Венгерский лес

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Как сердцу сладостно любить
Тебя, мой друг прелестный,
И здесь, в лесу дремучем, жить
С тобой — в тиши безвестной!

Как ни красен наш Киев-град
С его Днепром-рекою,
Но я, мой друг, скитаться рад
В степях один с тобою;

С тобой любовь везде манит,
Повсюду радость встретит,
Ярчее солнышко горит,
Яснее месяц светит.

Покинул я, пленен твоей
Девичьей красотою,
Край милый родины моей
С приветливой семьею;

Я бросил шум кровавых сеч,
И славу жизни ратной,
И верного коня, и меч,
И шлем, и щит булатный,

И стрелы меткие мои,
И почести княжие
За кудри русые твои,
За очи голубые.

Но то волнует дух тоской,
Что ты, родясь княжною,
Простилась с негой золотой,
Простясь с родной страною.

Ах! прежде в тереме своем
Ты жизнью лишь играла;
Теперь под бедным шалашом
Кручину здесь узнала.

Бывало, в струны душу льешь,
Их звоном всех пленяешь;
Теперь волну и лен прядешь,
И хрупкий лист сбираешь.

И, жертвой гневного отца,
В чужбине, в тяжкой доле,
Ты здесь подругой беглеца,
Ты здесь не можешь боле

Себя, как прежде, наряжать
Узорчатой парчою
И грудь прелестную скрывать
Под дымчатой фатою.

Не для тебя, мой милый друг,
И шелк, и бархат нежный;
Не вьется радужный жемчуг
Вкруг шеи белоснежной».

— «О милый, милый! для чего,
Крушась моей судьбою,
Ты ясность сердца моего
Мрачишь своей тоскою?

Увяла б в светлых теремах
Моя без цвета младость;
А здесь с тобой, в чужих лесах,
Нашла любовь и радость;

И ты любил не жемчуги,
Не камни дорогие,
А кудри русые мои
И очи голубые».

Так на дунайских берегах,
От родины далеко,
В дремучих Венгрии лесах,
Гоним судьбой жестокой,

Скитался витязь молодой
С подругою прекрасной, —
И дал край дикий и чужой
Приют им безопасный.

Вотще разгневанный отец
Погони посылает;
Их сочетал святый венец;
Их темный лес скрывает.

Остан забыл, узнав ее,
И славу, и свободу;
Он ею жил, он за нее
Прошел бы огнь и воду;

Ах! за нее он борьбе с судьбой
На что он не решится?
Он с ней пылающей душой
К прекрасному стремится.

Она отрадою в бедах,
Всех чувств и дум виною,
Его надеждой в небесах
И радостью земною.

И, чувством счастлива своим,
В восторгах сердца тая,
Веледа в бедной доле с ним
Нашла утехи рая;

Но что-то мрачное порой
Останов дух смущает,
И что-то дивною тоской
Взор ясный затмевает;

Какой-то думой угнетен,
Таится он от милой
И будто гонит грозный сон
Из памяти унылой.

И тайный страх расстаться с ней
Невольно в грудь теснится;
Он ловит звук ее речей,
Глядит — не наглядится,

И грусть свою, и тайный страх
В молчаньи скрыв тяжелом,
С слезами часто на глазах,
Твердит ей о веселом;

То вдруг задумчивый вздохнет,
То вдруг с улыбкой взглянет;
Но сердце сердцу весть дает;
И кто любовь обманет?

Печалью друга день и ночь
Веледа волновалась;
Всё усладить, всему помочь
Надежда ей мечталась.

Как бури сердца отгадать
Безоблачной душою?
Остану можно ль тосковать,
Когда Остан со мною?

И мнила: как он ни таит
Тоски своей причину,
Любовь моя развеселит
Останову кручину.

Чуть в думы милый погружен, —
Она их разгоняет
Бесценной лаской тех имен,
Что сердце вымышляет, —

И блеск дает красе своей
Нарядами простыми,
И шелку золотых кудрей
Цветками полевыми.

Когда ж в приютный уголок
Уж темный вечер сходит,
Она, вздув яркий огонек,
Беседу с ним заводит.

И быль родимой старины
Рассказы оживляла;
Могучих прадедов войны
С их славой вспоминала,

Иль юной пленницы тоску,
И половцев набеги,
И Киев-град, и Днепр-реку,
И роскошь мирной неги;

То песни родины святой
Она ему певала;
То молча к груди молодой
Со вздохом прижимала.

