К Гретхен
Во время представления «Le petit Faust» * {* «Маленький Фауст» (фр.).- Ред.}И ты осмеяна, и твой черед настал! Но, Боже правый! Гретхен, ты ли это? Ты — чистое создание поэта, Ты — красоты бессмертный идеал! О, если б твой творец явился между нами Из заточенья своего, Какими б жгучими слезами Сверкнул орлиный взор его! О, как бы он страдал, томился поминутно, Узнав дитя своей мечты, Свои любимые черты В чертах француженки распутной! Но твой творец давно в земле сырой, Не вспомнила о нем смеющаяся зала, И каждой шутке площадной Бессмысленно толпа рукоплескала… Наш век таков. Ему и дела нет, Что тысячи людей рыдали над тобою, Что некогда твоею красотою Был целый край утешен и согрет. Ему бы только в храм внести слова порока, Бесценный мрамор грязью забросать, Да пошлости наклеивать печать На всё, что чисто и высоко!Лето или осень 1869
Похожие по настроению
Покаяние (из Гете)
Аполлон Григорьев
Боже правый, пред тобой Ныне грешница с мольбой. Мне тоска стесняет грудь, Мне от горя не заснуть. Нет грешней меня, — но ты, Боже, взор не отврати!.. Ах, кипела сильно в нем Молодая кровь огнем! Ах, любил так чисто он, Тайной мукой истомлен. Боже правый, пред тобой Ныне грешница с мольбой. Я ту муку поняла, И безжалостно могла Равнодушно так молчать И на взгляд не отвечать. Нет грешней меня, — но ты, Боже, взор не отврати!.. Ах, его терзала я, И погиб он от меня. Потерялся, бедный, он, Умер он, похоронен. Боже правый, пред тобой Ныне грешница с мольбой.
Земная участь художника (переводы из Гете)
Дмитрий Веневитинов
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ Перед восходом солнечным Художник за своим станком. Он только что поставил на него портрет толстой, дурной собою кокетки. Художник (дотронулся кистью и останавливается.) Что за лицо! совсем без выраженья! Долой! нет более терпенья. (Снимает портрет.) Нет! я не отравлю сих сладостных мгновении, Пока вы нежитесь в объятьях сна, 5 Предметы милые трудов и попечений, Малютки, добрая жена! (Подходит к окну.) Как щедро льешь ты жизнь, прекрасная денница! Как юно бьется грудь перед тобой! Какою сладкою слезой 10 Туманится моя зеница! (Ставит на станок картину, представляющую во весь рост Венеру Уранию.) Небесная! для сердца образ твой — Как первая улыбка счастья. Я чувствами, душой могу обнять тебя, Как радостный жених с восторгом сладострастья. 15 Я твой создатель; ты моя; Богиня! ты — я сам, ты более, чем я; Я твой, владычица вселенной! И я лишусь тебя! я за металл презренной Отдам тебя глупцу, чтоб на его стене 20 Служила ты болтливости надменной И не напомнила, быть может, обо мне!.. (Он смотрит в комнату, где спят его дети.) О дети!.. Будь для них богиней пропитанья! Я понесу тебя к соседу-богачу И за тебя, предмет очарованья, 25 На хлеб малюткам получу… Но он не будет обладать тобою, Природы радость и душа! Ты будешь здесь, ты будешь век со мною, Ты вся во мне: тобой дыша, 30 Я счастлив, я живу твоею красотою. (Ребенок кричит в комнате.) Художник О боже! Жена художника (просыпается.) Рассвело. — Ты встал уже, друг мой! Сходи ж скорее за водой Да разведи огонь, чтоб воду вскипятить: 35 Пора ребенку суп варить. Художник (останавливается еще на минуту перед своей картиною.) Небесная! Старший сын его (вскочил с постели и босой подбегает к нему.) И я тебе, пожалуй, помогу. Художник Кто? — Ты! Сын Да, я. Художник 40 Беги ж за щепками! Сын Бегу. ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ Художник Кто там стучится у дверей? Сын Вчерашний господин с женою. Художник (ставит опять на станок отвратительный портрет.) Так за портрет возьмуся поскорей. Жена Пиши, и деньги за тобою. Господин и госпожа входят. Господин 5 Вот кстати мы! Госпожа А я как дурно ночь спала! Жена А как свежи! нельзя не подивиться. Господин Что это за картина близ угла? Художник Смотрите, как бы вам не запылиться. (К госпоже.) 10 Прошу, сударыня, садиться. Господин (смотрит на портрет.) Характер-то, характер-то не тот. Портрет хорош, конечно так, Но все нельзя сказать никак, Что это полотно живет. Художник (про себя.) 15 Чего он ищет в этой роже? Господин (берет картину из угла.) А! вот ваш собственный портрет. Художник Он был похож: ему уж десять лет. Господин Нет, можно и теперь узнать. Госпожа (будто бы взглянув на него.) Похоже. Господин 20 Тогда вы были помоложе. Жена (подходит с корзиной на руке и говорит тихонько мужу.) Иду на рынок я: дай рубль. Художник Да нет его. Жена Без денег, милый друг, не купишь ничего. Художник Пошла! Господин 25 Но ваша кисть теперь смелей. Художник Пишу, как пишется: что лучше, что похуже. Господин (подходит к станку.) Вот браво! ноздри-то поуже, Да взгляд, пожалуйста, живей! Художник (про себя.) О боже мой! что за мученье! Муза (невидимая для других, подходит к нему.) 30 Уже, мой сын, теряешь ты терпенье? Но участь смертных всех равна. Ты говоришь: она дурна! Зато платить она должна. Пусть этот сумасброд болтает — 35 Тебя живой восторг, художник, награждает. Твой дар не купленный, источник красоты — Он счастие твое, им утешайся ты. Поверь: лишь тот знаком с душевным наслажденьем, Кто приобрел его трудами и терпеньем, 40 И небо без земли наскучило б богам. Зачем же ты взываешь к небесам? Тебе любовь верна, твой сон всегда приятен, И честью ты богат, хотя ты и не знатен.
Поэза о «Mignon»
Игорь Северянин
Не опоздайте к увертюре: Сегодня ведь «Mignon» сама! Как чаровательны, Тома, Твои лазоревые бури! «Mignon»!.. она со мной везде: И в бледнопалевых гостиных, И на форелевых стремнинах, И в сновиденьях, и в труде. Ищу ли женщину, с тоской Смотрюсь ли в давнее былое, Кляну ль позорное и злое, — «Mignon»!.. она везде со мной! И если мыслю и живу, Молясь без устали Мадонне, То лишь благодаря «Миньоне» — Грезовиденью наяву: Но ты едва ли виноват, Ея бесчисленный хулитель: Нет, не твоя она обитель: О, Арнольдсон! о, Боронат!
Греция
Иннокентий Анненский
Посвящается Н. Ф. Щербине Поэт, ты видел их развалины святые, Селенья бедные и храмы вековые, — Ты видел Грецию, и на твои глаза Являлась горькая художника слеза. Скажи, когда, склонясь под тенью сикоморы, Ты тихо вдаль вперял задумчивые взоры И море синее плескалось пред тобой, — Послушная мечта тебе шептала ль страстно О временах иных, стране совсем иной, Стране, где было всё так юно и прекрасно? Где мысль еще жила о веке золотом, Без рабства и без слез… Где, в блеске молодом, Обожествленная преданьями народа, Цвела и нежилась могучая природа., Где, внемля набожно оракула словам, Доверчивый народ бежал к своим богам С веселой шуткою и речью откровенной, Где боги не были угрозой для вселенной, Но идеалами великими полны… Где за преданием не пряталося чувство, Где были красоте лампады возжены, Где Эрос сам был бог, а цель была искусство; Где выше всех венков стоял венок певца, Где пред напевами хиосского слепца Склонялись мудрецы, и судьи, и гетеры; Где в мысли знали жизнь, в любви не знали меры, Где всё любило, всё, со страстью, с полнотой, Где наслаждения бессмертный не боялся, Где молодой Нарцисс своею красотой В томительной тоске до смерти любовался, Где царь пред статуей любовью пламенел, Где даже лебедя пленить умела Леда И, верно, с трепетом зеленый мирт глядел На грудь Аспазии, на кудри Ганимеда…13 января 1859
