Будильник
Обручена рассвету Печаль ее рулад… Как я игрушку эту Не слушать был бы рад…Пусть завтра будет та же Она, что и вчера… Сперва хоть громче, глаже Идет ее игра.Но вот, уж не читая Давно постылых нот, Гребенка золотая Звенит, а не поет…Цепляясь за гвоздочки, Весь из бессвязных фраз, Напрасно ищет точки Томительный рассказ,О чьем-то недоборе Косноязычный бред… Докучный лепет горя Ненаступивших лет, Где нет ни слез разлуки, Ни стылости небес, Где сердце — счетчик муки, Машинка для чудес… И скучно разминая Пружину полчаса, Где прячется смешная И лишняя Краса.
Похожие по настроению
Но в утро осеннее, час покорно-бледный
Елена Гуро
Но в утро осеннее, час покорно-бледный, Пусть узнают, жизнь кому, Как жил на свете рыцарь бедный И ясным утром отошел ко сну. Убаюкался в час осенний, Спит с хорошим, чистым лбом Немного смешной, теперь стройный — И не надо жалеть о нем.
Просыпаюсь рано
Федор Сологуб
Просыпаюсь рано. Чуть забрезжил свет, Темно от тумана, Встать мне или нет? Нет, вернусь упрямо В колыбель мою,- Спой мне, спой мне, мама: «Баюшки-баю!»Молодость мелькнула, Радость отнята, Но меня вернула В колыбель мечта. Не придет родная,- Что ж, и сам спою, Горе усыпляя: «Баюшки-баю!»Сердце истомилось. Как отрадно спать! Горькое забылось, Я — дитя опять, Собираю что-то В голубом краю, И поет мне кто-то: «Баюшки-баю!»Бездыханно, ясно В голубом краю. Грезам я бесстрастно Силы отдаю. Кто-то безмятежный Душу пьет мою. Шепчет кто-то нежный: «Баюшки-баю!»Наступает томный Пробужденья час. День грозится темный, Милый сон погас, Начала забота Воркотню свою, Но мне шепчет кто-то: «Баюшки-баю!»
Петроградское утро
Георгий Иванов
Опять знакомое волненье, Как незабытая любовь! Пустынных улиц усыпленье Меня оковывает вновь.Иду по серым тротуарам, Тревогой смутною горя, А там серебряным пожаром Уж занимается заря.О, легкий час, когда воздушны Все очертанья, дали все, И город черный, город душный К небесной тянется красе.Гляжу: свершенье ожиданий — Я новый город узнаю. Средь этих улиц, этих зданий Мечту старинную мою.Тяжелым гулом плещут волны С неизъяснимою тоской. Там — вдалеке, гранит безмолвный, Гранитный холод под рукой.И сердцу ль помнить шум житейский И смену дней, и смену лиц, Когда горит адмиралтейский Лучами розовыми шпиц!Стою, и щеки холодеют От дуновенья ветерка, Но розовеют и редеют На светлом небе облака, —Крылами чайки чертят воду, Где блещет золото и кровь. И всю тревогу, всю свободу Душа испытывает вновь.Иди, мечтатель, путник странный, Дорогой прежнею назад, Минуя серый и туманный, Еще безмолвный Летний сад.И площадь мертвую минуя, Каналы с розовым стеклом, Вновь сердце раня, вновь волнуя, Воспоминаньем о былом.Ты завтра встанешь очень поздно И глянешь в серое окно, И будет небо так беззвездно И безнадежно, и темно.И дождь осенний биться будет В стекло мутнеющее вновь, Но сердце — сердце не забудет Тревогу, солнце и любовь.
Утро
Иннокентий Анненский
Эта ночь бесконечна была, Я не смел, я боялся уснуть: Два мучительно-чёрных крыла Тяжело мне ложились на грудь. На призывы ж тех крыльев в ответ Трепетал, замирая, птенец, И не знал я, придёт ли рассвет Или это уж полный конец… О, смелее… Кошмар позади, Его страшное царство прошло; Вещих птиц на груди и в груди Отшумело до завтра крыло… Облака ещё плачут, гудя, Но светлеет и нехотя тень, И банальный, за сетью дождя, Улыбнуться попробовал День.
