Няня
Не тоскуй, моя родная, Не слези твоих очей. Как найдет кручина злая, Не отплачешься от ней. Посмотри-ка, я лампадку Пред иконою зажгла, Оглянись: в углу кроватка И богата и светла. Оглянись же: перед нами Сладко спит младенец твой С темно-синими глазами, С светло-русой головой. Не боится темной ночи: Безмятежен сон его; Смотрят ангельские очи Прямо с неба на него. Вот когда с него была ты, От родимого села В барский дом из дымной хаты Я кормилицей вошла. Всё на свете я забыла! Изо всех одну любя, И ласкала, и кормила, И голубила тебя. Подросла, моя родная… С чистой, пламенной душой, А красавица такая, Что и не было другой. Ни кручины, ни печали — Как ребенок весела… Женихи к тебе езжали: За богатого пошла. С тех-то пор веселья дума И на ум к тебе нейдет; Целый день сидишь угрюмо, Ночи плачешь напролет. Дорогая, золотая, Не кручинься, не жалей… Не тоскуй, моя родная, Не слези твоих очей. Глянь, как теплится лампадка Пред иконой, посмотри, Как наш ангел дремлет сладко От зари и до зари. Над постелькою рыдая, Сна младенца не разбей… Не тоскуй, моя родная, Не слези твоих очей. 13 ноября 1855
Похожие по настроению
Няне
Александр Сергеевич Пушкин
Подруга дней моих суровых, Голубка дряхлая моя! Одна в глуши лесов сосновых Давно, давно ты ждешь меня. Ты под окном своей светлицы Горюешь, будто на часах, И медлят поминутно спицы В твоих наморщенных руках. Глядишь в забытые вороты На черный отдаленный путь: Тоска, предчувствия, заботы Теснят твою всечасно грудь. То чудится тебе…
Поэт и няня
Алексей Кольцов
«Няня, няня! правда ль это, Что здесь сказано поэтом? Будто мне не век играть; Что достанется узнать Девушке девичье горе, Своенравное, как море; И, что мне теперь так мило, Будет горестно, постыло; Что привыкну тосковать И украдкою вздыхать… День ли весело проснется — Дева дню не улыбнется, Выйдет с грустью на крыльцо Освежить свое лицо. Поглядит ли на дубравы, На невинные забавы, На шелковые луга, На зеленые брега — Всё под твердью голубою Дышит радостью земною; Ей лишь скучно, и слеза Оросит ее глаза…» — «И!.. Не верь, мое дитя, Они гуторят шутя; Их ты сказкам не внимай, Плюнь на книжку! пой, играй!..»
Няня
Алексей Апухтин
Не тоскуй, моя родная, Не слези твоих очей. Как найдет кручина злая, Не отплачешься от ней. Посмотри-ка, я лампадку Пред иконою зажгла, Оглянись: в углу кроватка И богата и светла. Оглянись же: перед нами Сладко спит младенец твой С темно-синими глазами, С светло-русой головой. Не боится темной ночи: Безмятежен сон его; Смотрят ангельские очи Прямо с неба на него. Вот когда с него была ты, От родимого села В барский дом из дымной хаты Я кормилицей вошла. Всё на свете я забыла! Изо всех одну любя, И ласкала, и кормила, И голубила тебя. Подросла, моя родная… С чистой, пламенной душой, А красавица такая, Что и не было другой. Ни кручины, ни печали — Как ребенок весела… Женихи к тебе езжали: За богатого пошла. С тех-то пор веселья дума И на ум к тебе нейдет; Целый день сидишь угрюмо, Ночи плачешь напролет. Дорогая, золотая, Не кручинься, не жалей… Не тоскуй, моя родная, Не слези твоих очей. Глянь, как теплится лампадка Пред иконой, посмотри, Как наш ангел дремлет сладко От зари и до зари. Над постелькою рыдая, Сна младенца не разбей… Не тоскуй, моя родная, Не слези твоих очей.
