Перейти к содержимому

П. Чайковскому (Нет, над письмом твоим напрасно я сижу…)

Иннокентий Анненский

ПосланиеНет, над письмом твоим напрасно я сижу, Тебя напрасно проклинаю, Увы! там адреса нигде не нахожу, Куда писать тебе, не знаю. Не посылать же мне «чрез Феба на Парнас»… Во-первых, имени такого, Как Феб иль Аполлон, и в святцах нет у нас (Нельзя ж святым считать Попова), А во-вторых, Парнас высок, и на него Кривые ноги почтальона Пути не обретут, как не обрел его Наш критик Пухты и Платона… Что делать? Не пишу. А много б твой «поэт» Порассказал тебе невольно: Как потерял он вдруг и деньги и билет, Попавши в град первопрестольный; Как из Москвы, трясясь, в телеге он скакал С певцом любви, певцом Украины, Как сей певец ему секретно поверял Давно известные всем тайны. Как он, измученный, боялся каждый миг Внезапной смерти от удара, Как, наконец, пешком торжественно достиг Полей роскошных Павлодара; Как он ничем еще не занялся пока И в мирной лени — слава Богу!- Энциклопедию, стихи обоих «К» — Все забывает понемногу; Но как друзей своих, наперекор судьбе, Он помнит вечно, и тоскует, За макаронами мечтает о тебе, А за «безе» тебя целует, Как, разорвав вчера тетрадь стихов своих, Он крикнул, точно Дон-Диего: Спаси его, Господь, от пакостей таких, Как ты спасал его от Лего! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .5 июля 1857

Похожие по настроению

П. Чайковскому (Нет, над письмом твоим напрасно я сижу)

Алексей Апухтин

ПосланиеНет, над письмом твоим напрасно я сижу, Тебя напрасно проклинаю, Увы! там адреса нигде не нахожу, Куда писать тебе, не знаю. Не посылать же мне «чрез Феба на Парнас»… Во-первых, имени такого, Как Феб иль Аполлон, и в святцах нет у нас (Нельзя ж святым считать Попова), А во-вторых, Парнас высок, и на него Кривые ноги почтальона Пути не обретут, как не обрел его Наш критик Пухты и Платона… Что делать? Не пишу. А много б твой «поэт» Порассказал тебе невольно: Как потерял он вдруг и деньги и билет, Попавши в град первопрестольный; Как из Москвы, трясясь, в телеге он скакал С певцом любви, певцом Украины, Как сей певец ему секретно поверял Давно известные всем тайны. Как он, измученный, боялся каждый миг Внезапной смерти от удара, Как, наконец, пешком торжественно достиг Полей роскошных Павлодара; Как он ничем еще не занялся пока И в мирной лени — слава Богу!- Энциклопедию, стихи обоих «К» — Все забывает понемногу; Но как друзей своих, наперекор судьбе, Он помнит вечно, и тоскует, За макаронами мечтает о тебе, А за «безе» тебя целует, Как, разорвав вчера тетрадь стихов своих, Он крикнул, точно Дон-Диего: Спаси его, Господь, от пакостей таких, Как ты спасал его от Лего!

К пропавшим письмам

Алексей Апухтин

Как по товарищу недавней нищеты Друзья терзаются живые, Так плачу я о вас, заветные листы, Воспоминанья дорогие!.. Бывало, утомясь страдать и проклинать, Томим бесцельною тревогой, Я с напряжением прочитывал опять Убогих тайн запас убогий. В одних я уловлял участья краткий миг, В других какой-то смех притворный, И все благословлял, и все в мечтах моих Хранил я долго и упорно. Но больше всех одно мне памятно… Оно Кругом исписано все было,.. Наместо подписи — чернильное пятно, Как бы стыдяся, имя скрыло; Так много было в нем раскаянья и слез, Так мало слов и фразы шумной, Что, помню, я и сам тоски не перенес И зарыдал над ним, безумный. Кому же нужно ты, нескладное письмо, Зачем другой тобой владеет? Кто разберет в тебе страдания клеймо И оценить тебя сумеет? Хозяин новый твой не скажет ли, шутя, Что чувства в авторе глубоки, Иль просто осмеет, как глупое дитя, Твои оплаканные строки?.. Найду ли я тебя? Как знать! Пройдут года. Тебя вернет мне добрый гений… Но как мы встретимся?.. Что буду я тогда, Затерянный в глуши сомнений? Быть может, как рука, писавшая тебя, Ты станешь чуждо мне с годами, А может быть, опять, страдая и любя, Я оболью тебя слезами!.. Бог весть! Но та рука еще живет; на ней, Когда-то теплой и любимой, Всей страсти, всей тоски, всей муки прежних дней Хранится след неизгладимый. А ты?.. Твой след пропал… Один в тиши ночной С пустой шкатулкою сижу я, Сгоревшая свеча дрожит передо мной, И сердце замерло, тоскуя.