Утро
Николай Языков
Пурпурово-золотое На лазурный неба свод Солнце в царственном покое Лучезарно восстает; Ночь сняла свои туманы С пробудившейся земли; Блеском утренним поляны, Лес и холмы расцвели. Чу! как ярко и проворно, Вон за этою рекой, Повторяет отзыв горный Звук волынки полевой! Чу! скрыпят уж воротами, Выезжая из села, И дробится над водами Плеск рыбачьего весла. Ранний свет луча дневного Озарил мой тайный путь; Сладко воздуха лесного Холод мне струится в грудь: Молодая трепетала, Новым пламенем полна, Нежно, быстро замирала — Утомилася она! Скоро ль в царственном покое За далекий синий лес Пурпурово-золотое Солнце скатится с небес? Серебристыми лучами Изукрасит их луна, И в селе, и над водами Снова тень и тишина!
Бессонница
Петр Вяземский
В тоске бессонницы, средь тишины ночной, Как раздражителен часов докучный бой. Как молотом кузнец стучит по наковальной, Так каждый их удар, тяжелый и печальный, По сердцу моему однообразно бьет, И с каждым боем всё тоска моя растет. Часы, «глагол времен, металла звон» надгробный, Чего вы от меня с настойчивостью злобной Хотите? Дайте мне забыться. Я устал. Кукушки вдоволь я намеков насчитал. Я знаю и без вас, что время мимолетно; Безостановочно оно, бесповоротно; Тем лучше! И кому, в ком здравый разум есть, Охота бы пришла жизнь сызнова прочесть? Но, скучные часы моей бессонной пытки, В движениях своих куда как вы не прытки, И, словно гирями крыло обременя, Вы тащитесь по мне, царапая меня. И сколько диких дум, бессмысленных, несвязных, Чудовищных картин, видений безобразных, То вынырнув из тьмы, то погружаясь в тьму, Мерещится глазам и грезится уму! Грудь давит темный страх и бешеная злоба, Когда змеи ночной бездонная утроба За часом час начнет прожорливо глотать, А сна на жаркий одр не сходит благодать. Тоска бессонницы, ты мне давно знакома; Но всё мне невтерпеж твой гнет, твоя истома, Как будто в первый раз мне изменяет сон, И крепко-накрепко был застрахован он; Как будто по ночам бессонным не в привычку Томительных часов мне слушать перекличку; Как будто я и впрямь на всероссийский лад Спать богатырским сном всегда и всюду рад, И только головой подушку чуть пригрею — Уж с Храповицким речь затягивать умею.
Утро
Роберт Иванович Рождественский
Есть граница между ночью и утром, между тьмой и зыбким рассветом, между призрачной тишью и мудрым ветром… Вот осиновый лист трясется, до прожилок за ночь промокнув. Ждет, когда появится солнце… В доме стали заметней окна. Спит, раскинув улицы, город, все в нем — от проводов антенных до замков, до афиш на стенах,— все полно ожиданием: скоро, скоро! скоро!! — вы слышите? — скоро птицы грянут звонким обвалом, растворятся, сгинут туманы… Темнота заползает в подвалы, в подворотни, в пустые карманы, наклоняется над часами, смотрит выцветшими глазами (ей уже не поможет это),— и она говорит голосами тех, кто не переносит света. Говорит спокойно вначале, а потом клокоча от гнева: — Люди! Что ж это? Ведь при мне вы тоже кое-что различали. Шли, с моею правдой не ссорясь, хоть и медленно, да осторожно… Я темней становилась нарочно, чтоб вас не мучила совесть, чтобы вы не видели грязи, чтобы вы себя не корили… Разве было плохо вам? Разве вы об этом тогда говорили? Разве вы тогда понимали в беспокойных красках рассвета? Вы за солнце луну принимали. Разве я виновата в этом? Ночь, молчи! Все равно не перекричать разрастающейся вполнеба зари. Замолчи! Будет утро тебе отвечать. Будет утро с тобой говорить. Ты себя оставь для своих льстецов, а с такими советами к нам не лезь — человек погибает в конце концов, если он скрывает свою болезнь. …Мы хотим оглядеться и вспомнить теперь тех, кто песен своих не допел до утра… Говоришь, что грязь не видна при тебе? Мы хотим ее видеть! Ты слышишь? Пора знать, в каких притаилась она углах, в искаженные лица врагов взглянуть, чтобы руки скрутить им! Чтоб шеи свернуть! …Зазвенели будильники на столах. А за ними нехотя, как всегда, коридор наполняется скрипом дверей, в трубах с клекотом гулким проснулась вода. С добрым утром! Ты спишь еще? Встань скорей! Ты сегодня веселое платье надень. Встань! Я птицам петь для тебя велю. Начинается день. Начинается день! Я люблю это время. Я жизнь люблю!
