Тетенька из села
— Тетенька, тетенька, миленькая, Что ты такая уныленькая? Или не рада, что к нам из села В город пошла ты, и в город пришла? — Эк ты, девчонка, горазда болтать. Чуть подросла, от земли не видать, Только и знаешь — шуршишь, словно мышь. Что же ты тетку свою тормошишь? — Тетенька, может, мой разум и мал, Только вот вижу — наш смех замолчал. Тетенька, право, мне страшно с тобой, Точно здесь кто-то еще есть другой. — Девонька, эти ты глупости брось, К ночи нельзя так болтать на авось. Лучше давай про село расскажу, После помолимся, спать уложу. В городе, девонька, все бы вам смех, В городе много забав и утех. Наши избенки-то, наше село Лесом, потемками все облегло. В лес за дровами — а там лесовик, Вон за стволом притаился, приник. Чур меня, крикнешь он вытянет нос, Так захохочет — по коже мороз. Ночью, как это так выйдешь на двор, Звери какие-то смотрят из нор, Совы на крыше усядутся в ‘ряд, Углем глаза, как у ведьмы, горят. В избу назад — а в клети домовой, Ты на полати — а он уж с тобой, Вот навалился — и стонешь во сне, Душно так, тяжко так, страшно так мне. Нежити ходят, бормочут во тьму, Шепчут, скривясь, — ничего не пойму. Словно они балалаечники, Баешники, перебаешники. Тетка умолкла. Девчонка спала. Тетки дослушать она не могла. Обе застыли, и в комнате той Явно, что кто-то еще был другой.
Похожие по настроению
Старина
Борис Корнилов
Скажи, умиляясь, про них, Про ангелов маленьких, набожно, Приди, старину сохранив, Старушка седая, бабушка… Мне тяжко… Грохочет проспект, Всю душу и думки все вымуча. Приди и скажи нараспев Про страшного Змея-Горыныча, Фата и девический стыд, И ночка, весенняя ночь моя… Опять полонянка не спит, Не девка, а ягода сочная. Старинный у дедов закон, — Какая от этого выгода? Все девки растут под замком, И нет им потайного выхода. Эг-гей! Да моя старина, — Тяжелая участь подарена, — Встают на Руси терема, И топают кони татарина. Мне душно, Окно отвори, Старушка родимая, бабушка, Приди, шепелявь, говори, Что ты по-бывалому набожна, Что нынче и честь нипочем, И вера упала, как яблоко. Ты дочку английским ключом Замкнула надежно и наглухо. Упрямый у дедов закон, — Какая от этого выгода? Все девки растут под замком, И нет им потайного выхода… Но вот под хрипенье и дрожь Твоя надвигается очередь. Ты, бабушка, скоро умрешь, Скорее, чем бойкие дочери. И песня иначе горда, И дни прогрохочут, не зная вас, Полон, Золотая Орда, Былины про Ваську Буслаева.
Дальняя родственница
Евгений Александрович Евтушенко
ПоэмаЕсть родственницы дальние — почти для нас несуществующие, что ли, но вдруг нагрянут, словно призрак боли, которым мы безбольность предпочли. Я как-то был на званом выпивоне, а поточней сказать — на выбивоне болезнетворных мыслей из голов под нежное внушенье: «Будь здоров!» В гостях был некий лондонский продюсер, по мнению общественному, — Дуся, который шпилек в душу не вонзал, а родственно и чавкал и «врезал». И вдруг — звонок… Едва очки просунув, в дверях застряло — нечто — всё из сумок в руках, и на горбу, и на груди — под родственное: «Что ж стоишь, входи!» У гостьи — у очкастенькой старушки с плеча свисали на бечёвке сушки, наверно, не вошедшие никак ни в сумку, ни в брезентовый рюкзак. Исторгли сумки, рухнув, мёрзлый звон. «Мне б до утра, а сумки — на балкон». Ворча: «Ох, наша сумчатая Русь…» — хозяйка с неохотой дверь прикрыла. «Знакомьтесь, моя тётя — Марь Кириллна. Или, как я привыкла, — тёть Марусь». Хозяйке было чуть не по себе. Она шепнула, локоть мой сжимая: «Да не родная тётка, а седьмая, как говорят, вода на киселе». Шёл разговор в глобальных облаках о феллинизмах и о копполизмах, а тёть Марусь вошла тиха, как призрак, в своих крестьянских вежливых носках. С косичками серебряным узлом присела чинно, не касаясь рюмки, и сумками оттянутые руки украдкой растирала под столом. Глядела с любопытством, а не вчуже, и вовсе не старушечье — девчушье синело из-под треснувших очков с лукавым простодушьем васильков. Её в старуху сумки превратили — колдуньи на клеёнке, дерматине, как будто в