С четырех сторон чаши
Нежным баловнем мамаши То большиться, то шалить… И рассеянно из чаши Пену пить, а влагу лить… Сил и дней гордясь избытком, Мимоходом, на лету Хмельно-розовым напитком Усыплять свою мечту. Увидав, что невозможно Ни вернуться, ни забыть… Пить поспешно, пить тревожно, Рядом с сыном, может быть, Под наплывом лет согнуться, Но, забыв и вкус вина… По привычке всё тянуться К чаше, выпитой до дна.
Похожие по настроению
Ровеснику (редакция)
Алексей Кольцов
Клянусь, когда-нибудь ты, друг, Волшебнице коварной Открыл души своей недуг С неразделимой тайной. И верно, верно, думал ты С той девой съединиться И с ней в обьятьях красоты Любовию упиться. Она ж, неверная тебя, Любила… но коварно; Обман и прелести любя, Забыла своенравно. Отмсти ж и ты! Забудь её, Когда она не любит, Пусть сердце юное твоё Изменницу забудет… Смотри, мой друг, как всё кругом И весело, и мило; Тебе ж в несчастии твоём Всё мёртво и уныло. Внимай, как юноши поют И девы веселятся, Как радости сердечны пьют И как они резвятся. Лишь ты суров, угрюм и тих Меж юными друзьями; Лишь ты один глядишь на них Несветлыми очами… Невольник горести своей, Алкатель сладострастий! Забудь любовь, и плен сетей, И огненные страсти. Резвись; друзей в кругу простом Вновь вкусишь наслажденье И в сем бокале круговом Потопишь огорченье! Поверь, замена всех утрат — Вино: ты им целися. О наш ровесник, друг и брат, Будь счастлив, веселися!
Послание к друзьям моим А.О., Е.Э. и Т.Ф.
Аполлон Григорьев
В давно прошедшие века, «во время оно» Спасенье (traditur) сходило от Сиона… И сам я молод был и верил в благодать, Но наконец устал и веровать, и ждать, И если жду теперь от господа спасенья, Так разве в виде лишь огромного именья, И то, чтоб мог иметь и право я, и власть Хандрить и пьянствовать, избрать благую часть. Теперь, друзья мои, и рад бы, конечно, Хандрить и пьянствовать, пожалуй, даже вечно, Да бедность не велит… Как века сын прямой, С самолюбивою родился я душой. Мне в высшей степени бывает неприятно, Когда меня хандра случайно посетит, Услышать про себя: «Хандрит? Ну да! Хандрит!» Он «домотался», вероятно. Известно, отчего хандрит наш брат бедняк, Известно, пьянствуя, он заливает горе, Известно, пьяным всем нам по колено море. Но я б хотел хандрить не так, Хандрить прилично, благородно, И равнодушно, и свободно… Хандрить и пьянствовать! Ужель Одну ты видишь в жизни цель, Мне возразишь печально, строго Ты ci-devant социалист И беспощадный атеист, А ныне весь ушедший в бога, Ф(илипов) мой, кого на памяти моей Во Ржеве развратил премудрый поп Матвей. Хандрить и пьянствовать! Предвижу упреканья Я даже от тебя, души моей кумир, Полу(нрзб) полу-Шекспир, Распутства с гением слепое сочетанье. Хандрить и пьянствовать! Я знаю наперед, Что мне по Сенеке опровергать начнёт Евгений Э(дельсон) печальное ученье И сам для вашего напьётся наставленья…
Юношам
Аполлон Николаевич Майков
Будьте, юноши, скромнее! Что за пыл! Чуть стал живее Разговор — душа пиров — Вы и вспыхнули, как порох! Что за крайность в приговорах, Что за резкость голосов! И напиться не сумели! Чуть за стол — и охмелели, Чем и как — вам всё равно! Мудрый пьет с самосознаньем, И на свет, и обоняньем Оценяет он вино. Он, теряя тихо трезвость. Мысли блеск дает и резвость, Умиляется душой, И, владея страстью, гневом, Старцам мил, приятен девам И — доволен сам собой.
Мудрость
Денис Васильевич Давыдов
Мы недавно от печали, Лиза, я да Купидон, По бокалу осушали И просили Мудрость вон. «Детушки, поберегитесь! — Говорила Мудрость нам. — Пить не должно; воздержитесь: Этот сок опасен вам». «Бабушка! — сказал плутишка. — Твой совет законом мне. Я — послушливый мальчишка, Но… вот капелька тебе, — Выпей!»— Бабушка напрасно Отговаривалась пить. Как откажешь? Бог прекрасной Так искусен говорить. Выпила и нам твердила О воздержности в вине; Еще выпив, попросила, Что осталося на дне. И старушка зашаталась, Не нашедши больше слов; Зашатавшись, спотыкалась, Опираясь на Любовь.
