Голгофа
Распятый на кресте нечистыми руками, Меж двух разбойников Сын божий умирал. Кругом мучители нестройными толпами, У ног рыдала мать; девятый час настал: Он предал дух Отцу. И тьма объяла землю. И гром гремел, и, гласу гнева внемля, Евреи в страхе пали ниц… И дрогнула земля, разверзлась тьма гробниц, И мертвые, восстав, явилися живыми… А между тем в далеком Риме Надменный временщик безумно пировал, Стяжанием неправедным богатый, И у ворот его палаты Голодный нищий умирал. А между тем софист, на догматы ученья Все доводы ума напрасно истощив, Под бременем неправд, под игом заблужденья, Являлся в сонмищах уныл и молчалив. Народ блуждал во тьме порока, Неслись стенания с земли. Всё ждало истины… И скоро от Востока Пришельцы новое ученье принесли. И, старцы разумом и юные душою, С молитвой пламенной, с крестом на раменах, Они пришли — и пали в прах Слепые мудрецы пред речию святою. И нищий жизнь благословил, И в запустении богатого обитель, И в прахе идолы, а в храмах Бога сил Сияет на кресте голгофский Искупитель! 17 апреля 1855
Похожие по настроению
Перед образом спасителя
Алексей Кольцов
Пред тобою, мой бог, Я свечу погасил, Премудрую книгу Пред тобою закрыл. Твой небесный огонь Негасимо горит; Бесконечный твой мир Пред очами раскрыт; Я с любовью к тебе Погружаюся в нем; Со слезами стою Перед светлым лицом. И напрасно весь мир На тебя восставал, И напрасно на смерть Он тебя осуждал: На кресте, под венцом, И спокоен, и тих, До конца ты молил За злодеев своих.
Прощеное воскресение
Андрей Дементьев
Прощаю всех, кого простить нельзя. Кто клеветой мостил мои дороги. Господь учил: «Не будьте к ближним строги. Вас все равно всех помирит земля». Прощаю тех, кто добрые слова Мне говорил, не веря в них нисколько. И все-таки как ни было мне горько, Доверчивость моя была права. Прощаю всех я, кто желал мне зла. Но местью душу я свою не тешил. Поскольку в битвах тоже не безгрешен. Кого-то и моя нашла стрела
Распятие
Анна Андреевна Ахматова
*«Не рыдай Мене, Мати, во гробе зрящи»* 1 Хор ангелов великий час восславил, И небеса расплавились в огне. Отцу сказал: «Почто Меня оставил?» А Матери: «О, не рыдай Мене…» 2 Магдалина билась и рыдала, Ученик любимый каменел, А туда, где молча Мать стояла, Так никто взглянуть и не посмел.
Святая весть
Аполлон Коринфский
Светозарною весною — Днём и в поздний час ночной — Много песен раздаётся Над родимой стороной. Много слышно чудных звуков, Много вещих голосов — Над полями, над лугами, В полутьме глухих лесов. Много звуков, много песен, — Но слышней всего с небес Раздается весть святая, Песня-весть — «Христос Воскрес!..» Покидая свой приют, Над воскресшею землёю Хоры ангелов поют; Пенью ангельскому вторят Вольных пташек голоса, Вторят горы, вторят долы, Вторят тёмные леса, — Вторят реки, разрывая Цепи льдистые свои, Разливая на просторе Белопенные струи… Есть старинное преданье, Что весеннею порой — В час, когда мерцают звёзды Полуночною игрой, — Даже самые могилы На святой привет небес Откликаются словами: «Он воистину воскрес!..»