Девочка
Николай Степанович Гумилев
Временами, не справясь с тоскою И не в силах смотреть и дышать, Я, глаза закрывая рукою, О тебе начинаю мечтать. Не о девушке тонкой и томной, Как тебя увидали бы все, А о девочке тихой и скромной, Наклоненной над книжкой Мюссе. День, когда ты узнала впервые, Что есть Индия — чудо чудес, Что есть тигры и пальмы святые — Для меня этот день не исчез. Иногда ты смотрела на море, А над морем сходилась гроза. И совсем настоящее горе Застилало туманом глаза. Почему по прибрежьям безмолвным Не взноситься дворцам золотым? Почему по светящимся волнам Не приходит к тебе серафим? И я знаю, что в детской постели Не спалось вечерами тебе. Сердце билось, и взоры блестели. О большой ты мечтала судьбе. Утонув с головой в одеяле, Ты хотела стать солнца светлей, Чтобы люди тебя называли Счастьем, лучшей надеждой своей. Этот мир не слукавил с тобою, Ты внезапно прорезала тьму, Ты явилась слепящей звездою, Хоть не всем — только мне одному. Но теперь ты не та, ты забыла Всё, чем в детстве ты думала стать. Где надежда? Весь мир — как могила. Счастье где? Я не в силах дышать. И таинственный твой собеседник, Вот я душу мою отдаю За твой маленький детский передник, За разбитую куклу твою.
За что
Семен Надсон
Любили ль вы, как я? Бессонными ночами Страдали ль за нее с мучительной тоской? Молились ли о ней с безумными слезами Всей силою любви, высокой и святой? С тех пор, когда она землей была зарыта, Когда вы видели ее в последний раз, С тех пор была ль для вас вся ваша жизнь разбита, И свет, последний свет, угаснул ли для вас? Нет!.. Вы, как и всегда, и жили, и желали; Вы гордо шли вперед, минувшее забыв, И после, может быть, сурово осмеяли Страданий и тоски утихнувший порыв. Вы, баловни любви, слепые дети счастья, Вы не могли понять души ее святой, Вы не могли ценить ни ласки, ни участья Так, как ценил их я, усталый и больной! За что ж, в печальный час разлуки и прощанья, Вы, только вы одни, могли в немой тоске Приникнуть пламенем последнего лобзанья К ее безжизненной и мраморной руке? За что ж, когда ее в могилу опускали И погребальный хор ей о блаженстве пел, Вы ранний гроб ее цветами увенчали, А я лишь издали, как чуждый ей, смотрел? О, если б знали вы безумную тревогу И боль души моей, надломленной грозой, Вы расступились бы и дали мне дорогу Стать ближе всех к ее могиле дорогой!
К Гёте
Василий Андреевич Жуковский
Творец великих вдохновений! Я сохраню в душе моей Очарование мгновений, Столь счастливых в близи твоей!Твое вечернее сиянье Не о закате говорит! Ты юноша среди созданья! Твой гений, как творил, творит.Я в сердце уношу надежду Еще здесь встретиться с тобой: Земле знакомую одежду Не скоро скинет гений твой.В далеком полуночном свете Твоею музою я жил. И для меня мой гений Гете Животворитель жизни был!Почто судьба мне запретила Тебя узреть в моей весне? Тогда душа бы воспалила Свой пламень на твоем огне.Тогда б вокруг меня создался Иной, чудесно-пышный свет; Тогда б и обо мне остался В потомстве слух: он был поэт!