Бокал
Евгений Абрамович Боратынский
Полный влагой искрометной, Зашипел ты, мой бокал! И покрыл туман приветный Твой озябнувший кристалл… Ты не встречен братьей шумной, Буйных оргий властелин,- Сластолюбец вольнодумный, Я сегодня пью один.Чем душа моя богата, Всё твое, о друг Аи! Ныне мысль моя не сжата И свободны сны мои; За струею вдохновенной Не рассеян данник твой Бестолково оживленной, Разногласною толпой.Мой восторг неосторожный Не обидит никого; Не откроет дружбе ложной Таин счастья моего; Не смутит глупцов ревнивых И торжественных невежд Излияньем горделивых Иль святых моих надежд!Вот теперь со мной беседуй, Своенравная струя! Упоенья проповедуй Иль отравы бытия; Сердцу милые преданья Благодатно оживи Или прошлые страданья Мне на память призови!О бокал уединенья! Не усилены тобой Пошлой жизни впечатленья, Словно чашей круговой; Плодородней, благородней, Дивной силой будишь ты Откровенья преисподней Иль небесные мечты.И один я пью отныне! Не в людском шуму пророк — В немотствующей пустыне Обретает свет высок! Не в бесплодном развлеченьи Общежительных страстей — В одиноком упоеньи Мгла падет с его очей!
Выпил чарку, выпил две
Федор Сологуб
Выпил чарку, выпил две, Зашумело в голове. Неотвязные печали Головами закачали. Снова чарочку винца, Три, четыре,- без конца. По колено стало море, Уползает к черту горе. Томно, тошно без вина. Что же думать? пей до дна. Всё тащи в кабак живее, Жизни скарба не жалея, К черту в пасть да на рога — Жизнь нам, что ли, дорога!
Кружка
Гавриил Романович Державин
Краса пирующих друзей, Забав и радостей подружка, Предстань пред нас, предстань скорей, Большая сребряная кружка! Давно уж нам в тебя пора Пивца налить И пить. Ура! ура! ура! Ты дщерь великого ковша, Которым предки наши пили; Веселье их была душа, В пирах они счастливо жили. И нам, как им, давно пора Счастливым быть И пить. Ура! ура! ура! Бывало, старики в вине Свое всё потопляли горе, Дралися храбро на войне: Ведь пьяным по колени море! Забыть и нам всю грусть пора, Отважным быть И пить. Ура! ура! ура! Бывало, дольше длился век, Когда диет не наблюдали; Был здрав и счастлив человек, Как только пили да гуляли. Давно гулять и нам пора, Здоровым быть И пить. Ура! ура! ура! Бывало, пляска, резвость, смех, В хмелю друг друга обнимают; Теперь наместо сих утех Жеманством, лаской угощают. Жеманство нам прогнать пора, Но просто жить И пить. Ура! ура! ура! В садах, бывало, средь прохлад И жены с нами куликают, А ныне клуб да маскарад И жен уж с нами разлучают. Французить нам престать пора, Но Русь любить И пить. Ура! ура! ура! Бывало — друга своего, Теперь карманы посещают; Где вист, да банк, да макао, На деньги дружбу там меняют. На карты нам плевать пора, А скромно жить И пить. Ура! ура! ура! О сладкий дружества союз, С гренками пивом пенна кружка! Где ты наш услаждаешь вкус, Мила там, весела пирушка. Пребудь ты к нам всегда добра: Мы станем жить И пить. Ура! ура! ура!
Пускай ты выпита другим…
Сергей Александрович Есенин
Пускай ты выпита другим, Но мне осталось, мне осталось Твоих волос стеклянный дым И глаз осенняя усталость. О возраст осени! Он мне Дороже юности и лета. Ты стала нравиться вдвойне Воображению поэта. Я сердцем никогда не лгу, И потому на голос чванства Бестрепетно сказать могу, Что я прощаюсь с хулиганством. Пора расстаться с озорной И непокорною отвагой. Уж сердце напилось иной, Кровь отрезвляющею брагой. И мне в окошко постучал Сентябрь багряной веткой ивы, Чтоб я готов был и встречал Его приход неприхотливый. Теперь со многим я мирюсь Без принужденья, без утраты. Иною кажется мне Русь, Иными — кладбища и хаты. Прозрачно я смотрю вокруг И вижу, там ли, здесь ли, где-то ль, Что ты одна, сестра и друг, Могла быть спутницей поэта. Что я одной тебе бы мог, Воспитываясь в постоянстве, Пропеть о сумерках дорог И уходящем хулиганстве.