Рассеянная няня
Эдуард Николавевич Успенский
По бульвару няня шла, Няня саночки везла. Мальчик в саночках сидел, Мальчик с саночек слетел. Видит няня – легче стало. И быстрее зашагала. Побывала на базаре, Посмотрела на товар. Потолкалась на пожаре — Ведь не каждый день пожар! Соли в лавочке купила И хозяйственного мыла, Там же встретила куму, Разузнала, что к чему. Мимо шли солдаты строем, Каждый выглядел героем, И за строем наша няня В ногу шла до самой бани. Развернулась не спеша. Смотрит – нету малыша! «Где же я его забыла? Там, где покупала мыло? У ларька на тротуаре? Просто так, на мостовой? Или, может, на пожаре Смыло мальчика водой?» И в недоуменье няня Битый час глядит на сани. Ну, а мальчик у ворот Два часа как няню ждет. А домой идти боится — Дома могут рассердиться, Скажут: – Как же ты гулял, Если няню потерял?
Сиротка
Иннокентий Анненский
На могиле твоей, ох родная моя, Напролет всю ту ночку проплакала я. И вот нынче в потемках опять, Как в избе улеглись и на небе звезда Загорелась, бегом я бежала сюда, Чтоб меня не могли удержать.Здесь, родная, частенько я вижусь с тобой, И отсюда теперь (пусть приходят за мной!) Ни за что не пойду… Для чего? Я лежу в колыбельке… Так сладко над ней Чей-то голос поет, что и сам соловей Не напомнит мне звуков его.И родная так тихо ласкает меня… Раз заснула она среди белого дня… И чужие стояли кругом, — На меня с сожаленьем смотрели они, А когда меня к ней на руках поднесли, Я рыдала, не зная о чем.И одели ее, и сюда привезли. И запели протяжно и глухо дьячки: «Со святыми ее упокой!» Я прижалась от страха… Не смела взглянуть… И зарыли в могилу ее… И на грудь Положили ей камень большой.И потом воротились… С тех пор веселей Уж никто не певал над постелью моей, — Одинокой осталася я. А что после, не помню… Нет, помню: в избе Жил какой-то старик… Горевал о тебе, Да бивал понапрасну меня.Но потом и его уж не стало… Тогда Я сироткой бездомной была названа, — Я живу у чужих на беду: И ругают меня, и в осенние дни, Как на печках лежат и толкуют они, За гусями я в поле иду.Ох, родная! Могила твоя холодна… Но людского участья теплее она — Здесь могу я свободно дышать, Здесь не люди стоят, а деревья одни, И с усмешкою злой не смеются они, Как начну о тебе тосковать.Сиротою не будут гнушаться, как те, Нет! Они будто стонут в ночной темноте… Всё кругом будто плачет со мной: И так пасмурно туча на небе висит, И так жалобно ветер листами шумит Да поет мне про песни родной.1 октября 1855
Рассказ крестьянки
Иван Саввич Никитин
Ох, много, мои матушки, И слез я пролила, И знала горя горького, И нужд перенесла! Тут бог послал безвременье — Овин у нас сгорел, Тут, эдак через полгода! Вдруг муж мой заболел. Пора была рабочая — И кинуть жаль его, И в поле-то не y6paно, Как надо, ничего, А там детишки малые, — Хлопочешь день-деньской, Разломит все суставчики Ночною-то порой. Раз в поле я работаю — Жара, терпеть невмочь, Напиться-то мне нечего… Пока настала ночь, Уж так я утомилася — Не подыму руки. Щемит мое сердечушко И ноет от тоски. Ох, ну-ка, мол, проведаю Больного я пойду; Пришла, а он, касатик мой, Уж мечется в бреду. Теленок был