Колос велеса
Закрученный колос, в честь бога Велеса, Висит украшеньем в избе, над окном. На небе осеннем густеет завеса, И Ночь в двосчасьи длиннеет пред Днем. В том суточном нощно-денном двоевластьи На убыль пошли чарования Дня. И в Небе Велес, в этом зримом ненастьи, Стада облаков умножает, гоня. Но колос закручен. Кружение года Уводит Велеса. Он в Небо ушел. Он скрутит там тучи. Яснеет погода. Вот, предки дохнули над мирностью сел. Уж лед на реках не вполне достоверен, Снега покрываются настом в ночах. Ход Ночи и Дня в полноте равномерен, Вновь сдвинут, — у Дня больше света в очах. Тот свет отразится в подснежнике скоро, Закрученный колос раскрутится вновь. Бог нового хочет земного убора, На выгон, к Велесу, земная любовь!
Похожие по настроению
Урожай
Алексей Кольцов
Красным полымем Заря вспыхнула; По лицу земли Туман стелется; Разгорелся день Огнем солнечным, Подобрал туман Выше темя гор; Нагустил его В тучу черную; Туча черная Понахмурилась, Понахмурилась, Что задумалась, Словно вспомнила Свою родину… Понесут ее Ветры буйные Во все стороны Света белого. Ополчается Громом-бурею, Огнем-молнией, Дугой-радугой; Ополчилася И расширилась, И ударила, И пролилася Слезой крупною — Проливным дождем На земную грудь, На широкую. И с горы небес Глядит солнышко, Напилась воды Земля досыта; На поля, сады, На зеленые Люди сельские Не насмотрятся. Люди сельские Божьей милости Ждали с трепетом И молитвою; Заодно с весной Пробуждаются Их заветные Думы мирные. Дума первая: Хлеб из закрома Насыпать в мешки, Убирать воза; А вторая их Была думушка: Из села гужом В пору выехать. Третью думушку Как задумали,— Богу-господу Помолилися. Чем свет по полю Все разъехались — И пошли гулять Друг за дружкою, Горстью полною Хлеб раскидывать; И давай пахать Землю плугами, Да кривой сохой Перепахивать, Бороны зубьем Порасчесывать. Посмотрю пойду, Полюбуюся, Что послал господь За труды людям: Выше пояса Рожь зернистая Дремит колосом Почти до земи, Словно божий гость, На все стороны Дню веселому Улыбается. Ветерок по ней Плывет, лоснится, Золотой волной Разбегается. Люди семьями Принялися жать, Косить под корень Рожь высокую. В копны частые Снопы сложены; От возов всю ночь Скрыпит музыка. На гумнах везде, Как князья, скирды Широко сидят, Подняв головы. Видит солнышко — Жатва кончена: Холодней оно Пошло к осени; Но жарка свеча Поселянина Пред иконою Божьей матери.
Зимний голос
Иван Коневской
О старость могучая круглого года, Тебя я приветствую вновь. Я юн, как мечта, и я стар, как природа, Хранитель событий и снов. Так радостно осени ветры свистали, Носясь по жнивьям, зеленям, И столько безумных дождей наметали, Рыдая по сгубленным дням. Великому жизнь обреклась запустенью, И ждал обездоленный мир: Ужели же смерти не минуть растенью, И край навсегда уже сир? И ветры с неведомых стран налетели Под вечер промокшего дня, И росы хрустальные к утру осели, Таинственный холод храня. Так славлю я снова священные зимы. Пусть греются зерна, что грезят в земле, И мыслей посев дальновидный, озимый, Медлительно всходит в челе!