В тихом сердце — едкий пепел
Владислав Ходасевич
В тихом сердце — едкий пепел, В темной чаше — тихий сон. Кто из темной чаши не пил, Если в сердце — едкий пепел, Если в чаше тихий сон? Все ж вина, что в темной чаше, Сладким зельем не зови. Жаждет смерти сердце наше, — Но, склонясь над общей чашей, Уст улыбкой не криви! Пей, да помни: в сердце — пепел, В чаше — долгий, долгий сон! Кто из темной чаши не пил, Если в сердце — тайный пепел, Если в чаше — тихий сон?
Пиала
Всеволод Рождественский
Ах, какая у меня пиала! Всем красавица бокастая взяла.На груди у ней — прохожий, дивись!- Две фаянсовые розы сплелись,И горячие ласкают струи Растопыренные пальцы мои.Мой зеленый чай прозрачен, как мед, В нем стоячая чаинка плывет,А на донышке — камыш и луна, Чтобы радость выпивалась до дна.Если в пиалу мою налить вино, Станет розовым, как небо, оно.Если горного ручья зачерпнуть — Будет весело усы окунуть.Если пенного плеснуть кумыса,- Заплетется вокруг сердца коса.А коль девушку захочешь забыть, Отодвинь ее, не надо пить!Потому что на фаянсе дна Захохочет над тобой она,И придется от сухой тоски Пиалу мою разбить в куски!
Другие стихи этого автора
Всего: 5428
Иннокентий Анненский
Девиз Таинственной похож На опрокинутое 8: Она - отраднейшая ложь Из всех, что мы в сознаньи носим. В кругу эмалевых минут Ее свершаются обеты, А в сумрак звездами блеснут Иль ветром полночи пропеты. Но где светил погасших лик Остановил для нас теченье, Там Бесконечность - только миг, Дробимый молнией мученья. В качестве загл. - математический знак бесконечности. В кругу эмалевых минут Имеется в виду эмалевый циферблат часов.
Братские могилы
Иннокентий Анненский
Волны тяжки и свинцовы, Кажет темным белый камень, И кует земле оковы Позабытый небом пламень.Облака повисли с высей, Помутнелы — ослабелы, Точно кисти в кипарисе Над могилой сизо-белы.Воздух мягкий, но без силы, Ели, мшистые каменья… Это — братские могилы, И полней уж нет забвенья.
Тоска белого камня
Иннокентий Анненский
Камни млеют в истоме, Люди залиты светом, Есть ли города летом Вид постыло-знакомей?В трафарете готовом Он — узор на посуде… И не все ли равно вам: Камни там или люди?Сбита в белые камни Нищетой бледнолицей, Эта одурь была мне Колыбелью-темницей.Коль она не мелькает Безотрадно и чадно, Так, давя вас, смыкает, И уходишь так жадноВ лиловатость отсветов С высей бледно-безбрежных На две цепи букетов Возле плит белоснежных.Так, устав от узора, Я мечтой замираю В белом глянце фарфора С ободочком по краю.
Там
Иннокентий Анненский
Ровно в полночь гонг унылый Свел их тени в черной зале, Где белел Эрот бескрылый Меж искусственных азалий.Там, качаяся, лампады Пламя трепетное лили, Душным ладаном услады Там кадили чаши лилий.Тварь единая живая Там тянула к брашну жало, Там отрава огневая В клубки медные бежала.На оскала смех застылый Тени ночи наползали, Бесконечный и унылый Длился ужин в черной зале.
Старые эстонки
Иннокентий Анненский
Из стихов кошмарной совестиЕсли ночи тюремны и глухи, Если сны паутинны и тонки, Так и знай, что уж близко старухи, Из-под Ревеля близко эстонки. Вот вошли,- приседают так строго, Не уйти мне от долгого плена, Их одежда темна и убога, И в котомке у каждой полено. Знаю, завтра от тягостной жути Буду сам на себя непохожим… Сколько раз я просил их: «Забудьте…» И читал их немое: «Не можем». Как земля, эти лица не скажут, Что в сердцах похоронено веры… Не глядят на меня — только вяжут Свой чулок бесконечный и серый. Но учтивы — столпились в сторонке… Да не бойся: присядь на кровати… Только тут не ошибка ль, эстонки? Есть куда же меня виноватей. Но пришли, так давайте калякать, Не часы ж, не умеем мы тикать. Может быть, вы хотели б поплакать? Так тихонько, неслышно… похныкать? Иль от ветру глаза ваши пухлы, Точно почки берез на могилах… Вы молчите, печальные куклы, Сыновей ваших… я ж не казнил их… Я, напротив, я очень жалел их, Прочитав в сердобольных газетах, Про себя я молился за смелых, И священник был в ярких глазетах. Затрясли головами эстонки. «Ты жалел их… На что ж твоя жалость, Если пальцы руки твоей тонки, И ни разу она не сжималась? Спите крепко, палач с палачихой! Улыбайтесь друг другу любовней! Ты ж, о нежный, ты кроткий, ты тихий, В целом мире тебя нет виновней! Добродетель… Твою добродетель Мы ослепли вязавши, а вяжем… Погоди — вот накопится петель, Так словечко придумаем, скажем…» Сон всегда отпускался мне скупо, И мои паутины так тонки… Но как это печально… и глупо… Неотвязные эти чухонки…
Старая шарманка
Иннокентий Анненский
Небо нас совсем свело с ума: То огнём, то снегом нас слепило, И, ощерясь, зверем отступила За апрель упрямая зима. Чуть на миг сомлеет в забытьи — Уж опять на брови шлем надвинут, И под наст ушедшие ручьи, Не допев, умолкнут и застынут. Но забыто прошлое давно, Шумен сад, а камень бел и гулок, И глядит раскрытое окно, Как трава одела закоулок. Лишь шарманку старую знобит, И она в закатном мленьи мая Всё никак не смелет злых обид, Цепкий вал кружа и нажимая. И никак, цепляясь, не поймёт Этот вал, что ни к чему работа, Что обида старости растёт На шипах от муки поворота. Но когда б и понял старый вал, Что такая им с шарманкой участь, Разве б петь, кружась, он перестал Оттого, что петь нельзя, не мучась?..