Гефсиманский сад
Борис Леонидович Пастернак
Мерцаньем звезд далеких безразлично Был поворот дороги озарен. Дорога шла вокруг горы Масличной, Внизу под нею протекал Кедрон. Лужайка обрывалась с половины. За нею начинался Млечный путь. Седые серебристые маслины Пытались вдаль по воздуху шагнуть. В конце был чей-то сад, надел земельный. Учеников оставив за стеной, Он им сказал: «Душа скорбит смертельно, Побудьте здесь и бодрствуйте со мной». Он отказался без противоборства, Как от вещей, полученных взаймы, От всемогущества и чудотворства, И был теперь, как смертные, как мы. Ночная даль теперь казалась краем Уничтоженья и небытия. Простор вселенной был необитаем, И только сад был местом для житья. И, глядя в эти черные провалы, Пустые, без начала и конца, Чтоб эта чаша смерти миновала, В поту кровавом Он молил Отца. Смягчив молитвой смертную истому, Он вышел за ограду. На земле Ученики, осиленные дремой, Валялись в придорожном ковыле. Он разбудил их: «Вас Господь сподобил Жить в дни мои, вы ж разлеглись, как пласт. Час Сына Человеческого пробил. Он в руки грешников себя предаст». И лишь сказал, неведомо откуда Толпа рабов и скопище бродяг, Огни, мечи и впереди — Иуда С предательским лобзаньем на устах. Петр дал мечом отпор головорезам И ухо одному из них отсек. Но слышит: «Спор нельзя решать железом, Вложи свой меч на место, человек. Неужто тьмы крылатых легионов Отец не снарядил бы мне сюда? И, волоска тогда на мне не тронув, Враги рассеялись бы без следа. Но книга жизни подошла к странице, Которая дороже всех святынь. Сейчас должно написанное сбыться, Пускай же сбудется оно. Аминь. Ты видишь, ход веков подобен притче И может загореться на ходу. Во имя страшного ее величья Я в добровольных муках в гроб сойду. Я в гроб сойду и в третий день восстану, И, как сплавляют по реке плоты, Ко мне на суд, как баржи каравана, Столетья поплывут из темноты».
Воздвиженье
Игорь Северянин
Посв. А.Н. ИерусалимскомуИз сел иди, из рощ иди К широкой лобной площади, Печальный, сирый люд. Кричи во всеуслышанье: «Для праздника Воздвиженья Погибнет тот, кто лют». Пред ним, судьею праведным, И Тем, Кто мудро правит им, Разлей, как море, скорбь: Пусть гибнет безрассудное!.. Святится место судное! Спины, народ, не горбь! Сегодня крест страдальческий, — Как эпилог скитальческий, — Во храме водружен; Поставьте ж крест забвения Вы, цепи жизни звения, Толпа мужей и жен. Поставьте в душах любящих Вы, легионы в рубищах, Своим невзгодам крест; Прощеньем награжденные, Живые, возрожденные, Заполните окрест!
Две картины
Константин Аксаков
По небесам катался гром, И молния из туч сверкала; Всё с треском падало кругом, Свирепо буря бушевала. И страшно грешник умирал, Сверкал безумными глазами, Час роковой над ним летал — Отдать отчет пред небесами. Он видел в черных облаках Своих мучений бесконечность, Ударил гром на небесах — И с воплем отошел он в вечность.Светило тихо достигало Конца теченья своего, Ни облачко не помрачало Заката ясного его. Муж доброй смерти приближенье С сердечной радостью встречал И в ясном солнца захожденьи Конец себе он представлял. Вот солнце за горами село, Заря весь запад обняла. Душа от мира отлетела, — Остались добрые дела.
Проходят мимо неприявшие
Наталья Крандиевская-Толстая
Проходят мимо неприявшие, Не узнают лица в крови. Россия, где ж они, кричавшие Тебе о жертвенной любви? Теперь ты в муках, ты — родильница. Но кто с тобой в твоей тоске? Одни хоронят, и кадильница Дымит в кощунственной руке. Другие вспугнуты, как вороны, И стоны слыша на лету, Спешат на все четыре стороны Твою окаркать наготу. И кто в безумьи прекословия Ножа не заносил над ней! Кто принял крик у изголовия И бред пророческих ночей? Но пусть. Ты в муках не одна ещё. Благословенна в муках плоть! У изголовья всех рождающих Единый сторож есть — Господь.
Обозвал тишину глухоманью
Николай Клюев
Обозвал тишину глухоманью, Надругался над белым «молчи», У креста простодушною данью Не поставил сладимой свечи.В хвойный ладан дохнул папиросой И плевком незабудку обжег. Зарябило слезинками плёсо, Сединою заиндевел мох.Светлый отрок — лесное молчанье, Помолясь на заплаканный крест, Закатилось в глухое скитанье До святых, незапятнанных мест.Заломила черемуха руки, К норке путает след горностай… Сын железа и каменной скуки Попирает берестяный рай.
Сообщники
Зинаида Николаевна Гиппиус
Ты думаешь, Голгофа миновала, При Понтии Пилате пробил час, И жизнь уже с тех пор не повторяла Того, что быть могло — единый раз?Иль ты забыл? Недавно мы с тобою По площади бежали второпях, К судилищу, где двое пред толпою Стояли на высоких ступенях.И спрашивал один, и сомневался, Другой молчал, — как и в былые дни. Ты всё вперед, к ступеням порывался… Кричали мы: распни Его, распни! Шёл в гору Он — ты помнишь? — без сандалий… И ждал Его народ из ближних мест. С Молчавшего мы там одежды сняли И на верёвках подняли на крест. Ты, помню, был на лестнице, направо… К ладони узкой я приставил гвоздь. Ты стукнул молотком по шляпке ржавой, — И вникло остриё, не тронув кость. Мы о хитоне спорили с тобою, В сторонке сидя, у костра, вдвоём… Не на тебя ль попала кровь с водою, Когда ударил я Его копьём? И не с тобою ли у двери гроба Мы тело сторожили по ночам? Вчера, и завтра, и до века, оба — Мы повторяем казнь — Ему и нам.