на привязи — Покромку оборвал И всю солому кой-куда В избе поразбрыкал. Сынишка перепуганный Сидит, кричит в углу, А дочь грудная ползает И плачет на полу. Я на нее как глянула — Едва не обмерла! Взяла бедняжку на руки Да к мужу подошла. «Васильевич! Васильевич! Опомнись, мол, на час. Уж на кого, родименький. Ты покидаешь нас?» Он застонал, голубчик мой Рукой вот так махнул, Сказал: «На волю божию» — Да навек и уснул. Осталася с детишйами Одна я одиной… Покрылся без хозяина Широкий двор травой. Пришла зима с морозами — А я без дров сижу. Не знаю себе отдыха, Горюю и тужу. Тут дети просят хлебушка, Покою не дают, Там лошади голодные Стоят и корму ждут; То надо печь соломою Топить и щи варить; То за водою на реку С ведерками сходить; То снег самой откидывать Лопатой от ворот, — Денек-ат как помаешься, Еда на ум нейдет. Детишки, мои ягодки, Сиротками глядят, Общипаны, оборваны, Худеют да болят. Смотрю на них и думаю: «Уж чем их я вскормлю?» И думу свою крепкую И сплю-то не засплю… Вдруг за меня посватался Зажиточный мужик; Такой, господь с ним, взбалмошный, Причудливый старик, Всегда с женою ссорился, А бабу грех корить — Она была разумная, Умела домом жить. И был он мне не по сердцу, А вышла за него; Теперь глаза и колет мне Семья-то вся его: «Что вот-де навязалася Какая-то с детьми, Сама родила, нянчила, Сама их и корми!» Да благо, что сиротки-то Пригреты у меня, А о себе-то, матушкиг Уж не забочусь я.
За прялкою баба в поняве сидит
Иван Саввич Никитин
За прялкою баба в поняве сидит; Ребенок больной в колыбели лежит; Лежит он и в рот не берет молока, Кричит он без умолку — слушать тоска. Торопится баба: рубашка нужна; Совсем-то, совсем обносилась она: Надеть-то ей нечего, просто — напасть! Прядет она ночью, днем некогда прясть. И за полночь ярко лучина горит, И грудь от сиденья щемит и болит, И взгляд притупился, устала рука… Дитя надрывается, — слушать тоска! Пришлось поневоле работу бросать. «Ну что, мое дитятко? — молвила мать. — Усни себе с богом, усни в тишине, Ведь некогда, дитятко, некогда мне!» И баба садится, и снова прядет, И снова покоя ей крик не дает. «Молчи, говорю! мне самой до себя! Ну, чем же теперь исцелю я тебя?» Поют петухи, — видно, скоро рассвет, Дымится лучина и гаснет — и нет; Притих и ребенок, и глазки сомкнул, Уснул он — да только уж навек уснул.
Над жизнью маленькой
Наталья Крандиевская-Толстая
Над жизнью маленькой, нехитрой, незаметной Качала нежность лебединое крыло. Ты стала матерью, женой старозаветной… Из тёплой горницы сквозь ясное стеклоСледишь испуганно за тучей грозовою, Ползущей медленно и верно, как судьба. Ты молишь: — Господи, невинны пред Тобою Младенец мой, и муж, и я, твоя раба, —Спаси и сохрани нас ласковое чудо!.. Но чудо близится в стенаниях, в огне, И гневный серафим спускается оттуда, Неся два пламени, как крылья на спине.На домике твоём убогую солому Зажёг он, пролетев, и голос из огня, Подобно музыке и медленному грому, Воззвал: «Идите все погибнуть за Меня!»И встал огонь и дым свечою многоцветной Над жизнью маленькой, нехитрой, незаметной. Прими же, Господи, и этот бедный дым С великим милосердием Твоим!