Дорогой

Иннокентий Анненский

П.И. ЧайковскомуЕдешь, едешь в гору, в гору… Солнце так и жжет; Ни души! Навстречу взору Только пыль встает.Вон, мечты мои волнуя, Будто столб вдали… Но уж цифры не могу я Различить в пыли.И томит меня дремою, Жарко в голове… Точно, помнишь, мы с тобою Едем по Неве.Все замолкло. Не колышет Сонная волна… Сердце жадно волей дышит, Негой грудь полна,И под мерное качанье Блещущей ладьи Мы молчим, тая дыханье В сладком забытьи…Но тряска моя телега, И далек мой путь, А до мирного ночлега Не могу заснуть.И опять все в гору, в гору Едешь, — и опять Те ж поля являют взору Ту ж пустую гладь.15 июня 1856

К пропавшим письмам

Иннокентий Анненский

Как по товарищу недавней нищеты Друзья терзаются живые, Так плачу я о вас, заветные листы, Воспоминанья дорогие!.. Бывало, утомясь страдать и проклинать, Томим бесцельною тревогой, Я с напряжением прочитывал опять Убогих тайн запас убогий. В одних я уловлял участья краткий миг, В других какой-то смех притворный, И все благословлял, и все в мечтах моих Хранил я долго и упорно. Но больше всех одно мне памятно… Оно Кругом исписано все было,.. Наместо подписи — чернильное пятно, Как бы стыдяся, имя скрыло; Так много было в нем раскаянья и слез, Так мало слов и фразы шумной, Что, помню, я и сам тоски не перенес И зарыдал над ним, безумный. Кому же нужно ты, нескладное письмо, Зачем другой тобой владеет? Кто разберет в тебе страдания клеймо И оценить тебя сумеет? Хозяин новый твой не скажет ли, шутя, Что чувства в авторе глубоки, Иль просто осмеет, как глупое дитя, Твои оплаканные строки?.. Найду ли я тебя? Как знать! Пройдут года. Тебя вернет мне добрый гений… Но как мы встретимся?.. Что буду я тогда, Затерянный в глуши сомнений? Быть может, как рука, писавшая тебя, Ты станешь чуждо мне с годами, А может быть, опять, страдая и любя, Я оболью тебя слезами!.. Бог весть! Но та рука еще живет; на ней, Когда-то теплой и любимой, Всей страсти, всей тоски, всей муки прежних дней Хранится след неизгладимый. А ты?.. Твой след пропал… Один в тиши ночной С пустой шкатулкою сижу я, Сгоревшая свеча дрожит передо мной, И сердце замерло, тоскуя. 25 января 1858