Где он
Владимир Бенедиктов
Нейдет он. Не видим мы юного друга. Исчез он, пропал он из нашего круга. Кручинит нас долгим отсутствием он, Грешит, но увидим, рассеяв кручину, Греха молодого святую причину, — Он, верно, влюблен. Куда б ни пошел он — неловко откинет Страдальца туда_, словно вихрем, — и хлынет В тот берег заветный крутая волна, Где светит предмет его дум и напева, Предмет, в старину называвшийся дева_. Иль просто — она_. Слова ее уст он по-своему слышит И после своей ненаглядной припишет, Что сам из души он исторгнет своей, Сам скажет себе, что мечта сотворила! И думает: это она говорила! Душа его в ней. И, к ней относя все созвучия Гейне: ‘Die Kleine, die Feine, die Reine, die Erne’ На ней отражает свой собственный свет. Не сами собою нам милые милы, — Нет! Это — явление творческой силы: В нас сердце — поэт.
Голос Дженни
Владислав Ходасевич
А Эдмонда не покинет Дженни даже в небесах. ПушкинМой любимый, где ж ты коротаешь Сиротливый век свой на земле? Новое ли поле засеваешь? В море ли уплыл на корабле? Но вдали от нашего селенья, Друг мой бедный, где бы ни был ты, Знаю тайные твои томленья, Знаю сокровенные мечты. Полно! Для желанного свиданья, Чтобы Дженни вновь была жива, Горестные нужны заклинанья, Слишком безутешные слова. Чтоб явился призрак, еле зримый, Как звезды упавшей беглый след, Может быть, и в сердце, мой любимый, У тебя такого слова нет! О, не кличь бессильной, скорбной тени, Без того мне вечность тяжела! Что такое вечность? Это Дженни Видит сон родимого села. Помнишь ли, как просто мы любили, Как мы были счастливы вдвоем? Ах, Эдмонд, мне снятся и в могиле Наша нива, речка, роща, дом! Помнишь — вечер у скамьи садовой Наших деток легкие следы? Нет меня — дели с подругой новой День и ночь, веселье и труды! Средь живых ищи живого счастья, Сей и жни в наследственных полях. Я тебя земной любила страстью, Я тебе земных желаю благ. Февраль 1912
Гризельда
Зинаида Николаевна Гиппиус
Над озером, высоко, Где узкое окно, Гризельды светлоокой Стучит веретено.В покое отдаленном И в замке — тишина. Лишь в озере зелёном Колышется волна.Гризельда не устанет, Свивая бледный лён, Не выдаст, не обманет Вернейшая из жён.Неслыханные беды Она перенесла: Искал над ней победы Сам Повелитель Зла.Любовною отравой, И дерзостной игрой, Манил её он славой, Весельем, красотой…Ей были искушенья Таинственных утех, Все радости забвенья И всё, чем сладок грех.Но Сатана смирился, Гризельдой побеждён. И враг людской склонился Пред лучшею из жён.Чьё ныне злое око Нарушит тишину, Хоть рыцарь и далеко Уехал на войну?Ряд мирных утешений Гризельде предстоит; Обняв её колени, Кудрявый мальчик спит.И в сводчатом покое Святая тишина. Их двое, только двое: Ребенок и она.У ней льняные косы И бархатный убор. За озером — утесы И цепи вольных гор.Гризельда смотрит в воду, Нежданно смущена, И мнится, про свободу Лепечет ей волна,Про волю, дерзновенье, И поцелуй, и смех… Лепечет, что смиренье Есть величайший грех.Прошли былые беды, О, верная жена! Но радостью ль победы Душа твоя полна?Всё тише ропот прялки, Не вьется бледный лён… О, мир обмана жалкий! О, добродетель жен!Гризельда победила, Душа её светла… А всё ж какая сила У духа лжи и зла!Увы! Твой муж далёко, И помнит ли жену? Окно твоё высоко, Душа твоя в плену.И сердце снова жаждет Таинственных утех… Зачем оно так страждет, Зачем так любит грех?О, мудрый Соблазнитель, Злой Дух, ужели ты — Непонятый Учитель Великой красоты?
Другие стихи этого автора
Всего: 5428
Иннокентий Анненский
Девиз Таинственной похож На опрокинутое 8: Она - отраднейшая ложь Из всех, что мы в сознаньи носим. В кругу эмалевых минут Ее свершаются обеты, А в сумрак звездами блеснут Иль ветром полночи пропеты. Но где светил погасших лик Остановил для нас теченье, Там Бесконечность - только миг, Дробимый молнией мученья. В качестве загл. - математический знак бесконечности. В кругу эмалевых минут Имеется в виду эмалевый циферблат часов.