Колос
Константин Бальмонт
Рек Атлант: «Пшеничный колос — дар Венеры, как пчела, С высоты Звезды Вечерней власть Звезды их принесла». Дар блистательной Венеры — нежный хлеб и желтый мед. И колосья золотятся, и в лугах пчела поет. В пышноцветной Атлантиде, меж садов и пирамид, Слышу я, пшеничный колос, там в веках, в веках шумит. Вижу я равнины Майи, и Халдейские поля, Ширь предгорий Мексиканских, Перу, дышит вся Земля. Там пшеничные колосья, тяжелея, смотрят вниз, Там агавы змейно светят, желтый светится маис. И они даны, быть может, нам небесной вышиной, Но ржаной, ржаной наш колос — достоверно он земной. Наш земной, и мой родной он, шелестящий в тишине, Между Северных селений без конца поющий мне. О Славянской нашей доле, что не красочна в веках, Но раздольна, и хрустальна в непочатых родниках. О Славянской нашей думе, что идет со дна души, И поет, как этот колос, в храме Воздуха, в тиши. В бесконечных, ровных, скорбных предрешениях судеб, Темных, да, как клад подземный, нужных нам, как черный хлеб. Нужных нам, как шелестящий колос, колос наш ржаной. Чтобы мир не расставался с тайной чарой, нам родной.
Воззвание к Перуну
Константин Бальмонт
Уж льды в реках прошли, Звеня в скопленьи тесном, Уж молнии цвели На Дереве небесном А дерево росло, Во славу Человека, С ветвей своих, светло, Роняя медь и млеко. Роняя чудо-сны, Основу песнопенья, С воздушной вышины Лучистые каменья. Исполни же теперь, Перун, слова обета, Раскрой в темницах дверь, И выпусти мне лето Скорей, скорей, Перун, Что должно, то исполни, И дай мне звоны струн, И дай цветы из молнии!
Велес
Константин Бальмонт
Волос, Белес, бог пышных стад, Бог изумрудностей в Апреле, Прими не грозовой раскат, Текучесть льющихся рулад Моей пастушеской свирели. Бог мирных дней. Белее, Волос, Уж в наших долах отшумели Игранья первых громких гроз, И стебли светлые овес Поит росой под звук свирели. Бог нежных трав, Волос, Белее, Ты кроткий друг забав при деле, Ты пращур мой, ты дух чудес. Ты дед Баяна. Чу, как лес Поет под звук моей свирели. Бог сочных трав, Велес, Волос, Твои луга не оскудели, Звенит и светит сенокос, Чу, сколько песен понеслось В ответ на зов моей свирели. Бог тучных нив. Волос, Велес, В честь бога — жатвы подоспели, И меж снопами, в честь Небес, Куст ржи завитый не исчез, Закрут воскрес, под звук свирели. Чу, колокольчики звенят, Нежней, чем гомон птиц в Апреле, Стада идут с возами в ряд, Волос, Велес, бог пышных стад, Год спет. Домой, под зов свирели.
Дионисии
Максимилиан Александрович Волошин
Я землю пробегал, ища былых богов… Она одета всё тем же туманом сказочным, Откуда родились божественные лики. На прогибах холмов еще приносит осень Гроздь вескую — серпу и хмельную — точилу. Но виноградари, бредущие устало, Склонивши головы однообразным кругом, Ступая тяжело по плантажу, по грязи, Нерадостно ведут, согбенные под ношей, От виноградника к точилу колесницу Сбора — безмолвную и вялую. Амфора в их руках безрадостна, как урна. Напрасно стонет жом, напрасно брызжут грозди Под голою пятой: никто не славит в танце Ни пыла радости, ни смеха своей любви. И я не вижу больше красной и сильной руки, Поднявшей в исступленьи, как в древней оргии, Корзину алую и обагренный серп, Ни бога, ведущего смеющуюся ярость Торсов обнявшихся и влажных потом грудий, Который — вечно стройный юношеским телом — Высоким тирсом правит воскресшим празднеством. И, гроздь держа у губ, у плющ у бедр, кидает Шишки сосновые и клики призывные В разнузданные толпы и мешает В смятеньи радостном, ликующем и звонком Хмельных Силенов с окровавленными Менадами. Как гулкий тамбурин из жесткой кожи с медью, Еще рокочет ветр в глубоких чащах леса. Он бродит, подвывает и потягивается, И кажется, когда прислушаешься к звукам Таинственным, глухим, и вкрадчивым, и диким Средь рыжего великолепья осенних рощ, Которые он рвет то зубом, то когтями, — Что слышишь тигров, влекущих колесницу Неистового бога, чей сон насыщен духом Великолепных бедр, вздувавшихся под ним, И он, вытягиваясь, чувствовал дыханье Горячее простершегося зверя Среди пахучих трав, где до утра Покоился их сон — и божий, и звериный.