Другие стихи этого автора
Всего: 5428
Иннокентий Анненский
Девиз Таинственной похож На опрокинутое 8: Она - отраднейшая ложь Из всех, что мы в сознаньи носим. В кругу эмалевых минут Ее свершаются обеты, А в сумрак звездами блеснут Иль ветром полночи пропеты. Но где светил погасших лик Остановил для нас теченье, Там Бесконечность - только миг, Дробимый молнией мученья. В качестве загл. - математический знак бесконечности. В кругу эмалевых минут Имеется в виду эмалевый циферблат часов.
Братские могилы
Иннокентий Анненский
Волны тяжки и свинцовы, Кажет темным белый камень, И кует земле оковы Позабытый небом пламень.Облака повисли с высей, Помутнелы — ослабелы, Точно кисти в кипарисе Над могилой сизо-белы.Воздух мягкий, но без силы, Ели, мшистые каменья… Это — братские могилы, И полней уж нет забвенья.
Тоска белого камня
Иннокентий Анненский
Камни млеют в истоме, Люди залиты светом, Есть ли города летом Вид постыло-знакомей?В трафарете готовом Он — узор на посуде… И не все ли равно вам: Камни там или люди?Сбита в белые камни Нищетой бледнолицей, Эта одурь была мне Колыбелью-темницей.Коль она не мелькает Безотрадно и чадно, Так, давя вас, смыкает, И уходишь так жадноВ лиловатость отсветов С высей бледно-безбрежных На две цепи букетов Возле плит белоснежных.Так, устав от узора, Я мечтой замираю В белом глянце фарфора С ободочком по краю.
Там
Иннокентий Анненский
Ровно в полночь гонг унылый Свел их тени в черной зале, Где белел Эрот бескрылый Меж искусственных азалий.Там, качаяся, лампады Пламя трепетное лили, Душным ладаном услады Там кадили чаши лилий.Тварь единая живая Там тянула к брашну жало, Там отрава огневая В клубки медные бежала.На оскала смех застылый Тени ночи наползали, Бесконечный и унылый Длился ужин в черной зале.
Старые эстонки
Иннокентий Анненский
Из стихов кошмарной совестиЕсли ночи тюремны и глухи, Если сны паутинны и тонки, Так и знай, что уж близко старухи, Из-под Ревеля близко эстонки. Вот вошли,- приседают так строго, Не уйти мне от долгого плена, Их одежда темна и убога, И в котомке у каждой полено. Знаю, завтра от тягостной жути Буду сам на себя непохожим… Сколько раз я просил их: «Забудьте…» И читал их немое: «Не можем». Как земля, эти лица не скажут, Что в сердцах похоронено веры… Не глядят на меня — только вяжут Свой чулок бесконечный и серый. Но учтивы — столпились в сторонке… Да не бойся: присядь на кровати… Только тут не ошибка ль, эстонки? Есть куда же меня виноватей. Но пришли, так давайте калякать, Не часы ж, не умеем мы тикать. Может быть, вы хотели б поплакать? Так тихонько, неслышно… похныкать? Иль от ветру глаза ваши пухлы, Точно почки берез на могилах… Вы молчите, печальные куклы, Сыновей ваших… я ж не казнил их… Я, напротив, я очень жалел их, Прочитав в сердобольных газетах, Про себя я молился за смелых, И священник был в ярких глазетах. Затрясли головами эстонки. «Ты жалел их… На что ж твоя жалость, Если пальцы руки твоей тонки, И ни разу она не сжималась? Спите крепко, палач с палачихой! Улыбайтесь друг другу любовней! Ты ж, о нежный, ты кроткий, ты тихий, В целом мире тебя нет виновней! Добродетель… Твою добродетель Мы ослепли вязавши, а вяжем… Погоди — вот накопится петель, Так словечко придумаем, скажем…» Сон всегда отпускался мне скупо, И мои паутины так тонки… Но как это печально… и глупо… Неотвязные эти чухонки…
Старая шарманка
Иннокентий Анненский
Небо нас совсем свело с ума: То огнём, то снегом нас слепило, И, ощерясь, зверем отступила За апрель упрямая зима. Чуть на миг сомлеет в забытьи — Уж опять на брови шлем надвинут, И под наст ушедшие ручьи, Не допев, умолкнут и застынут. Но забыто прошлое давно, Шумен сад, а камень бел и гулок, И глядит раскрытое окно, Как трава одела закоулок. Лишь шарманку старую знобит, И она в закатном мленьи мая Всё никак не смелет злых обид, Цепкий вал кружа и нажимая. И никак, цепляясь, не поймёт Этот вал, что ни к чему работа, Что обида старости растёт На шипах от муки поворота. Но когда б и понял старый вал, Что такая им с шарманкой участь, Разве б петь, кружась, он перестал Оттого, что петь нельзя, не мучась?..