Братские могилы
Иннокентий Анненский
Волны тяжки и свинцовы, Кажет темным белый камень, И кует земле оковы Позабытый небом пламень.Облака повисли с высей, Помутнелы — ослабелы, Точно кисти в кипарисе Над могилой сизо-белы.Воздух мягкий, но без силы, Ели, мшистые каменья… Это — братские могилы, И полней уж нет забвенья.
Тоска белого камня
Иннокентий Анненский
Камни млеют в истоме, Люди залиты светом, Есть ли города летом Вид постыло-знакомей?В трафарете готовом Он — узор на посуде… И не все ли равно вам: Камни там или люди?Сбита в белые камни Нищетой бледнолицей, Эта одурь была мне Колыбелью-темницей.Коль она не мелькает Безотрадно и чадно, Так, давя вас, смыкает, И уходишь так жадноВ лиловатость отсветов С высей бледно-безбрежных На две цепи букетов Возле плит белоснежных.Так, устав от узора, Я мечтой замираю В белом глянце фарфора С ободочком по краю.
Там
Иннокентий Анненский
Ровно в полночь гонг унылый Свел их тени в черной зале, Где белел Эрот бескрылый Меж искусственных азалий.Там, качаяся, лампады Пламя трепетное лили, Душным ладаном услады Там кадили чаши лилий.Тварь единая живая Там тянула к брашну жало, Там отрава огневая В клубки медные бежала.На оскала смех застылый Тени ночи наползали, Бесконечный и унылый Длился ужин в черной зале.
Старые эстонки
Иннокентий Анненский
Из стихов кошмарной совестиЕсли ночи тюремны и глухи, Если сны паутинны и тонки, Так и знай, что уж близко старухи, Из-под Ревеля близко эстонки. Вот вошли,- приседают так строго, Не уйти мне от долгого плена, Их одежда темна и убога, И в котомке у каждой полено. Знаю, завтра от тягостной жути Буду сам на себя непохожим… Сколько раз я просил их: «Забудьте…» И читал их немое: «Не можем». Как земля, эти лица не скажут, Что в сердцах похоронено веры… Не глядят на меня — только вяжут Свой чулок бесконечный и серый. Но учтивы — столпились в сторонке… Да не бойся: присядь на кровати… Только тут не ошибка ль, эстонки? Есть куда же меня виноватей. Но пришли, так давайте калякать, Не часы ж, не умеем мы тикать. Может быть, вы хотели б поплакать? Так тихонько, неслышно… похныкать? Иль от ветру глаза ваши пухлы, Точно почки берез на могилах… Вы молчите, печальные куклы, Сыновей ваших… я ж не казнил их… Я, напротив, я очень жалел их, Прочитав в сердобольных газетах, Про себя я молился за смелых, И священник был в ярких глазетах. Затрясли головами эстонки. «Ты жалел их… На что ж твоя жалость, Если пальцы руки твоей тонки, И ни разу она не сжималась? Спите крепко, палач с палачихой! Улыбайтесь друг другу любовней! Ты ж, о нежный, ты кроткий, ты тихий, В целом мире тебя нет виновней! Добродетель… Твою добродетель Мы ослепли вязавши, а вяжем… Погоди — вот накопится петель, Так словечко придумаем, скажем…» Сон всегда отпускался мне скупо, И мои паутины так тонки… Но как это печально… и глупо… Неотвязные эти чухонки…
Старая шарманка
Иннокентий Анненский
Небо нас совсем свело с ума: То огнём, то снегом нас слепило, И, ощерясь, зверем отступила За апрель упрямая зима. Чуть на миг сомлеет в забытьи — Уж опять на брови шлем надвинут, И под наст ушедшие ручьи, Не допев, умолкнут и застынут. Но забыто прошлое давно, Шумен сад, а камень бел и гулок, И глядит раскрытое окно, Как трава одела закоулок. Лишь шарманку старую знобит, И она в закатном мленьи мая Всё никак не смелет злых обид, Цепкий вал кружа и нажимая. И никак, цепляясь, не поймёт Этот вал, что ни к чему работа, Что обида старости растёт На шипах от муки поворота. Но когда б и понял старый вал, Что такая им с шарманкой участь, Разве б петь, кружась, он перестал Оттого, что петь нельзя, не мучась?..