Деревенский сторож в полночь
Василий Андреевич Жуковский
Полночь било; в добрый час! Спите, Бог не спит за нас!Как все молчит!.. В полночной глубине Окрестность вся как будто притаилась; Нет шороха в кустах; тиха дорога; В пустой дали не простучит телега, Не скрипнет дверь; дыханье не провеет, И коростель замолк в траве болотной. Все, все теперь под занавесом спит; И легкою ль, неслышною стопою Прокрался здесь бесплотный дух… не знаю. Но чу… там пруд шумит; перебираясь По мельничным колесам неподвижным, Сонливою струёй бежит вода; И ласточка тайком ползет по бревнам Под кровлю; и сова перелетела По небу тихому от колокольни; И в высоте, фонарь ночной, луна Висит меж облаков и светит ясно, И звездочки в дали небесной брезжут… Не так же ли, когда осенней ночью, Измокнувший, усталый от дороги,Придешь домой, еще не видишь кровель, А огонек уж там и тут сверкает?.. Но что ж во мне так сердце разгорелось? Что на душе так радостно и смутно? Как будто в ней по родине тоска! Я плачу… но о чем? И сам не знаю!Полночь било; в добрый час! Спите, Бог не спит за нас!Пускай темно на высоте; Сияют звезды в темноте. То свет родимой стороны; Про нас они там зажжены.Куда идти мне? В нижнюю деревню, Через кладбище?.. Дверь отворена. Подумаешь, что в полночь из могил Покойники выходят навестить Свое село, проведать, все ли там, Как было в старину. До сей поры, Мне помнится, еще ни одного Не встретил я. Не прокричать ли: полночь! Покойникам?.. Нет, лучше по гробам Пройду я молча, есть у них на башне Свои часы. К тому же… как узнать! Прошла ль уже их полночь или нет? Быть может, что теперь лишь только тьма Сгущается в могилах… ночь долга; Быть может также, что струя рассвета Уже мелькнула и для них… кто знает? Как смирно здесь! знать, мертвые покойны? Дай Бог!.. Но мне чего-то страшно стало. Не все здесь умерло: я слышу, ходит На башне маятник… ты скажешь, бьется Пульс времени в его глубоком сне. И холодом с вершины дует полночь; В лугу ее дыханье бродит, тихо Соломою на кровлях шевелит И пробирается сквозь тын со свистом, И сыростью от стен церковных пашет — Окончины трясутся, и порой Скрипит, качаясь, крест — здесь подувает Оно в открытую могилу… Бедный Фриц! И для тебя готовят уж постелю, И каменный покров лежит при ней, И на нее огни отчизны светят.Как быть! а всем одно, всех на пути Застигнет сон… что ж нужды! все мы будем На милой родине; кто на кладбище Нашел постель — в час добрый; ведь могила Последний на земле ночлег; когда же Проглянет день и мы, проснувшись, выйдем На новый свет, тогда пути и часу Не будет нам с ночлега до отчизны.Полночь било; в добрый час! Спите, Бог не спит за нас!Сияют звезды с вышины, То свет родимой стороны: Туда через могилу путь; В могиле ж… только отдохнуть.Где был я? где теперь? Иду деревней; Прошел через кладбище… Все покойно И здесь и там… И что ж деревня в полночь? Не тихое ль кладбище? Разве там, Равно как здесь, не спят, не отдыхают От долгия усталости житейской, От скорби, радости, под властью Бога, Здесь в хижине, а там в сырой земле, До ясного, небесного рассвета?А он уж недалко… Как бы ночь Ни длилася и неба ни темнила, А все рассвета нам не миновать. Деревню раз, другой я обойду — И петухи начнут мне откликаться, И воздух утренний начнет в лицо Мне дуть; проснется день в бору, отдернет Небесный занавес, и утро тихой Струей прольется в сумрак; наконец Посмотришь: холм, и дол, и лес сияют; Все встрепенулося; там ставень вскрылся, Там отворилась дверь; и все очнулось, И всюду жизнь свободная взыграла. Ах! царь небесный, что за праздник будет, Когда последняя промчится ночь! Когда все звезды, малые, большие, И месяц, и заря, и солнце вдруг В небесном пламени растают, свет До самой глубины могил прольется, И скажут матери младенцам: утро! И все от сна пробудится; там дверь Тяжелая отворится, там ставень; И выглянут усопшие оттуда!.. О, сколько бед забыто в тихом сне! И сколько ран глубоких в самом сердце Исцелено! Встают, здоровы, ясны; Пьют воздух жизни; он вливает крепость Им в душу… Но когда ж тому случиться?Полночь било; в добрый час! Спите, Бог не спит за нас!Еще лежит на небе тень; Еще далеко светлый день; Но жив Господь, он знает срок: Он вышлет утро на восток.