Другие стихи этого автора
Всего: 993В прозрачных пространствах Эфира
Константин Бальмонт
В прозрачных пространствах Эфира, Над сумраком дольнего мира, Над шумом забытой метели, Два светлые духа летели. Они от земли удалялись, И звездам чуть слышно смеялись, И с Неба они увидали За далями новые дали. И стихли они понемногу, Стремясь к неизменному Богу, И слышали новое эхо Иного чуть слышного смеха. С Земли их никто не приметил, Но сумрак вечерний был светел, В тот час как они над Землею Летели, покрытые мглою. С Земли их никто не увидел , Но доброго злой не обидел, В тот час как они увидали За далями новые дали.
Русский язык
Константин Бальмонт
Язык, великолепный наш язык. Речное и степное в нем раздолье, В нем клекоты орла и волчий рык, Напев, и звон, и ладан богомолья. В нем воркованье голубя весной, Взлет жаворонка к солнцу — выше, выше. Березовая роща. Свет сквозной. Небесный дождь, просыпанный по крыше. Журчание подземного ключа. Весенний луч, играющий по дверце. В нем Та, что приняла не взмах меча, А семь мечей в провидящее сердце. И снова ровный гул широких вод. Кукушка. У колодца молодицы. Зеленый луг. Веселый хоровод. Канун на небе. В черном — бег зарницы. Костер бродяг за лесом, на горе, Про Соловья-разбойника былины. «Ау!» в лесу. Светляк в ночной поре. В саду осеннем красный грозд рябины. Соха и серп с звенящею косой. Сто зим в зиме. Проворные салазки. Бежит савраска смирною рысцой. Летит рысак конем крылатой сказки. Пастуший рог. Жалейка до зари. Родимый дом. Тоска острее стали. Здесь хорошо. А там — смотри, смотри. Бежим. Летим. Уйдем. Туда. За дали. Чу, рог другой. В нем бешеный разгул. Ярит борзых и гончих доезжачий. Баю-баю. Мой милый. Ты уснул? Молюсь. Молись. Не вечно неудачи. Я снаряжу тебя в далекий путь. Из тесноты идут вразброд дороги. Как хорошо в чужих краях вздохнуть О нем — там, в синем — о родном пороге. Подснежник наш всегда прорвет свой снег. В размах грозы сцепляются зарницы. К Царь-граду не ходил ли наш Олег? Не звал ли в полночь нас полет Жар-птицы? И ты пойдешь дорогой Ермака, Пред недругом вскричишь: «Теснее, други!» Тебя потопит льдяная река, Но ты в века в ней выплывешь в кольчуге. Поняв, что речь речного серебра Не удержать в окованном вертепе, Пойдешь ты в путь дорогою Петра, Чтоб брызг морских добросить в лес и в степи. Гремучим сновиденьем наяву Ты мысль и мощь сольешь в едином хоре, Венчая полноводную Неву С Янтарным морем в вечном договоре. Ты клад найдешь, которого искал, Зальешь и запоешь умы и страны. Не твой ли он, колдующий Байкал, Где в озере под дном не спят вулканы? Добросил ты свой гулкий табор-стан, Свой говор златозвонкий, среброкрылый, До той черты, где Тихий океан Заворожил подсолнечные силы. Ты вскликнул: «Пушкин!» Вот он, светлый бог, Как радуга над нашим водоемом. Ты в черный час вместишься в малый вздох. Но Завтра — встанет! С молнией и громом!
Женщина с нами, когда мы рождаемся
Константин Бальмонт
Женщина — с нами, когда мы рождаемся, Женщина — с нами в последний наш час. Женщина — знамя, когда мы сражаемся, Женщина — радость раскрывшихся глаз. Первая наша влюбленность и счастье, В лучшем стремлении — первый привет. В битве за право — огонь соучастия, Женщина — музыка. Женщина — свет.