Сиреневая мгла
Иннокентий Анненский
Наша улица снегами залегла, По снегам бежит сиреневая мгла.Мимоходом только глянула в окно, И я понял, что люблю её давно.Я молил её, сиреневую мглу: «Погости-побудь со мной в моём углу,Не мою тоску ты давнюю развей, Поделись со мной, желанная, своей!»Но лишь издали услышал я в ответ: «Если любишь, так и сам отыщешь след.Где над омутом синеет тонкий лёд, Там часочек погощу я, кончив лёт,А у печки-то никто нас не видал… Только те мои, кто волен да удал».
Среди миров
Иннокентий Анненский
Среди миров, в мерцании светил Одной Звезды я повторяю имя… Не потому, чтоб я Ее любил, А потому, что я томлюсь с другими. И если мне сомненье тяжело, Я у Нее одной ищу ответа, Не потому, что от Нее светло, А потому, что с Ней не надо света.
Стальная цикада
Иннокентий Анненский
Я знал, что она вернется И будет со мной — Тоска. Звякнет и запахнется С дверью часовщика… Сердца стального трепет Со стрекотаньем крыл Сцепит и вновь расцепит Тот, кто ей дверь открыл… Жадным крылом цикады Нетерпеливо бьют: Счастью ль, что близко, рады, Муки ль конец зовут?.. Столько сказать им надо, Так далеко уйти… Розно, увы! цикада, Наши лежат пути. Здесь мы с тобой лишь чудо, Жить нам с тобою теперь Только минуту — покуда Не распахнулась дверь… Звякнет и запахнется, И будешь ты так далека… Молча сейчас вернется И будет со мной — Тоска.
Старая усадьба
Иннокентий Анненский
Сердце дома. Сердце радо. А чему? Тени дома? Тени сада? Не пойму.Сад старинный, всё осины — тощи, страх! Дом — руины… Тины, тины что в прудах…Что утрат-то!… Брат на брата… Что обид!… Прах и гнилость… Накренилось… А стоит…Чье жилище? Пепелище?… Угол чей? Мертвой нищей логовище без печей…Ну как встанет, ну как глянет из окна: «Взять не можешь, а тревожишь, старина!Ишь затейник! Ишь забавник! Что за прыть! Любит древних, любит давних ворошить…Не сфальшивишь, так иди уж: у меня Не в окошке, так из кошки два огня.Дам и брашна — волчьих ягод, белены… Только страшно — месяц за год у луны…Столько вышек, столько лестниц — двери нет… Встанет месяц, глянет месяц — где твой след?..»Тсс… ни слова… даль былого — но сквозь дым Мутно зрима… Мимо… мимо… И к живым!Иль истомы сердцу надо моему? Тени дома? Шума сада?.. Не пойму…
Сонет
Иннокентий Анненский
Когда весь день свои костры Июль палит над рожью спелой, Не свежий лес с своей капеллой, Нас тешат: демонской игры За тучей разом потемнелой Раскатно-гулкие шары; И то оранжевый, то белый Лишь миг живущие миры; И цвета старого червонца Пары сгоняющее солнце С небес омыто-голубых. И для ожившего дыханья Возможность пить благоуханья Из чаши ливней золотых.
Солнечный сонет
Иннокентий Анненский
Под стоны тяжкие метели Я думал — ночи нет конца: Таких порывов не терпели Наш дуб и тополь месяца.Но солнце брызнуло с постели Снопом огня и багреца, И вмиг у моря просветлели Морщины древнего лица…И пусть, как ночью, ветер рыщет, И так же рвет, и так же свищет,— Уж он не в гневе божество.Кошмары ночи так далеки, Что пыльный хищник на припеке — Шалун и больше ничего.