Сиреневая мгла
Иннокентий Анненский
Наша улица снегами залегла, По снегам бежит сиреневая мгла.Мимоходом только глянула в окно, И я понял, что люблю её давно.Я молил её, сиреневую мглу: «Погости-побудь со мной в моём углу,Не мою тоску ты давнюю развей, Поделись со мной, желанная, своей!»Но лишь издали услышал я в ответ: «Если любишь, так и сам отыщешь след.Где над омутом синеет тонкий лёд, Там часочек погощу я, кончив лёт,А у печки-то никто нас не видал… Только те мои, кто волен да удал».
Среди миров
Иннокентий Анненский
Среди миров, в мерцании светил Одной Звезды я повторяю имя… Не потому, чтоб я Ее любил, А потому, что я томлюсь с другими. И если мне сомненье тяжело, Я у Нее одной ищу ответа, Не потому, что от Нее светло, А потому, что с Ней не надо света.
Стальная цикада
Иннокентий Анненский
Я знал, что она вернется И будет со мной — Тоска. Звякнет и запахнется С дверью часовщика… Сердца стального трепет Со стрекотаньем крыл Сцепит и вновь расцепит Тот, кто ей дверь открыл… Жадным крылом цикады Нетерпеливо бьют: Счастью ль, что близко, рады, Муки ль конец зовут?.. Столько сказать им надо, Так далеко уйти… Розно, увы! цикада, Наши лежат пути. Здесь мы с тобой лишь чудо, Жить нам с тобою теперь Только минуту — покуда Не распахнулась дверь… Звякнет и запахнется, И будешь ты так далека… Молча сейчас вернется И будет со мной — Тоска.
Старая усадьба
Иннокентий Анненский
Сердце дома. Сердце радо. А чему? Тени дома? Тени сада? Не пойму.Сад старинный, всё осины — тощи, страх! Дом — руины… Тины, тины что в прудах…Что утрат-то!… Брат на брата… Что обид!… Прах и гнилость… Накренилось… А стоит…Чье жилище? Пепелище?… Угол чей? Мертвой нищей логовище без печей…Ну как встанет, ну как глянет из окна: «Взять не можешь, а тревожишь, старина!Ишь затейник! Ишь забавник! Что за прыть! Любит древних, любит давних ворошить…Не сфальшивишь, так иди уж: у меня Не в окошке, так из кошки два огня.Дам и брашна — волчьих ягод, белены… Только страшно — месяц за год у луны…Столько вышек, столько лестниц — двери нет… Встанет месяц, глянет месяц — где твой след?..»Тсс… ни слова… даль былого — но сквозь дым Мутно зрима… Мимо… мимо… И к живым!Иль истомы сердцу надо моему? Тени дома? Шума сада?.. Не пойму…
Сонет
Иннокентий Анненский
Когда весь день свои костры Июль палит над рожью спелой, Не свежий лес с своей капеллой, Нас тешат: демонской игры За тучей разом потемнелой Раскатно-гулкие шары; И то оранжевый, то белый Лишь миг живущие миры; И цвета старого червонца Пары сгоняющее солнце С небес омыто-голубых. И для ожившего дыханья Возможность пить благоуханья Из чаши ливней золотых.
Солнечный сонет
Иннокентий Анненский
Под стоны тяжкие метели Я думал — ночи нет конца: Таких порывов не терпели Наш дуб и тополь месяца.Но солнце брызнуло с постели Снопом огня и багреца, И вмиг у моря просветлели Морщины древнего лица…И пусть, как ночью, ветер рыщет, И так же рвет, и так же свищет,— Уж он не в гневе божество.Кошмары ночи так далеки, Что пыльный хищник на припеке — Шалун и больше ничего.