Сиреневая мгла
Иннокентий Анненский
Наша улица снегами залегла, По снегам бежит сиреневая мгла.Мимоходом только глянула в окно, И я понял, что люблю её давно.Я молил её, сиреневую мглу: «Погости-побудь со мной в моём углу,Не мою тоску ты давнюю развей, Поделись со мной, желанная, своей!»Но лишь издали услышал я в ответ: «Если любишь, так и сам отыщешь след.Где над омутом синеет тонкий лёд, Там часочек погощу я, кончив лёт,А у печки-то никто нас не видал… Только те мои, кто волен да удал».
Среди миров
Иннокентий Анненский
Среди миров, в мерцании светил Одной Звезды я повторяю имя… Не потому, чтоб я Ее любил, А потому, что я томлюсь с другими. И если мне сомненье тяжело, Я у Нее одной ищу ответа, Не потому, что от Нее светло, А потому, что с Ней не надо света.
Стальная цикада
Иннокентий Анненский
Я знал, что она вернется И будет со мной — Тоска. Звякнет и запахнется С дверью часовщика… Сердца стального трепет Со стрекотаньем крыл Сцепит и вновь расцепит Тот, кто ей дверь открыл… Жадным крылом цикады Нетерпеливо бьют: Счастью ль, что близко, рады, Муки ль конец зовут?.. Столько сказать им надо, Так далеко уйти… Розно, увы! цикада, Наши лежат пути. Здесь мы с тобой лишь чудо, Жить нам с тобою теперь Только минуту — покуда Не распахнулась дверь… Звякнет и запахнется, И будешь ты так далека… Молча сейчас вернется И будет со мной — Тоска.
Старая усадьба
Иннокентий Анненский
Сердце дома. Сердце радо. А чему? Тени дома? Тени сада? Не пойму.Сад старинный, всё осины — тощи, страх! Дом — руины… Тины, тины что в прудах…Что утрат-то!… Брат на брата… Что обид!… Прах и гнилость… Накренилось… А стоит…Чье жилище? Пепелище?… Угол чей? Мертвой нищей логовище без печей…Ну как встанет, ну как глянет из окна: «Взять не можешь, а тревожишь, старина!Ишь затейник! Ишь забавник! Что за прыть! Любит древних, любит давних ворошить…Не сфальшивишь, так иди уж: у меня Не в окошке, так из кошки два огня.Дам и брашна — волчьих ягод, белены… Только страшно — месяц за год у луны…Столько вышек, столько лестниц — двери нет… Встанет месяц, глянет месяц — где твой след?..»Тсс… ни слова… даль былого — но сквозь дым Мутно зрима… Мимо… мимо… И к живым!Иль истомы сердцу надо моему? Тени дома? Шума сада?.. Не пойму…
Сонет
Иннокентий Анненский
Когда весь день свои костры Июль палит над рожью спелой, Не свежий лес с своей капеллой, Нас тешат: демонской игры За тучей разом потемнелой Раскатно-гулкие шары; И то оранжевый, то белый Лишь миг живущие миры; И цвета старого червонца Пары сгоняющее солнце С небес омыто-голубых. И для ожившего дыханья Возможность пить благоуханья Из чаши ливней золотых.
Солнечный сонет
Иннокентий Анненский
Под стоны тяжкие метели Я думал — ночи нет конца: Таких порывов не терпели Наш дуб и тополь месяца.Но солнце брызнуло с постели Снопом огня и багреца, И вмиг у моря просветлели Морщины древнего лица…И пусть, как ночью, ветер рыщет, И так же рвет, и так же свищет,— Уж он не в гневе божество.Кошмары ночи так далеки, Что пыльный хищник на припеке — Шалун и больше ничего.