Няня Пушкина
Саша Чёрный
[I]Подруга дней моих суровых, Голубка дряхлая моя… Пушкин[/I] Сквозь льдистое оконце С морозной вышины Глядит литое донце Серебряной луны. По кровле ветер пляшет, Гудит в ночном саду, И снег волнистый пашет На скованном пруду… Но здесь, в углу родимом, Ночной не страшен клик: Лампада алым дымом Ласкает темный лик. Не спится старой няне. Лежанка, как огонь… Прошелестели сани, Зафыркал бодрый конь. Бревно в углу стрельнуло, Мороз — что час — лютей. Кот моется у стула, Зовет-сулит гостей. Прислушалась, привстала: Часов старинных хрип, И за стеной средь зала Шагов знакомых скрип. Вошла ворчунья в зальце, Зажав в руке костыль… Со свечки каплет сальце, Трещит-чадит фитиль, Бумага грудой белой Разрыта на столе, Лесок оледенелый Сверкает на стекле. Над ширмой, как заплата, Сухой полыни клок. Цветная кисть халата Взлетает мерно вбок… «Опять, неугомонный, Проходишь до утра, Как домовой бессонный? Давно в постель пора!» Сняла нагар со свечки. Кот входит важно в зал. Поэт у жаркой печки, Скрестивши руки, стал. В саду — глухие вскрики И лунные межи… «Дай, старая, брусники, Да сказку расскажи…» На стареньком диване У мерзлого окна Дремотный голос няни, Как плеск веретена. В руках мелькают спицы, Трясется голова, И вьются небылицы — Волшебные слова: Про лешего Антипку, Про батрака Балду, Про золотую рыбку, Про кузнеца в аду… Зарделось в зале лето, Шумит-шуршит травой. В простенке тень поэта С курчавой головой… А кот все горбит шубу, Не тот ли это кот, Что был прикован к дубу У синих-синих вод? «Распелась… Вот чечетка! Смотри, в саду — светло». И крестит няня кротко Любимое чело. Не спится дряхлой няне. Все косточки болят… В оранжевом тумане Мерцает тихий сад. Завыли псы. Не волк ли? В окне сугроб — копной. Шаги за стенкой смолкли. «Улегся. Спи, родной…» За снежным перелеском — Не гость ли? Ох, Творец! — Залился ровным плеском Веселый бубенец. Быть может, друг столичный! Пойти бы на крыльцо… Беседы, хохот зычный, Шипучее винцо… Вот Сашеньке б утеха! Сидит в снегах, как волк. Но отзвенело эхо, И колокольчик смолк. Пора вставать. Поспала. В углу белеет печь… Баранки обещала Она ему испечь.
Песня матери над колыбелью сына
Василий Андреевич Жуковский
Засни, дитя, спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье! Когда отец твой обольстил Меня любви своей мечтою, Как ты, пленял он красотою, Как ты, он прост, невинен был! Вверялось сердце без защиты, Но он неверен; мы забыты. Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье! Когда покинет легкий сон, Утешь меня улыбкой милой; Увы, такой же сладкой силой Повелевал душе и он. Но сколь он знал, к моей напасти, Что всё его покорно власти! Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье! Мое он сердце распалил, Чтобы сразить его изменой; Почто с своею переменой Он и его не изменил? Моя тоска неутолима; Люблю, хотя и нелюбима. Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье! Его краса в твоих чертах; Открытый вид, живые взоры; Его услышу разговоры Я скоро на твоих устах! Но, ах, красой очарователь, Мой сын, не будь, как он, предатель! Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье! В слезах у люльки я твоей — А ты с улыбкой почиваешь! О дай, творец, да не узнаешь Печаль подобную моей! От милых горе нестерпимо! Да пройдет страшный жребий мимо! Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье! Навек для нас пустыня свет, К надежде нам пути закрыты, Когда единственным забыты, Нам сердца здесь родного нет, Не нам веселие земное; Во всей природе мы лишь двое! Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье! Пойдем, мой сын, путем одним, Две жертвы рока злополучны. О, будем в мире неразлучны, Сносней страдание двоим! Я нежных лет твоих хранитель, Ты мне на старость утешитель! Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах, тяжко и одно страданье!
Другие стихи этого автора
Всего: 5428
Иннокентий Анненский
Девиз Таинственной похож На опрокинутое 8: Она - отраднейшая ложь Из всех, что мы в сознаньи носим. В кругу эмалевых минут Ее свершаются обеты, А в сумрак звездами блеснут Иль ветром полночи пропеты. Но где светил погасших лик Остановил для нас теченье, Там Бесконечность - только миг, Дробимый молнией мученья. В качестве загл. - математический знак бесконечности. В кругу эмалевых минут Имеется в виду эмалевый циферблат часов.
