Видок печальный, дух изгнанья…

Видок печальный, дух изгнанья, Коптел над «Северной пчелой», И лучших дней воспоминанья Пред ним теснилися толпой, Когда он слыл в всеобщем мненье Учеником Карамзина И в том не ведала сомненья Его блаженная душа. Теперь же ученик унылый Унижен до рабов его, И много, много… и всего Припомнить не имел он силы. В литературе он блуждал Давно без цели и приюта; Вослед за годом год бежал, Как за минутою минута, Однообразной чередой. Ничтожной властвуя «Пчелой», Он клеветал без наслажденья, Нигде искусству своему Он не встречал сопротивленья — И врать наскучило ему. И непротертыми глазами На «Сын Отечества» взирал, Масальский прозой и стихами Пред ним, как жемчугом, блистал. А Кукольник, палач банкротов, С пивною кружкою в руке, Ревел — а хищный Брант и Зотов, За ним следя невдалеке, Его с почтеньем поддержали. И Феба пьяные сыны Среди пустынной тишины Его в харчевню провожали. И дик, и грязен был журнал, Как переполненный подвал… Но мой Фиглярин облил супом Творенья друга своего, И на челе его преглупом Не отразилось ничего. И вот пред ним иные мненья В иных обертках зацвели: То «Библиотеку для чтенья» Ему от Греча принесли. Счастливейший журнал земли! Какие дивные рассказы Брамбеус по свету пустил И в «Библиотеку» вклеил. Стихи блестящи, как алмазы, И не рецензию, а брань Глаголет всякая гортань. Но, кроме зависти холодной, Журнала блеск не возбудил В душе Фиглярина бесплодной Ни новых чувств, ни новых сил. Всего, что пред собой он видел, Боялся он, всё ненавидел. 1856 или 1857