Ответ на письмо

Иннокентий Анненский

Увидя почерк мой. Вы, верно, удивитесь: Я никогда Вам не писал, Я и теперь не заслужу похвал, Но Вы за правду не сердитесь! Письмо мое — упрек. От берегов Невы Один приятель пишет мне, что Вы Свое письмо распространили в свете. Скажите — для чего? Ужели толки эти О том, что было так давно На дне души погребено, Вам кажутся уместны и приличны? На вечере одном был ужин симпатичный, Там неизвестный мне толстяк Читал его на память, кое-как… И все потешилися вволю Над Вашим пламенным письмом!.. Потом обоих нас подвергнули контролю (Чему способствовал отчасти самый дом). Две милые, пленительные дамы Хотели знать, кто я таков, притом Каким отвечу я письмом, И все подробности интимной нашей драмы. Прошу Вас довести до сведения их, Что я — бездушный эгоист, пожалуй, Но, в сущности, простой и добрый малый, Что много глупостей наделал я больших Из одного минутного порыва… А что касается до нашего разрыва — Его хотели Вы. Иначе, видит Бог, Я был бы и теперь у Ваших милых ног.P.S.Прости мне тон письма небрежный: Его я начал в шуме дня. Теперь все спит кругом, чарующий и нежный Твой образ кротко смотрит на меня! О, брось твой душный свет, забудь былое горе, Приди, приди ко мне, прими былую власть! Здесь море ждет тебя, широкое, как страсть, И страсть, широкая, как море. Ты здесь найдешь опять все счастье прежних лет, И ласки, и любовь, и даже то страданье, Которое порой гнетет существованье, Но без которого вся жизнь — бессвязный бред.8 ноября 1885

Памяти Анненского

Николай Степанович Гумилев

К таким нежданным и певучим бредням Зовя с собой умы людей, Был Иннокентий Анненский последним Из царскосельских лебедей. Я помню дни: я, робкий, торопливый, Входил в высокий кабинет, Где ждал меня спокойный и учтивый, Слегка седеющий поэт. Десяток фраз, пленительных и странных, Как бы случайно уроня, Он вбрасывал в пространство безымянных Мечтаний — слабого меня. О, в сумрак отступающие вещи И еле слышные духи, И этот голос, нежный и зловещий, Уже читающий стихи! В них плакала какая-то обида, Звенела медь и шла гроза, А там, над шкафом, профиль Эврипида Слепил горящие глаза.… Скамью я знаю в парке; мне сказали, Что он любил сидеть на ней, Задумчиво смотря, как сини дали В червонном золоте аллей. Там вечером и страшно и красиво, В тумане светит мрамор плит, И женщина, как серна боязлива, Во тьме к прохожему спешит. Она глядит, она поет и плачет, И снова плачет и поет, Не понимая, что всё это значит, Но только чувствуя — не тот. Журчит вода, протачивая шлюзы, Сырой травою пахнет мгла, И жалок голос одинокой музы, Последней — Царского Села.

Я сам, мой друг, не понимаю

Василий Андреевич Жуковский

Письмо к *Я сам, мой друг, не понимаю, Как можно редко так писать К друзьям, которых обожаю, Которым все бы рад отдать!.. Подруга детских лет, с тобою Бываю сердцем завсегда И говорить люблю мечтою… Но говорить пером — беда! День почтовой есть день мученья! Для моего воображенья Враги — чернильница с пером! Сидеть согнувшись за столом И, чтоб открыть души движенья, Перо в чернилы помакать, Написанное ж засыпать Скорей песком для сбереженья — Все это, признаюсь, мне ад! Что ясно выражает взгляд Иль голоса простые звуки, То на бумаге, невпопад, Для услаждения разлуки, Должны в определенный день Мы выражать пером!.. А лень, А мрачное расположенье, А сердца тяжкое стесненье Всегда ль дают свободу нам То мертвым поверять строкам, Что в глубине души таится? Неволи мысль моя страшится: Я автор — но писать ленив! Зато всегда, всегда болтлив, Когда твои воображаю Столь драгоценные черты И сам себе изображаю, Сколь нежно мной любима ты! Всегда, всегда разгорячаешь Ты пламенной своей душой И сердце и рассудок мой! О, сколь ты даром обладаешь Быть милой для твоих друзей! Когда письмо твое читаю, Себя я лучшим ощущаю, Довольней участью своей, И будущих картина дней Передо мной животворится, И хоть на миг единый мнится, Что в жизни все имею я: Любовь друзей — судьба моя. Храни, о друг мой неизменный, Сей для меня залог священный! Пиши — когда же долго нет Письма от твоего поэта, Все верь, что друг тебе поэт,- И жди с терпением ответа!