современной сказке злой, но — сумки с плеч, и старость всю — долой. Продюсера за лацканы беря, мосфильмовец уже гудел могуче: «Что ваш Феллини или Бертолуччи? Отчаянье сплошное… Где борьба?» Заёрзал переводчик, засопел: «Отчаянье — ну как оно на инглиш?» А гостья вдруг подвинулась поближе и подсказала шёпотом: «Despair!..» Компания была потрясена при этом неожиданном открытье, как будто вся Советская страна заговорила разом на санскрите. «Ну и вода пошла на киселе…» — подумал я, а гостья пояснила: «Английский я преподаю в Орле. Переводила Юджина О’Нила…» «Вот вы из сердца, так сказать, Руси, — мосфильмовец взрычал, — вам, для примера, какая польза с этого «диспера»?» Хозяйка прервала: «Ты закуси…» Но, соблюдая сдержанную честь, сказала гостья, брови сдвинув строже: «Ну что же, я отчаивалась тоже. А вот учу… Надеюсь, польза есть…» «Вы что-то к нам так редко, тёть Марусь…» — хозяйка исправляться стала лихо, а гостья усмехнулась: «Я — трусиха… Приду, а на звонок нажать боюсь». У гостя что-то на пол пролилось, но переводчик был благоразумен, и нежно объяснил он: «This old woman from famous city of risak’s orlov’s» *. «Вас, очевидно, память подвела… — вздохнула гостья сдержанно и здраво. — Названье это — от конюшен графа Орлова… не от города Орла…» Хозяйка гостю подала пирог свой, сияя: «This is russian pirojok!» ** — и взгляд несостоявшейся Перовской из-под бровей старушки всех прожёг, как будто бы на высший свет московский взглянул народовольческий кружок. И разночинцы в молодых бородках и с васильками на косоворотках сурово встали за её спиной безмолвно вопрошающей виной. Старушка стала девочкой-подростком, как будто изнутри её вот-вот, страницы сжав, закапанные воском, Некрасова курсисточка прочтёт. О, господи, а в очереди сумрачной сумел бы я узнать среди ругни в старушке этой, неповинно сумчатой, учительницу — мать всея Руси? Пусть примут все архангелы в святые, трубя над нами в судных облаках, тебя, интеллигенция России, с трагическими сумками в руках. Мне каждая авоська руки жжёт. Провинций нет. Рассыпан бог по лицам. Есть личности, подобные столицам. Провинция — всё то, что жрёт и лжёт. И будто бы в крыле моём дробинка, ты жжёшь меня, российская глубинка, и, впившись в мои перья глубоко, не дашь взлететь преступно высоко… …Я выбежал на улицу. Я был растерян перед бьющим в душу снегом, как будто перед воющим набегом каких-то непонятных белых сил. Пурга рвала пространство всё на лоскуты и усмехалось небо свысока, и никакого не было орловского, чтобы на нём уехать, рысака. Как погляжу старушке той в глаза я — разночинец атомного века? Вместит какая в мире дискотека всех призраков России голоса? И я шептал в смертельном одичании: «Отчаялся и я — всё занесло, но, может, лучше честное отчаянье, чем лженадежды — трусов ремесло? Я сбит с копыт, и всё в глазах качается, и друга нет, и не найти отца. Имею право наконец отчаяться, имею право не надеяться?» Но что-то васильковое синело, когда я шёл и сквозь пургу хрипел забытым дальним родственником неба: «Despair. — И снег выплевывал: Despair…» Я с неба, непроглядного такого не слышал слова божьего мужского, а женское живое слово божье: «Ну что же, я отчаивалась тоже…» И вдруг пронзило раз и навсегда: отчаянье — не главная беда. Есть вещи поотчаяньей отчаянья — душа, что неспособна на оттаянье, и значит, не душа, а просто склад всех лженадежд, в которых только яд. Все милые улыбочки надеты на лженадежды, прячущие суть. Отчаянье — застенчивость надежды, когда она боится обмануть надеющихся, что когда-нибудь…Так вот какие были пироги испечены старушкой той непростенькой, когда она забытой дальней родственницей внезапно появилась из пурги. Как страшно, если, призрачно устроясь, привыкли мы считать навеселе забытой дальней родственницей — совесть, и честь — седьмой водой на киселе. Как страшно, если ночью засугробленной, от нас непоправимо далека, забытой дальней родственницей Родина дотронуться боится до звонка… «Из знаменитого города орловских рысаков» (англ.). ** «Это русский пирожок» (англ.).