Утро (Вся ночь без сна)
Вероника Тушнова
Вся ночь без сна… А после, в роще, березовая тишина, и всё приемлемее, проще, и жизнь как будто решена. Боль приглушенней, горе выше, внимательней душа моя… Я в первый раз воочью вижу: не солнце движется — земля. Налево клонятся березы, налево падают кусты, и сердце холодеет грозно на кромке синей пустоты. Всё так ничтожно — ссоры, споры, все беды и обиды все. Еще пустынно, знобко, сонно, трава купается в росе. Шмелиной музыке внимаю, вникаю в птичью кутерьму… Я прозреваю, понимаю, еще чуть-чуть — и все пойму.
Утро (Молчи, склони свое лицо)
Владислав Ходасевич
Молчи, склони свое лицо. Ночному страху нет ответа. Глубинней серого рассвета Твое жемчужное лицо. Томлений темных письмена Ты иссекла на камне черном. В моем гробу, как ночь упорном, И ты была заключена. Теперь молчи. Склони лицо, Не плачь у гроба и не сетуй, Навстречу мертвому рассвету Яви застывшее лицо!
Другие стихи этого автора
Всего: 5428
Иннокентий Анненский
Девиз Таинственной похож На опрокинутое 8: Она - отраднейшая ложь Из всех, что мы в сознаньи носим. В кругу эмалевых минут Ее свершаются обеты, А в сумрак звездами блеснут Иль ветром полночи пропеты. Но где светил погасших лик Остановил для нас теченье, Там Бесконечность - только миг, Дробимый молнией мученья. В качестве загл. - математический знак бесконечности. В кругу эмалевых минут Имеется в виду эмалевый циферблат часов.
Братские могилы
Иннокентий Анненский
Волны тяжки и свинцовы, Кажет темным белый камень, И кует земле оковы Позабытый небом пламень.Облака повисли с высей, Помутнелы — ослабелы, Точно кисти в кипарисе Над могилой сизо-белы.Воздух мягкий, но без силы, Ели, мшистые каменья… Это — братские могилы, И полней уж нет забвенья.
Тоска белого камня
Иннокентий Анненский
Камни млеют в истоме, Люди залиты светом, Есть ли города летом Вид постыло-знакомей?В трафарете готовом Он — узор на посуде… И не все ли равно вам: Камни там или люди?Сбита в белые камни Нищетой бледнолицей, Эта одурь была мне Колыбелью-темницей.Коль она не мелькает Безотрадно и чадно, Так, давя вас, смыкает, И уходишь так жадноВ лиловатость отсветов С высей бледно-безбрежных На две цепи букетов Возле плит белоснежных.Так, устав от узора, Я мечтой замираю В белом глянце фарфора С ободочком по краю.
Там
Иннокентий Анненский
Ровно в полночь гонг унылый Свел их тени в черной зале, Где белел Эрот бескрылый Меж искусственных азалий.Там, качаяся, лампады Пламя трепетное лили, Душным ладаном услады Там кадили чаши лилий.Тварь единая живая Там тянула к брашну жало, Там отрава огневая В клубки медные бежала.На оскала смех застылый Тени ночи наползали, Бесконечный и унылый Длился ужин в черной зале.