Но с детской нежностью она
Как друга ни ласкает, —
Печалью всё душа полна,
Ничто не услаждает;

Напрасно всё, и с каждым днем
Его страшнее думы;
Сидит с нахмуренным челом,
Задумчивый, угрюмый;

О странном вдруг заговорит,
Бледнея, запинаясь;
Промолвит слово — и молчит,
Невольно содрогаясь.

И уж на ту, кем он пленен,
Едва возводит очи;
И в темном лесе бродит он
С зари до темной ночи.

Раз смерклось, а Остана нет, —
И бедная подруга,
В раздумье, подгорюнясь, ждет
Тоскующего друга, —

И вне себя Остан вбежал,
Пот градом, дыбом волос,
Взор дикий ужасом сверкал,
Дрожащий замер голос.

«Он здесь, он здесь!» — «Кто, милый, кто?»
— «Он в ночь придет за мною,
Он мертвым пал; страшись его!»
— «О, друг мой! что с тобою?»

— «Луна и кровь!» — «Чья, милый, чья?
Ах! страшными мечтами
Почто измучил ты себя?
Хранитель-ангел с нами!

Какая кровь? удары чьи?
За что? скажи! какие?»
— «За кудри русые твои,
За очи голубые!»

И что придумать, что начать
С тех пор она не знала, —
Лишь только пресвятую мать
За друга умоляла.

И на младых ее щеках
Уже не рдеют розы;
Не видно радости в очах, —
И льются, льются слезы.

Всё то, чем сердце билось в ней,
Что душу оживляло,
Исчезло всё — и светлых дней
Как будто не бывало.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Туманный небосклон яснел,
Улегся вихрь летучий,
Лишь гром едали еще гремел,
И, рассекая тучи,

Вилася молния змеей;
Дождь не шумел; пылает
Заря огнистой полосой,
И блеск свой отражает

На темно-оизых облаках
Румяною струею,
И тучи зыблются в волнах
Багровою грядою.

Но вечер бурный догорел,
Лишь зарево алеет;
Уж бор зеленый потемнел,
Уж ночь прохладой веет;

Дыханье свежих ветерков
Несет с полей росистых
И нежный аромат цветов,
И запах трав душистых;

И по холмам уже горят
Огни сторожевые;
И скалы мшистые стоят,
Как призраки ночные.

Остан, давно забытый сном
И мучимый тоскою,
Сидел на берегу крутом
С подругой молодою;

Невольно всё его страшит,
Всё в ужас дух приводит;
На свод небес она глядит,
Он вдаль, где сумрак бродит;

И будто тайны вещий глас
Ему напоминает,
Что к сердцу он в последний раз
Веледу прижимает.

Но вот и полночь уж близка,
Сгустился мрак в долинах,
В дремоте катится река,
Сон мертвый на равнинах, —

Лишь там далеко за рекой
Зарница всё мелькает,
Лишь тихий шорох чуть порой
По рощам пробегает.

Но вот блеснул сребристый луч,
Проник и в лес, и в волны, —
И над дубравой из-за туч
Выходит месяц полный.

«О месяц, месяц, не свети!
Померкни, месяц ясный!»
— «Зачем же меркнуть? друг, взгляни,
Как, светлый и прекрасный,

Теперь спешит он разгонять
Мрак ночи я туманы
И блеск таинственный бросать
На сонные поляны!

Взгляни, как он с высот небес
В струях реки играет,
И нивы мирные, и лес,
И дол осеребряет!»

— «Ты помнишь ночь, как ты со мной
Из терема бежала?
Он так светил!» — «О милый мой!
И я о том мечтала.

Я помню: он тогда сиял
Так радостно над нами,
И путь к венцу нам озарял
Блестящими лучами».

— «Творец, ты знаешь всё!.. Прости!..
Увы! в тот час ужасный!..
О месяц, месяц, не свети!
Померкни, месяц ясный!»

И кинул он потухший взор
С утесистой стремнины
На светлую реку, на бор,
На тихие долины!

Но не красу их очи зрят;
В нем чувства дух смущают:
Там звуки чудные страшат,
Тут призраки летают,

То с тяжким стоном и глухим
Волна ночная плещет,
То меч кровавый перед ним
В дыму прозрачном блещет.

Нет, нет! Остан не победит
Души своей тревоги, —
Встает, с Веледою опешит
Скорей под кров убогий;

Идут, поля в глубоком сне,
Ничто не колыхнется,
Лишь гул шагов их в тишине
За ними вслед несется;

Глухая полночь; всё вокруг
При месяце яснеет;
Чета проходит лес… и вдруг
От страха цепенеет.