Сельская вечеря
Федор Глинка
Пора! устали кони наши, Уж солнца в небе нет давно; И в сельском домике мелькает сквозь окно Свеча. Там стол накрыт: на нем простых две чаши. Луна не вторится на пышном серебре; Но весело кипит вся дворня на дворе: Игра в веревку! Вот кричат: «Кузьму хватай-ка! Куда он суется, болван!» А между тем в толпе гудет губной варган, Бренчит лихая балалайка, И пляска... Но пора! Давно нас ждет хозяйка, Здоровая, с светлеющим лицом; Дадут ботвиньи нам с душистым огурцом, Иль холодец, лапшу, иль с желтым маслом кашу (В деревне лишних нет потреб), Иль белоснежную, с сметаной, простоквашу И черный благовонный хлеб!
Тихая колыбельная
Федор Сологуб
Много бегал мальчик мой. Ножки голые в пыли. Ножки милые помой. Моя ножки, задремли. Я спою тебе, спою: «Баю-баюшки-баю». Тихо стукнул в двери сон. Я шепнула: «Сон, войди». Волоса его, как лён, Ручки дремлют на груди, — И тихонько я пою: «Баю-баюшки-баю». «Сон, ты где был?» — «За горой». — «Что ты видел?» — «Лунный свет». — «С кем ты был?» — «С моей сестрой». — «А сестра пришла к нам?» — «Нет». Я тихонечко пою. «Баю-баюшки-баю». Дремлет бледная луна. Тихо в поле и в саду. Кто-то ходит у окна, Кто-то шепчет: «Я приду». Я тихохонько пою: «Баю-баюшки-баю». Кто-то шепчет у окна, Точно ветки шелестят: «Тяжело мне. Я больна. Помоги мне, милый брат». Тихо-тихо я пою: «Баю-баюшки-баю». «Я косила целый день. Я устала. Я больна». За окном шатнулась тень. Притаилась у окна. Я пою, пою, пою: «Баю-баюшки-баю».
Одна меж сонными домами
Георгий Иванов
Одна меж сонными домами Ночь ходит тихими шагами. Как сладок звук ее шагов Под замогильный скорби зов.Была за лесом, за горами. Пришла с безумными мечтами. О, если б в крик один излить Всю боль, всю жизнь и все забыть!
Сельская жизнь
Иван Козлов
Блажен, кто мирно обитает В заветном прадедов селе И от проезжих только знает О белокаменной Москве. Не вдаль стремится он мечтою, Не к морю мысль его летит, — Доволен речкой небольшою: Она светла, она шумит. Не изменяясь в тихой доле, Благословляя небеса, Он всё на то же смотрит поле, На те же нивы и леса. Он сердцем чист, он прав душою; Без дум высоких он умел Одной вседневной добротою Украсить бедный свой удел. Ему страстей волненья чужды, Не прерван ими сладкий сон, Живет без прихотей, без нужды, — И черных дней не знает он. Вот дом уютный меж холмами, В тени берез вот божий храм, И вот погост с его крестами, Где меж родных он ляжет сам. И жив священник тот безвестный, Который здесь его крестил, Венцом с подругою прелестной На радость жить благословил. И радость с ними, — и всечасно Она ему милей, милей, И жизнь он тратит не напрасно В земном раю семьи своей. Привычка наслаждений мирных, Веселые заботы дня, Забавный страх рассказов дивных Кругом вечернего огня, — О вы, обычаи святые! Любовь домашнего быту! Отрады ваши золотые Лелеют жизни суету. Преданья прежнего, родного Душе пленительно хранить, Блаженства сердцу нет другого, Как жить одним, одно любить.