Другие стихи этого автора

Всего: 542

8

Иннокентий Анненский

Девиз Таинственной похож На опрокинутое 8: Она - отраднейшая ложь Из всех, что мы в сознаньи носим. В кругу эмалевых минут Ее свершаются обеты, А в сумрак звездами блеснут Иль ветром полночи пропеты. Но где светил погасших лик Остановил для нас теченье, Там Бесконечность - только миг, Дробимый молнией мученья. В качестве загл. - математический знак бесконечности. В кругу эмалевых минут Имеется в виду эмалевый циферблат часов.

Братские могилы

Иннокентий Анненский

Волны тяжки и свинцовы, Кажет темным белый камень, И кует земле оковы Позабытый небом пламень.Облака повисли с высей, Помутнелы — ослабелы, Точно кисти в кипарисе Над могилой сизо-белы.Воздух мягкий, но без силы, Ели, мшистые каменья… Это — братские могилы, И полней уж нет забвенья.

Тоска белого камня

Иннокентий Анненский

Камни млеют в истоме, Люди залиты светом, Есть ли города летом Вид постыло-знакомей?В трафарете готовом Он — узор на посуде… И не все ли равно вам: Камни там или люди?Сбита в белые камни Нищетой бледнолицей, Эта одурь была мне Колыбелью-темницей.Коль она не мелькает Безотрадно и чадно, Так, давя вас, смыкает, И уходишь так жадноВ лиловатость отсветов С высей бледно-безбрежных На две цепи букетов Возле плит белоснежных.Так, устав от узора, Я мечтой замираю В белом глянце фарфора С ободочком по краю.

Там

Иннокентий Анненский

Ровно в полночь гонг унылый Свел их тени в черной зале, Где белел Эрот бескрылый Меж искусственных азалий.Там, качаяся, лампады Пламя трепетное лили, Душным ладаном услады Там кадили чаши лилий.Тварь единая живая Там тянула к брашну жало, Там отрава огневая В клубки медные бежала.На оскала смех застылый Тени ночи наползали, Бесконечный и унылый Длился ужин в черной зале.

Старые эстонки

Иннокентий Анненский

Из стихов кошмарной совестиЕсли ночи тюремны и глухи, Если сны паутинны и тонки, Так и знай, что уж близко старухи, Из-под Ревеля близко эстонки. Вот вошли,- приседают так строго, Не уйти мне от долгого плена, Их одежда темна и убога, И в котомке у каждой полено. Знаю, завтра от тягостной жути Буду сам на себя непохожим… Сколько раз я просил их: «Забудьте…» И читал их немое: «Не можем». Как земля, эти лица не скажут, Что в сердцах похоронено веры… Не глядят на меня — только вяжут Свой чулок бесконечный и серый. Но учтивы — столпились в сторонке… Да не бойся: присядь на кровати… Только тут не ошибка ль, эстонки? Есть куда же меня виноватей. Но пришли, так давайте калякать, Не часы ж, не умеем мы тикать. Может быть, вы хотели б поплакать? Так тихонько, неслышно… похныкать? Иль от ветру глаза ваши пухлы, Точно почки берез на могилах… Вы молчите, печальные куклы, Сыновей ваших… я ж не казнил их… Я, напротив, я очень жалел их, Прочитав в сердобольных газетах, Про себя я молился за смелых, И священник был в ярких глазетах. Затрясли головами эстонки. «Ты жалел их… На что ж твоя жалость, Если пальцы руки твоей тонки, И ни разу она не сжималась? Спите крепко, палач с палачихой! Улыбайтесь друг другу любовней! Ты ж, о нежный, ты кроткий, ты тихий, В целом мире тебя нет виновней! Добродетель… Твою добродетель Мы ослепли вязавши, а вяжем… Погоди — вот накопится петель, Так словечко придумаем, скажем…» Сон всегда отпускался мне скупо, И мои паутины так тонки… Но как это печально… и глупо… Неотвязные эти чухонки…

Старая шарманка

Иннокентий Анненский

Небо нас совсем свело с ума: То огнём, то снегом нас слепило, И, ощерясь, зверем отступила За апрель упрямая зима. Чуть на миг сомлеет в забытьи — Уж опять на брови шлем надвинут, И под наст ушедшие ручьи, Не допев, умолкнут и застынут. Но забыто прошлое давно, Шумен сад, а камень бел и гулок, И глядит раскрытое окно, Как трава одела закоулок. Лишь шарманку старую знобит, И она в закатном мленьи мая Всё никак не смелет злых обид, Цепкий вал кружа и нажимая. И никак, цепляясь, не поймёт Этот вал, что ни к чему работа, Что обида старости растёт На шипах от муки поворота. Но когда б и понял старый вал, Что такая им с шарманкой участь, Разве б петь, кружась, он перестал Оттого, что петь нельзя, не мучась?..