Благовест
Константин Бальмонт
Я ждал его с понятным нетерпеньем, Восторг святой в душе своей храня, И сквозь гармонию молитвенного пенья Он громом неба всколыхнул меня. Издревле благовест над Русскою землею Пророка голосом о небе нам вещал; Так солнца луч весеннею порою К расцвету путь природе освещал. К тебе, о Боже, к Твоему престолу, Где правда, Истина светлее наших слов, Я путь держу по Твоему глаголу, Что слышу я сквозь звон колоколов.
Старая песенка
Константин Бальмонт
— Mamma, mamma! perch’e lo dicesti? — Figlia, figlia! perch’e lo facesti? * Из неумирающих разговоров Жили в мире дочь и мать. «Где бы денег нам достать?» Говорила это дочь. А сама — темней, чем ночь. «Будь теперь я молода, Не спросила б я тогда. Я б сумела их достать…» Говорила это — мать. Так промолвила со зла. На минуту отошла. Но на целый вечер прочь, Прочь ушла куда-то дочь. «Дочка, дочка, — боже мой! — Что ты делаешь со мной?» Испугалась, плачет мать. Долго будет дочку ждать. Много времени прошло. Быстро ходит в мире Зло. Мать обмолвилась со зла. Дочь ей денег принесла. Помертвела, смотрит мать. «Хочешь деньги сосчитать?» — «Дочка, дочка, — боже мой! — Что ты сделала с собой?» «Ты сказала — я пошла». — «Я обмолвилась со зла». — «Ты обмолвилась, — а я Оступилась, мать моя».
Жизнь коротка и быстротечна
Константин Бальмонт
Жизнь коротка и быстротечна, И лишь литература вечна. Поэзия душа и вдохновенье, Для сердца сладкое томленье.
Норвежская девушка
Константин Бальмонт
Очи твои, голубые и чистые — Слиянье небесной лазури с изменчивым блеском волны; Пряди волос золотистые Нежнее, чем нить паутины в сиянье вечерней Луны. Вся ты — намек, вся ты — сказка прекрасная, Ты — отблеск зарницы, ты — отзвук загадочной песни без слов; Светлая, девственно-ясная, Вакханка с душою весталки, цветок под покровом снегов.
Нить Ариадны
Константин Бальмонт
Меж прошлым и будущим нить Я тку неустанной проворной рукою: Хочу для грядущих столетий покорно и честно служить Борьбой, и трудом, и тоскою,— Тоскою о том, чего нет, Что дремлет пока, как цветок под водою, О том, что когда-то проснется чрез многие тысячи лет, Чтоб вспыхнуть падучей звездою. Есть много не сказанных слов, И много созданий, не созданных ныне,— Их столько же, сколько песчинок среди бесконечных песков, В немой Аравийской пустыне.
Немолчные хвалы
Константин Бальмонт
Можно петь немолчные хвалы, Говоря всегда одно и то же. Я люблю провалы горной мглы, Где кричат голодные орлы, Узкий путь, что с каждым мигом строже — Выше, выше мчит узор скалы. Но на свете мне всего дороже — Радость вечно петь Тебе хвалы, Милосердный Боже!
Немая тень
Константин Бальмонт
Немая тень среди чужих теней, Я знал тебя, но ты не улыбалась, — И, стройная, едва-едва склонялась Под бременем навек ушедших дней, — Как лилия, смущённая волною, Склонённая над зеркалом реки, — Как лебедь, ослеплённый белизною И полный удивленья и тоски.
Небесная роса
Константин Бальмонт
День погас, и ночь пришла. В черной тьме душа светла. В смерти жизнь, и тает смерть. Неба гаснущая твердь Новой вспыхнула красой Там серебряной росой, В самой смерти жизнь любя, Ночь усыпала себя. Ходят Ангелы во мгле, Слезы счастья шлют земле, Славят светлого Творца, Любят, любят без конца.
Млечный Путь
Константин Бальмонт
Месяца не видно. Светит Млечный Путь. Голову седую свесивши на грудь, Спит ямщик усталый. Кони чуть идут. Звёзды меж собою разговор ведут. Звёзды золотые блещут без конца. Звёзды прославляют Господа Творца. «Господи», спросонок прошептал ямщик, И, крестясь, зевает, и опять поник. И опять склонил он голову на грудь. И скрипят полозья. Убегает путь.