Старушка
Иван Мятлев
Идет старушка в дальний путь, С сумою и клюкой; Найдет ли место отдохнуть Старушка в час ночной? Среди грозы кто приютит? Как ношу донесет? Ничто старушку не страшит, Идет себе, идет… Присесть не смеет на часок, Чтоб дух перевести; Короткий дан старушке срок, Ей только б добрести… И, может быть, в последний раз Ей суждено туда, Куда душа всегда рвалась, Где кончится беда. Во что б ни стало, а дойти, Хоть выбиться из сил, Как бы ни страшно на пути, Чем путь бы ни грозил. Так в жизни поздние лета Сильней волнует кровь Души последняя мечта, Последняя любовь. Ничто не помогает нам — Ни юность, ни краса, Ни рой надежд, младым годам Дарящий небеса. Одна любовь взамен всему, И с нею мы идем, И с нею горестей суму Безропотно несем. Спешим, спешим в далекий путь. Желали бы бежать… Присесть не смеем, отдохнуть, Чтобы не опоздать. Бесщадно гонит нас любовь, Пока дойдем туда, Где навсегда остынет кровь, Где кончится беда.
В заштатном городе
Михаил Исаковский
1В деревянном городе с крышами зелеными, Где зимой и летом улицы глухи, Девушки читают не романы — «романы» И хранят в альбомах нежные стихи.Украшают волосы молодыми ветками И, на восемнадцатом году, Скромными записками, томными секретками Назначают встречи В городском саду.И, до слов таинственных охочие, О кудрях мечтая золотых, После каждой фразы ставят многоточия И совсем не ставят запятых.И в ответ на письма, на тоску сердечную И навстречу сумеркам и тишине Звякнет мандолиной сторона Заречная, Затанцуют звуки по густой струне.Небеса над линией — чистые и синие, В озере за мельницей — теплая вода. И стоят над озером, и бредут по линии, Где проходят скорые поезда.Поезда напомнят светлыми вагонами, Яркими квадратами бемского стекла, Что за километрами да за перегонами Есть совсем другие люди и дела.Там плывут над городом фонари янтарные, И похож на музыку рассвет. И грустят на линии девушки кустарные, Девушки заштатные в восемнадцать лет.2За рекой, за озером, в переулке Водочном, Где на окнах ставни, где сердиты псы, Коротали зиму бывший околоточный, Бывший протодьякон, бывшие купцы.Собирались вечером эти люди странные, Вспоминали прожитые века, Обсуждали новости иностранные И играли в русского дурака.Старый протодьякон открывал движение, Запускал он карты в бесконечный рейс. И садились люди, и вели сражение, Соблюдая пиковый интерес.И купца разделав целиком и начисто, Дурость возведя на высоту, Слободской продукции пробовали качество, Осушая рюмки на лету.Расходились в полночь… Тишина на озере, Тишина на улицах и морозный хруст. Высыпали звезды, словно черви-козыри, И сияет месяц, как бубновый туз.
Под окном сидит старуха
Сергей Клычков
Под окном сидит старуха И клюкой пугает птах И порой вздыхает глухо, Навевая в сердце страх… Я живу в избушке чёрной, Одиноко на краю, Птахам я бросаю зёрна, Вместе с птахами пою… Встану я с зарёю алой, Позабуду ночи страх, А она уж раньше встала, Уж клюкой пугает птах… Ах, прогнал бы сторожиху, Ведь бедна моя изба, — Да старуху — злое лихо Наняла сама судьба…
Старик и девочка-горбунья…
Владислав Ходасевич
Старик и девочка-горбунья Под липами, в осенний дождь. Поет убогая певунья Про тишину германских рощ. Валы шарманки завывают; Кругом прохожие снуют… Неправда! Рощи не бывают, И соловьи в них не поют! Молчи, берлинский призрак горький, Дитя язвительной мечты! Под этою дождливой зорькой Обречена исчезнуть ты. Шарманочка! Погромче взвизгни! С грядущим веком говорю, Провозглашая волчьей жизни Золотожелчную зарю. Еще бездельники и дети Былую славят красоту, — Я приучаю спину к плети И каждый день полы мету. Но есть высокое веселье, Идя по улице сырой, Как бы новоселье Суровой праздновать душой.