Братские могилы
Иннокентий Анненский
Волны тяжки и свинцовы, Кажет темным белый камень, И кует земле оковы Позабытый небом пламень.Облака повисли с высей, Помутнелы — ослабелы, Точно кисти в кипарисе Над могилой сизо-белы.Воздух мягкий, но без силы, Ели, мшистые каменья… Это — братские могилы, И полней уж нет забвенья.
Тоска белого камня
Иннокентий Анненский
Камни млеют в истоме, Люди залиты светом, Есть ли города летом Вид постыло-знакомей?В трафарете готовом Он — узор на посуде… И не все ли равно вам: Камни там или люди?Сбита в белые камни Нищетой бледнолицей, Эта одурь была мне Колыбелью-темницей.Коль она не мелькает Безотрадно и чадно, Так, давя вас, смыкает, И уходишь так жадноВ лиловатость отсветов С высей бледно-безбрежных На две цепи букетов Возле плит белоснежных.Так, устав от узора, Я мечтой замираю В белом глянце фарфора С ободочком по краю.
Там
Иннокентий Анненский
Ровно в полночь гонг унылый Свел их тени в черной зале, Где белел Эрот бескрылый Меж искусственных азалий.Там, качаяся, лампады Пламя трепетное лили, Душным ладаном услады Там кадили чаши лилий.Тварь единая живая Там тянула к брашну жало, Там отрава огневая В клубки медные бежала.На оскала смех застылый Тени ночи наползали, Бесконечный и унылый Длился ужин в черной зале.
Старые эстонки
Иннокентий Анненский
Из стихов кошмарной совестиЕсли ночи тюремны и глухи, Если сны паутинны и тонки, Так и знай, что уж близко старухи, Из-под Ревеля близко эстонки. Вот вошли,- приседают так строго, Не уйти мне от долгого плена, Их одежда темна и убога, И в котомке у каждой полено. Знаю, завтра от тягостной жути Буду сам на себя непохожим… Сколько раз я просил их: «Забудьте…» И читал их немое: «Не можем». Как земля, эти лица не скажут, Что в сердцах похоронено веры… Не глядят на меня — только вяжут Свой чулок бесконечный и серый. Но учтивы — столпились в сторонке… Да не бойся: присядь на кровати… Только тут не ошибка ль, эстонки? Есть куда же меня виноватей. Но пришли, так давайте калякать, Не часы ж, не умеем мы тикать. Может быть, вы хотели б поплакать? Так тихонько, неслышно… похныкать? Иль от ветру глаза ваши пухлы, Точно почки берез на могилах… Вы молчите, печальные куклы, Сыновей ваших… я ж не казнил их… Я, напротив, я очень жалел их, Прочитав в сердобольных газетах, Про себя я молился за смелых, И священник был в ярких глазетах. Затрясли головами эстонки. «Ты жалел их… На что ж твоя жалость, Если пальцы руки твоей тонки, И ни разу она не сжималась? Спите крепко, палач с палачихой! Улыбайтесь друг другу любовней! Ты ж, о нежный, ты кроткий, ты тихий, В целом мире тебя нет виновней! Добродетель… Твою добродетель Мы ослепли вязавши, а вяжем… Погоди — вот накопится петель, Так словечко придумаем, скажем…» Сон всегда отпускался мне скупо, И мои паутины так тонки… Но как это печально… и глупо… Неотвязные эти чухонки…
Старая шарманка
Иннокентий Анненский
Небо нас совсем свело с ума: То огнём, то снегом нас слепило, И, ощерясь, зверем отступила За апрель упрямая зима. Чуть на миг сомлеет в забытьи — Уж опять на брови шлем надвинут, И под наст ушедшие ручьи, Не допев, умолкнут и застынут. Но забыто прошлое давно, Шумен сад, а камень бел и гулок, И глядит раскрытое окно, Как трава одела закоулок. Лишь шарманку старую знобит, И она в закатном мленьи мая Всё никак не смелет злых обид, Цепкий вал кружа и нажимая. И никак, цепляясь, не поймёт Этот вал, что ни к чему работа, Что обида старости растёт На шипах от муки поворота. Но когда б и понял старый вал, Что такая им с шарманкой участь, Разве б петь, кружась, он перестал Оттого, что петь нельзя, не мучась?..