Сиреневая мгла

Иннокентий Анненский

Наша улица снегами залегла, По снегам бежит сиреневая мгла.Мимоходом только глянула в окно, И я понял, что люблю её давно.Я молил её, сиреневую мглу: «Погости-побудь со мной в моём углу,Не мою тоску ты давнюю развей, Поделись со мной, желанная, своей!»Но лишь издали услышал я в ответ: «Если любишь, так и сам отыщешь след.Где над омутом синеет тонкий лёд, Там часочек погощу я, кончив лёт,А у печки-то никто нас не видал… Только те мои, кто волен да удал».

Среди миров

Иннокентий Анненский

Среди миров, в мерцании светил Одной Звезды я повторяю имя… Не потому, чтоб я Ее любил, А потому, что я томлюсь с другими. И если мне сомненье тяжело, Я у Нее одной ищу ответа, Не потому, что от Нее светло, А потому, что с Ней не надо света.

Стальная цикада

Иннокентий Анненский

Я знал, что она вернется И будет со мной — Тоска. Звякнет и запахнется С дверью часовщика… Сердца стального трепет Со стрекотаньем крыл Сцепит и вновь расцепит Тот, кто ей дверь открыл… Жадным крылом цикады Нетерпеливо бьют: Счастью ль, что близко, рады, Муки ль конец зовут?.. Столько сказать им надо, Так далеко уйти… Розно, увы! цикада, Наши лежат пути. Здесь мы с тобой лишь чудо, Жить нам с тобою теперь Только минуту — покуда Не распахнулась дверь… Звякнет и запахнется, И будешь ты так далека… Молча сейчас вернется И будет со мной — Тоска.

Старая усадьба

Иннокентий Анненский

Сердце дома. Сердце радо. А чему? Тени дома? Тени сада? Не пойму.Сад старинный, всё осины — тощи, страх! Дом — руины… Тины, тины что в прудах…Что утрат-то!… Брат на брата… Что обид!… Прах и гнилость… Накренилось… А стоит…Чье жилище? Пепелище?… Угол чей? Мертвой нищей логовище без печей…Ну как встанет, ну как глянет из окна: «Взять не можешь, а тревожишь, старина!Ишь затейник! Ишь забавник! Что за прыть! Любит древних, любит давних ворошить…Не сфальшивишь, так иди уж: у меня Не в окошке, так из кошки два огня.Дам и брашна — волчьих ягод, белены… Только страшно — месяц за год у луны…Столько вышек, столько лестниц — двери нет… Встанет месяц, глянет месяц — где твой след?..»Тсс… ни слова… даль былого — но сквозь дым Мутно зрима… Мимо… мимо… И к живым!Иль истомы сердцу надо моему? Тени дома? Шума сада?.. Не пойму…

Сонет

Иннокентий Анненский

Когда весь день свои костры Июль палит над рожью спелой, Не свежий лес с своей капеллой, Нас тешат: демонской игры За тучей разом потемнелой Раскатно-гулкие шары; И то оранжевый, то белый Лишь миг живущие миры; И цвета старого червонца Пары сгоняющее солнце С небес омыто-голубых. И для ожившего дыханья Возможность пить благоуханья Из чаши ливней золотых.

Солнечный сонет

Иннокентий Анненский

Под стоны тяжкие метели Я думал — ночи нет конца: Таких порывов не терпели Наш дуб и тополь месяца.Но солнце брызнуло с постели Снопом огня и багреца, И вмиг у моря просветлели Морщины древнего лица…И пусть, как ночью, ветер рыщет, И так же рвет, и так же свищет,— Уж он не в гневе божество.Кошмары ночи так далеки, Что пыльный хищник на припеке — Шалун и больше ничего.