смрадный адский хлеб, Во рту у мертвых сено находили, И каждый дом был сумрачный вертеп. От бурь и вихрей башни низвергались, И небеса, таясь меж туч тройных, Внезапно красным светом озарялись, Являя битву воинств неземных. Невиданные птицы прилетали, Орлы парили с криком над Москвой, На перекрестках, молча, старцы ждали, Качая поседевшей головой. Среди людей блуждали смерть и злоба, Узрев комету, дрогнула земля. И в эти дни Димитрий встал из гроба, В Отрепьева свой дух переселя.
Русь глухонемая
Максимилиан Александрович Волошин
Был к Иисусу приведен Родными отрок бесноватый: Со скрежетом и в пене он Валялся, корчами объятый. — «Изыди, дух глухонемой!» — Сказал Господь. И демон злой Сотряс его и с криком вышел — И отрок понимал и слышал. Был спор учеников о том, Что не был им тот бес покорен, А Он сказал: «Сей род упорен: Молитвой только и постом Его природа одолима».Не тем же ль духом одержима Ты, Русь глухонемая! Бес, Украв твой разум и свободу, Тебя кидает в огнь и в воду, О камни бьет и гонит в лес. И вот взываем мы: Прииди… А избранный вдали от битв Кует постами меч молитв И скоро скажет: «Бес, изыди!».
Сказка о королях
Николай Степанович Гумилев
«Мы прекрасны и могучи, Молодые короли, Мы парим, как в небе тучи, Над миражами земли.В вечных песнях, в вечном танце Мы воздвигнем новый храм. Пусть пьянящие багрянцы Точно окна будут нам. Окна в Вечность, в лучезарность, К берегам Святой Реки, А за нами пусть Кошмарность Создает свои венки. «Пусть терзают иглы терний Лишь усталое чело, Только солнце в час вечерний *Наши кудри греть могло.» «Ночью пасмурной и мглистой Сердца чуткого не мучь; Грозовой, иль золотистой *Будь же тучей между туч.» Так сказал один влюбленный В песни солнца, в счастье мира, Лучезарный, как колонны Просветленного эфира, Словом вещим, многодумным Пытку сердца успокоив, Но смеялись над безумным Стены старые покоев. Сумрак комнат издевался, Бледно-серый и угрюмый, Но другой король поднялся С новым словом, с новой думой. Его голос был так страстен, Столько снов жило во взоре, Он был трепетен и властен, Как стихающее море. Он сказал: «Индийских тканей Не постигнуты узоры, В них несдержанность желаний, Нам неведомые взоры.» «Бледный лотус под луною На болоте, мглой одетом, Дышет тайною одною С нашим цветом, с белым цветом. И в безумствах теокалли Что-то слышится иное. Жизнь без счастья, без печали И без бледного покоя.» «Кто узнает, что томится За пределом наших знаний И, как бледная царица, Ждет мучений и лобзаний». Мрачный всадник примчался на черном коне, Он закутан был в бархатный плащ Его взор был ужасен, как город в огне, И как молния ночью, блестящ. Его кудри как змеи вились по плечам, Его голос был песней огня и земли, Он балладу пропел молодым королям, И балладе внимали, смутясь, короли. «Пять могучих коней мне дарил Люцифер И одно золотое с рубином кольцо, Я увидел бездонность подземных пещер И роскошных долин молодое лицо. «Принесли мне вина — струевого огня Фея гор и властительно — пурпурный Гном, Я увидел, что солнце зажглось для меня, Просияв, как рубин на кольце золотом. «И я понял восторг созидаемых дней, Расцветающий гимн мирового жреца, Я смеялся порывам могучих коней И игре моего золотого кольца. «Там, на высях сознанья — безумье и снег… Но восторг мой прожег голубой небосклон, Я на выси сознанья направил свой бег И увидел там деву, больную, как сон.» «Ее голос был тихим дрожаньем струны, В ее взорах сплетались ответ и вопрос, И я отдал кольцо этой деве Луны За неверный оттенок разбросанных кос.» «И смеясь надо мной, презирая меня, Мои взоры одел Люцифер в полутьму, Люцифер подарил мне шестого коня И Отчаянье было названье ему». Голос тягостной печали, Песней горя и земли, Прозвучал в высоком зале, Где стояли короли. И холодные колонны Неподвижностью своей Оттеняли взор смущенный, Вид угрюмых королей. Но они вскричали вместе, Облегчив больную грудь: «Путь к Неведомой Невесте Наш единый верный путь.» «Полны влагой наши чаши, Так осушим их до дна, Дева Мира будет нашей, Нашей быть она должна!» «Сдернем с радостной скрижали Серый, мертвенный покров, И раскрывшиеся дали Нам расскажут правду снов.» «Это верная дорога, Мир иль наш, или ничей, Правду мы возьмем у Бога Силой огненных мечей». По дороге их владений Раздается звук трубы, Голос царских наслаждений, Голос славы и борьбы. Их мечи из лучшей стали, Их щиты, как серебро, И у каждого в забрале Лебединое перо. Все, надеждою крылаты, Покидают отчий дом, Провожает их горбатый, Старый, верный мажордом. Верны сладостной приманке, Они едут на закат, И смущаясь поселянки Долго им вослед глядят, Видя только панцирь белый, Звонкий, словно лепет струй, И рукою загорелой Посылают поцелуй. По обрывам пройдет только смелый… Они встретили Деву Земли, Но она их любить не хотела, Хоть и были они короли. Хоть безумно они умоляли, Но она их любить не могла, Голубеющим счастьем печали Молодых королей прокляла. И больные, плакучие ивы Их окутали тенью своей, В той стране, безнадежно-счастливой, Без восторгов и снов и лучей. И венки им сплетали русалки Из фиалок и лилий морских, И, смеясь, надевали фиалки На склоненные головы их. Ни один не вернулся из битвы… Развалился прадедовский дом, Где так часто святые молитвы Повторял их горбун мажордом. Краски алого заката Гасли в сумрачном лесу, Где измученный горбатый За слезой ронял слезу. Над покинутым колодцем Он шептал свои слова, И бесстыдно над уродцем Насмехалася сова: «Горе! Умерли русалки,* Удалились короли,* Я, беспомощный и жалкий,* Стал властителем земли.* Прежде я беспечно прыгал, Царский я любил чертог, А теперь сосновых игол На меня надет венок. А теперь в моем чертоге Так пустынно ввечеру; Страшно в мире… страшно, боги… Помогите… я умру…» Над покинутым колодцем Он шептал свои слова, И бесстыдно над уродцем Насмехалася сова.