Другие стихи этого автора
Всего: 993В прозрачных пространствах Эфира
Константин Бальмонт
В прозрачных пространствах Эфира, Над сумраком дольнего мира, Над шумом забытой метели, Два светлые духа летели. Они от земли удалялись, И звездам чуть слышно смеялись, И с Неба они увидали За далями новые дали. И стихли они понемногу, Стремясь к неизменному Богу, И слышали новое эхо Иного чуть слышного смеха. С Земли их никто не приметил, Но сумрак вечерний был светел, В тот час как они над Землею Летели, покрытые мглою. С Земли их никто не увидел , Но доброго злой не обидел, В тот час как они увидали За далями новые дали.
Русский язык
Константин Бальмонт
Язык, великолепный наш язык. Речное и степное в нем раздолье, В нем клекоты орла и волчий рык, Напев, и звон, и ладан богомолья. В нем воркованье голубя весной, Взлет жаворонка к солнцу — выше, выше. Березовая роща. Свет сквозной. Небесный дождь, просыпанный по крыше. Журчание подземного ключа. Весенний луч, играющий по дверце. В нем Та, что приняла не взмах меча, А семь мечей в провидящее сердце. И снова ровный гул широких вод. Кукушка. У колодца молодицы. Зеленый луг. Веселый хоровод. Канун на небе. В черном — бег зарницы. Костер бродяг за лесом, на горе, Про Соловья-разбойника былины. «Ау!» в лесу. Светляк в ночной поре. В саду осеннем красный грозд рябины. Соха и серп с звенящею косой. Сто зим в зиме. Проворные салазки. Бежит савраска смирною рысцой. Летит рысак конем крылатой сказки. Пастуший рог. Жалейка до зари. Родимый дом. Тоска острее стали. Здесь хорошо. А там — смотри, смотри. Бежим. Летим. Уйдем. Туда. За дали. Чу, рог другой. В нем бешеный разгул. Ярит борзых и гончих доезжачий. Баю-баю. Мой милый. Ты уснул? Молюсь. Молись. Не вечно неудачи. Я снаряжу тебя в далекий путь. Из тесноты идут вразброд дороги. Как хорошо в чужих краях вздохнуть О нем — там, в синем — о родном пороге. Подснежник наш всегда прорвет свой снег. В размах грозы сцепляются зарницы. К Царь-граду не ходил ли наш Олег? Не звал ли в полночь нас полет Жар-птицы? И ты пойдешь дорогой Ермака, Пред недругом вскричишь: «Теснее, други!» Тебя потопит льдяная река, Но ты в века в ней выплывешь в кольчуге. Поняв, что речь речного серебра Не удержать в окованном вертепе, Пойдешь ты в путь дорогою Петра, Чтоб брызг морских добросить в лес и в степи. Гремучим сновиденьем наяву Ты мысль и мощь сольешь в едином хоре, Венчая полноводную Неву С Янтарным морем в вечном договоре. Ты клад найдешь, которого искал, Зальешь и запоешь умы и страны. Не твой ли он, колдующий Байкал, Где в озере под дном не спят вулканы? Добросил ты свой гулкий табор-стан, Свой говор златозвонкий, среброкрылый, До той черты, где Тихий океан Заворожил подсолнечные силы. Ты вскликнул: «Пушкин!» Вот он, светлый бог, Как радуга над нашим водоемом. Ты в черный час вместишься в малый вздох. Но Завтра — встанет! С молнией и громом!
Женщина с нами, когда мы рождаемся
Константин Бальмонт
Женщина — с нами, когда мы рождаемся, Женщина — с нами в последний наш час. Женщина — знамя, когда мы сражаемся, Женщина — радость раскрывшихся глаз. Первая наша влюбленность и счастье, В лучшем стремлении — первый привет. В битве за право — огонь соучастия, Женщина — музыка. Женщина — свет.