Сиреневая мгла
Иннокентий Анненский
Наша улица снегами залегла, По снегам бежит сиреневая мгла.Мимоходом только глянула в окно, И я понял, что люблю её давно.Я молил её, сиреневую мглу: «Погости-побудь со мной в моём углу,Не мою тоску ты давнюю развей, Поделись со мной, желанная, своей!»Но лишь издали услышал я в ответ: «Если любишь, так и сам отыщешь след.Где над омутом синеет тонкий лёд, Там часочек погощу я, кончив лёт,А у печки-то никто нас не видал… Только те мои, кто волен да удал».
Среди миров
Иннокентий Анненский
Среди миров, в мерцании светил Одной Звезды я повторяю имя… Не потому, чтоб я Ее любил, А потому, что я томлюсь с другими. И если мне сомненье тяжело, Я у Нее одной ищу ответа, Не потому, что от Нее светло, А потому, что с Ней не надо света.
Стальная цикада
Иннокентий Анненский
Я знал, что она вернется И будет со мной — Тоска. Звякнет и запахнется С дверью часовщика… Сердца стального трепет Со стрекотаньем крыл Сцепит и вновь расцепит Тот, кто ей дверь открыл… Жадным крылом цикады Нетерпеливо бьют: Счастью ль, что близко, рады, Муки ль конец зовут?.. Столько сказать им надо, Так далеко уйти… Розно, увы! цикада, Наши лежат пути. Здесь мы с тобой лишь чудо, Жить нам с тобою теперь Только минуту — покуда Не распахнулась дверь… Звякнет и запахнется, И будешь ты так далека… Молча сейчас вернется И будет со мной — Тоска.
Старая усадьба
Иннокентий Анненский
Сердце дома. Сердце радо. А чему? Тени дома? Тени сада? Не пойму.Сад старинный, всё осины — тощи, страх! Дом — руины… Тины, тины что в прудах…Что утрат-то!… Брат на брата… Что обид!… Прах и гнилость… Накренилось… А стоит…Чье жилище? Пепелище?… Угол чей? Мертвой нищей логовище без печей…Ну как встанет, ну как глянет из окна: «Взять не можешь, а тревожишь, старина!Ишь затейник! Ишь забавник! Что за прыть! Любит древних, любит давних ворошить…Не сфальшивишь, так иди уж: у меня Не в окошке, так из кошки два огня.Дам и брашна — волчьих ягод, белены… Только страшно — месяц за год у луны…Столько вышек, столько лестниц — двери нет… Встанет месяц, глянет месяц — где твой след?..»Тсс… ни слова… даль былого — но сквозь дым Мутно зрима… Мимо… мимо… И к живым!Иль истомы сердцу надо моему? Тени дома? Шума сада?.. Не пойму…
Сонет
Иннокентий Анненский
Когда весь день свои костры Июль палит над рожью спелой, Не свежий лес с своей капеллой, Нас тешат: демонской игры За тучей разом потемнелой Раскатно-гулкие шары; И то оранжевый, то белый Лишь миг живущие миры; И цвета старого червонца Пары сгоняющее солнце С небес омыто-голубых. И для ожившего дыханья Возможность пить благоуханья Из чаши ливней золотых.
Солнечный сонет
Иннокентий Анненский
Под стоны тяжкие метели Я думал — ночи нет конца: Таких порывов не терпели Наш дуб и тополь месяца.Но солнце брызнуло с постели Снопом огня и багреца, И вмиг у моря просветлели Морщины древнего лица…И пусть, как ночью, ветер рыщет, И так же рвет, и так же свищет,— Уж он не в гневе божество.Кошмары ночи так далеки, Что пыльный хищник на припеке — Шалун и больше ничего.