Болесть да засуха
Николай Клюев
Болесть да засуха, На скотину мор. Горбясь, шьёт старуха Мертвецу убор. Холст ледащ на ощупь, Слепы нить, игла… Как медвежья поступь, Темень тяжела. С печи смотрят годы С карлицей-судьбой. Водят хороводы Тучи над избой. Мертвый дух несносен, Маета и чад. Помелища сосен В небеса стучат. Глухо божье ухо, Свод надземный толст. Шьет, кляня, старуха Поминальный холст.
Другие стихи этого автора
Всего: 993В прозрачных пространствах Эфира
Константин Бальмонт
В прозрачных пространствах Эфира, Над сумраком дольнего мира, Над шумом забытой метели, Два светлые духа летели. Они от земли удалялись, И звездам чуть слышно смеялись, И с Неба они увидали За далями новые дали. И стихли они понемногу, Стремясь к неизменному Богу, И слышали новое эхо Иного чуть слышного смеха. С Земли их никто не приметил, Но сумрак вечерний был светел, В тот час как они над Землею Летели, покрытые мглою. С Земли их никто не увидел , Но доброго злой не обидел, В тот час как они увидали За далями новые дали.
Русский язык
Константин Бальмонт
Язык, великолепный наш язык. Речное и степное в нем раздолье, В нем клекоты орла и волчий рык, Напев, и звон, и ладан богомолья. В нем воркованье голубя весной, Взлет жаворонка к солнцу — выше, выше. Березовая роща. Свет сквозной. Небесный дождь, просыпанный по крыше. Журчание подземного ключа. Весенний луч, играющий по дверце. В нем Та, что приняла не взмах меча, А семь мечей в провидящее сердце. И снова ровный гул широких вод. Кукушка. У колодца молодицы. Зеленый луг. Веселый хоровод. Канун на небе. В черном — бег зарницы. Костер бродяг за лесом, на горе, Про Соловья-разбойника былины. «Ау!» в лесу. Светляк в ночной поре. В саду осеннем красный грозд рябины. Соха и серп с звенящею косой. Сто зим в зиме. Проворные салазки. Бежит савраска смирною рысцой. Летит рысак конем крылатой сказки. Пастуший рог. Жалейка до зари. Родимый дом. Тоска острее стали. Здесь хорошо. А там — смотри, смотри. Бежим. Летим. Уйдем. Туда. За дали. Чу, рог другой. В нем бешеный разгул. Ярит борзых и гончих доезжачий. Баю-баю. Мой милый. Ты уснул? Молюсь. Молись. Не вечно неудачи. Я снаряжу тебя в далекий путь. Из тесноты идут вразброд дороги. Как хорошо в чужих краях вздохнуть О нем — там, в синем — о родном пороге. Подснежник наш всегда прорвет свой снег. В размах грозы сцепляются зарницы. К Царь-граду не ходил ли наш Олег? Не звал ли в полночь нас полет Жар-птицы? И ты пойдешь дорогой Ермака, Пред недругом вскричишь: «Теснее, други!» Тебя потопит льдяная река, Но ты в века в ней выплывешь в кольчуге. Поняв, что речь речного серебра Не удержать в окованном вертепе, Пойдешь ты в путь дорогою Петра, Чтоб брызг морских добросить в лес и в степи. Гремучим сновиденьем наяву Ты мысль и мощь сольешь в едином хоре, Венчая полноводную Неву С Янтарным морем в вечном договоре. Ты клад найдешь, которого искал, Зальешь и запоешь умы и страны. Не твой ли он, колдующий Байкал, Где в озере под дном не спят вулканы? Добросил ты свой гулкий табор-стан, Свой говор златозвонкий, среброкрылый, До той черты, где Тихий океан Заворожил подсолнечные силы. Ты вскликнул: «Пушкин!» Вот он, светлый бог, Как радуга над нашим водоемом. Ты в черный час вместишься в малый вздох. Но Завтра — встанет! С молнией и громом!