Неведомый в глуши лесной
Пришлец их ожидает;
Но мрачный лик под пеленой
От них пришлец скрывает;

И в свете лунном пелена
Белеет гробовая,
И кровь струей на ней видна,
Знать, тайно пролитая;

И пред четою он стоял
Недвижен и безмолвный;
Остану только указал
Рукой на месяц полный.

И тот, как громом поражен,
Хотел бы в землю скрыться;
Не мог обнять Веледы он,
Не мог перекреститься;

А что ж с Веледой? Ах! Она
К Остану припадает;
Душа в ней ужасом полна;
В ней сердце замирает;

Но страждет друг, — и страсть сильней;
Прочь ужас, прочь смятенье!
Веледа робкая смелей
Глядит на привиденье:

«О! кто же ты, пришлец ночной,
Могилы хладной житель?
Как расступилась над тобой
Подземная обитель?

Что к нам могло тебя привесть?
Что страждущих тревожишь?
Откуда ты? какую весть
Загробную приносишь?»

На те слова главой оно
Задумчиво качнуло —
Пошевелилось полотно, —
Под полотном вздохнуло, —

И томный голос пророптал,
В слух тихо проникая:
«Мой час настал, мой цвет увял;
Я жертва гробовая!

Но если кто перекрестит
Меня тремя крестами, —
Опять, приняв мой прежний вид,
Предстану я пред вами».

И вдруг чудесная далась
Тогда Веледе сила, —
И мертвеца вот в первый раз
Она перекрестила, —

И взвыл мертвец, — и в дым густой
Облекся весь, и рделся,
Как уголь красный; кровь струей, —
И саван загорелся.

Крестит в другой раз, — пелена
Спадает, блещут очи,
Как два блуждающих огня
Во тме осенней ночи;

И смерть лицо его мрачит;
Уж страх владеет ею,
Чуть дышит; в третий раз крестит —
И брат родной пред нею:

«Извед! Извед! родной мой брат!
О детства спутник милый,
Останов друг! увы! ты взят
Безвременной могилой».

И взор мертвец палящий свой
На витязя бросает:
«Остан — твой муж — убийца мой, —
Веледе он вещает, —

И знает то одна луна
С днепровскими волнами;
Но кровь Изведова страшна, —
И божий суд над нами!»

И что с преступником сбылось,
То в мраке ночь сокрыла;
Следов жилища не нашлось,
Явилась вдруг могила. —

И страшная о лесе том
Молва везде несется;
И голос дровосека в нем
С тех пор не раздается.

И как вечерний час пробьет
И в сумрак бор оденет,
Ни пеший мимо не пройдет,
Ни конный не проедет!

Когда ж повсюду тишина
И мертвое молчанье
И полуночная луна
Льет томное сиянье,

Из тесной кельи гробовой
Тень бледная выходит
И грустно, в час урочный свой,
В лесу дремучем бродит,

Луны в мерцающих лучах
Под соснами мелькает, —
И вой могильный на скалах
Протяжно умирает.

И с тех же пор, в лесной глуши,
В пещере, близ Дуная,
Жить начала в святой тиши
Отшельница младая.

И там пред ранней ли зарей
Чуть брезжит над холмами,
Иль свод небес в красе ночной
Усеян весь звездами, —

Она в молитве и в слезах
И пламенной душою
Летит к тому, кто в небесах
Отцом нам и судьею.

В пещере той пять целых лет
Отшельница молилась;
Но раз ее в пещере нет;
Куда, не знают, скрылась…

Лишь слух прошел по деревням, —
Соседи прибежали,
Пошли за нею по следам,
Искали, не рыскали;

Пришли и в лес, как ни страшна
Останова могила, —
И на могиле той она
Жизнь юную сложила.

И в вечном сне она цвела, —
Те ж прелести младые,
И к небу очи подняла,
Как небо голубые,

И кудри русые волной,
Развившися, лежали
И грудь невинную собой
Стыдливо одевали;

Вся в белых розах; на устах
С улыбкою небесной;
И крест сияющий в руках,
Кем данный, неизвестно.

И был тот день благих небес
С виновным примиренья.
Уж не страшит дремучий лес;
Уж нет там привиденья;

Опять, как прежде, всё цветет;
Стал весел бор унылый,
И сладко соловей поет
Над тихою могилой;

И звезды только что блеснут
Приветными огнями, —
Девицы сельские идут
К ней с свежими цветами.