Благовест
Константин Бальмонт
Я ждал его с понятным нетерпеньем, Восторг святой в душе своей храня, И сквозь гармонию молитвенного пенья Он громом неба всколыхнул меня. Издревле благовест над Русскою землею Пророка голосом о небе нам вещал; Так солнца луч весеннею порою К расцвету путь природе освещал. К тебе, о Боже, к Твоему престолу, Где правда, Истина светлее наших слов, Я путь держу по Твоему глаголу, Что слышу я сквозь звон колоколов.
Старая песенка
Константин Бальмонт
— Mamma, mamma! perch’e lo dicesti? — Figlia, figlia! perch’e lo facesti? * Из неумирающих разговоров Жили в мире дочь и мать. «Где бы денег нам достать?» Говорила это дочь. А сама — темней, чем ночь. «Будь теперь я молода, Не спросила б я тогда. Я б сумела их достать…» Говорила это — мать. Так промолвила со зла. На минуту отошла. Но на целый вечер прочь, Прочь ушла куда-то дочь. «Дочка, дочка, — боже мой! — Что ты делаешь со мной?» Испугалась, плачет мать. Долго будет дочку ждать. Много времени прошло. Быстро ходит в мире Зло. Мать обмолвилась со зла. Дочь ей денег принесла. Помертвела, смотрит мать. «Хочешь деньги сосчитать?» — «Дочка, дочка, — боже мой! — Что ты сделала с собой?» «Ты сказала — я пошла». — «Я обмолвилась со зла». — «Ты обмолвилась, — а я Оступилась, мать моя».
Жизнь коротка и быстротечна
Константин Бальмонт
Жизнь коротка и быстротечна, И лишь литература вечна. Поэзия душа и вдохновенье, Для сердца сладкое томленье.
Норвежская девушка
Константин Бальмонт
Очи твои, голубые и чистые — Слиянье небесной лазури с изменчивым блеском волны; Пряди волос золотистые Нежнее, чем нить паутины в сиянье вечерней Луны. Вся ты — намек, вся ты — сказка прекрасная, Ты — отблеск зарницы, ты — отзвук загадочной песни без слов; Светлая, девственно-ясная, Вакханка с душою весталки, цветок под покровом снегов.
Нить Ариадны
Константин Бальмонт
Меж прошлым и будущим нить Я тку неустанной проворной рукою: Хочу для грядущих столетий покорно и честно служить Борьбой, и трудом, и тоскою,— Тоскою о том, чего нет, Что дремлет пока, как цветок под водою, О том, что когда-то проснется чрез многие тысячи лет, Чтоб вспыхнуть падучей звездою. Есть много не сказанных слов, И много созданий, не созданных ныне,— Их столько же, сколько песчинок среди бесконечных песков, В немой Аравийской пустыне.
Немолчные хвалы
Константин Бальмонт
Можно петь немолчные хвалы, Говоря всегда одно и то же. Я люблю провалы горной мглы, Где кричат голодные орлы, Узкий путь, что с каждым мигом строже — Выше, выше мчит узор скалы. Но на свете мне всего дороже — Радость вечно петь Тебе хвалы, Милосердный Боже!
Немая тень
Константин Бальмонт
Немая тень среди чужих теней, Я знал тебя, но ты не улыбалась, — И, стройная, едва-едва склонялась Под бременем навек ушедших дней, — Как лилия, смущённая волною, Склонённая над зеркалом реки, — Как лебедь, ослеплённый белизною И полный удивленья и тоски.
Небесная роса
Константин Бальмонт
День погас, и ночь пришла. В черной тьме душа светла. В смерти жизнь, и тает смерть. Неба гаснущая твердь Новой вспыхнула красой Там серебряной росой, В самой смерти жизнь любя, Ночь усыпала себя. Ходят Ангелы во мгле, Слезы счастья шлют земле, Славят светлого Творца, Любят, любят без конца.
Млечный Путь
Константин Бальмонт
Месяца не видно. Светит Млечный Путь. Голову седую свесивши на грудь, Спит ямщик усталый. Кони чуть идут. Звёзды меж собою разговор ведут. Звёзды золотые блещут без конца. Звёзды прославляют Господа Творца. «Господи», спросонок прошептал ямщик, И, крестясь, зевает, и опять поник. И опять склонил он голову на грудь. И скрипят полозья. Убегает путь.