Женщина с нами, когда мы рождаемся
Константин Бальмонт
Женщина — с нами, когда мы рождаемся, Женщина — с нами в последний наш час. Женщина — знамя, когда мы сражаемся, Женщина — радость раскрывшихся глаз. Первая наша влюбленность и счастье, В лучшем стремлении — первый привет. В битве за право — огонь соучастия, Женщина — музыка. Женщина — свет.
Благовест
Константин Бальмонт
Я ждал его с понятным нетерпеньем, Восторг святой в душе своей храня, И сквозь гармонию молитвенного пенья Он громом неба всколыхнул меня. Издревле благовест над Русскою землею Пророка голосом о небе нам вещал; Так солнца луч весеннею порою К расцвету путь природе освещал. К тебе, о Боже, к Твоему престолу, Где правда, Истина светлее наших слов, Я путь держу по Твоему глаголу, Что слышу я сквозь звон колоколов.
Старая песенка
Константин Бальмонт
— Mamma, mamma! perch’e lo dicesti? — Figlia, figlia! perch’e lo facesti? * Из неумирающих разговоров Жили в мире дочь и мать. «Где бы денег нам достать?» Говорила это дочь. А сама — темней, чем ночь. «Будь теперь я молода, Не спросила б я тогда. Я б сумела их достать…» Говорила это — мать. Так промолвила со зла. На минуту отошла. Но на целый вечер прочь, Прочь ушла куда-то дочь. «Дочка, дочка, — боже мой! — Что ты делаешь со мной?» Испугалась, плачет мать. Долго будет дочку ждать. Много времени прошло. Быстро ходит в мире Зло. Мать обмолвилась со зла. Дочь ей денег принесла. Помертвела, смотрит мать. «Хочешь деньги сосчитать?» — «Дочка, дочка, — боже мой! — Что ты сделала с собой?» «Ты сказала — я пошла». — «Я обмолвилась со зла». — «Ты обмолвилась, — а я Оступилась, мать моя».
Жизнь коротка и быстротечна
Константин Бальмонт
Жизнь коротка и быстротечна, И лишь литература вечна. Поэзия душа и вдохновенье, Для сердца сладкое томленье.
Норвежская девушка
Константин Бальмонт
Очи твои, голубые и чистые — Слиянье небесной лазури с изменчивым блеском волны; Пряди волос золотистые Нежнее, чем нить паутины в сиянье вечерней Луны. Вся ты — намек, вся ты — сказка прекрасная, Ты — отблеск зарницы, ты — отзвук загадочной песни без слов; Светлая, девственно-ясная, Вакханка с душою весталки, цветок под покровом снегов.
Нить Ариадны
Константин Бальмонт
Меж прошлым и будущим нить Я тку неустанной проворной рукою: Хочу для грядущих столетий покорно и честно служить Борьбой, и трудом, и тоскою,— Тоскою о том, чего нет, Что дремлет пока, как цветок под водою, О том, что когда-то проснется чрез многие тысячи лет, Чтоб вспыхнуть падучей звездою. Есть много не сказанных слов, И много созданий, не созданных ныне,— Их столько же, сколько песчинок среди бесконечных песков, В немой Аравийской пустыне.
Немолчные хвалы
Константин Бальмонт
Можно петь немолчные хвалы, Говоря всегда одно и то же. Я люблю провалы горной мглы, Где кричат голодные орлы, Узкий путь, что с каждым мигом строже — Выше, выше мчит узор скалы. Но на свете мне всего дороже — Радость вечно петь Тебе хвалы, Милосердный Боже!
Немая тень
Константин Бальмонт
Немая тень среди чужих теней, Я знал тебя, но ты не улыбалась, — И, стройная, едва-едва склонялась Под бременем навек ушедших дней, — Как лилия, смущённая волною, Склонённая над зеркалом реки, — Как лебедь, ослеплённый белизною И полный удивленья и тоски.
Небесная роса
Константин Бальмонт
День погас, и ночь пришла. В черной тьме душа светла. В смерти жизнь, и тает смерть. Неба гаснущая твердь Новой вспыхнула красой Там серебряной росой, В самой смерти жизнь любя, Ночь усыпала себя. Ходят Ангелы во мгле, Слезы счастья шлют земле, Славят светлого Творца, Любят, любят без конца.
Млечный Путь
Константин Бальмонт
Месяца не видно. Светит Млечный Путь. Голову седую свесивши на грудь, Спит ямщик усталый. Кони чуть идут. Звёзды меж собою разговор ведут. Звёзды золотые блещут без конца. Звёзды прославляют Господа Творца. «Господи», спросонок прошептал ямщик, И, крестясь, зевает, и опять поник. И опять склонил он голову на грудь. И скрипят полозья. Убегает путь.