Старые эстонки
Иннокентий Анненский
Из стихов кошмарной совестиЕсли ночи тюремны и глухи, Если сны паутинны и тонки, Так и знай, что уж близко старухи, Из-под Ревеля близко эстонки. Вот вошли,- приседают так строго, Не уйти мне от долгого плена, Их одежда темна и убога, И в котомке у каждой полено. Знаю, завтра от тягостной жути Буду сам на себя непохожим… Сколько раз я просил их: «Забудьте…» И читал их немое: «Не можем». Как земля, эти лица не скажут, Что в сердцах похоронено веры… Не глядят на меня — только вяжут Свой чулок бесконечный и серый. Но учтивы — столпились в сторонке… Да не бойся: присядь на кровати… Только тут не ошибка ль, эстонки? Есть куда же меня виноватей. Но пришли, так давайте калякать, Не часы ж, не умеем мы тикать. Может быть, вы хотели б поплакать? Так тихонько, неслышно… похныкать? Иль от ветру глаза ваши пухлы, Точно почки берез на могилах… Вы молчите, печальные куклы, Сыновей ваших… я ж не казнил их… Я, напротив, я очень жалел их, Прочитав в сердобольных газетах, Про себя я молился за смелых, И священник был в ярких глазетах. Затрясли головами эстонки. «Ты жалел их… На что ж твоя жалость, Если пальцы руки твоей тонки, И ни разу она не сжималась? Спите крепко, палач с палачихой! Улыбайтесь друг другу любовней! Ты ж, о нежный, ты кроткий, ты тихий, В целом мире тебя нет виновней! Добродетель… Твою добродетель Мы ослепли вязавши, а вяжем… Погоди — вот накопится петель, Так словечко придумаем, скажем…» Сон всегда отпускался мне скупо, И мои паутины так тонки… Но как это печально… и глупо… Неотвязные эти чухонки…
Старая шарманка
Иннокентий Анненский
Небо нас совсем свело с ума: То огнём, то снегом нас слепило, И, ощерясь, зверем отступила За апрель упрямая зима. Чуть на миг сомлеет в забытьи — Уж опять на брови шлем надвинут, И под наст ушедшие ручьи, Не допев, умолкнут и застынут. Но забыто прошлое давно, Шумен сад, а камень бел и гулок, И глядит раскрытое окно, Как трава одела закоулок. Лишь шарманку старую знобит, И она в закатном мленьи мая Всё никак не смелет злых обид, Цепкий вал кружа и нажимая. И никак, цепляясь, не поймёт Этот вал, что ни к чему работа, Что обида старости растёт На шипах от муки поворота. Но когда б и понял старый вал, Что такая им с шарманкой участь, Разве б петь, кружась, он перестал Оттого, что петь нельзя, не мучась?..
Сиреневая мгла
Иннокентий Анненский
Наша улица снегами залегла, По снегам бежит сиреневая мгла.Мимоходом только глянула в окно, И я понял, что люблю её давно.Я молил её, сиреневую мглу: «Погости-побудь со мной в моём углу,Не мою тоску ты давнюю развей, Поделись со мной, желанная, своей!»Но лишь издали услышал я в ответ: «Если любишь, так и сам отыщешь след.Где над омутом синеет тонкий лёд, Там часочек погощу я, кончив лёт,А у печки-то никто нас не видал… Только те мои, кто волен да удал».
Среди миров
Иннокентий Анненский
Среди миров, в мерцании светил Одной Звезды я повторяю имя… Не потому, чтоб я Ее любил, А потому, что я томлюсь с другими. И если мне сомненье тяжело, Я у Нее одной ищу ответа, Не потому, что от Нее светло, А потому, что с Ней не надо света.
Стальная цикада
Иннокентий Анненский
Я знал, что она вернется И будет со мной — Тоска. Звякнет и запахнется С дверью часовщика… Сердца стального трепет Со стрекотаньем крыл Сцепит и вновь расцепит Тот, кто ей дверь открыл… Жадным крылом цикады Нетерпеливо бьют: Счастью ль, что близко, рады, Муки ль конец зовут?.. Столько сказать им надо, Так далеко уйти… Розно, увы! цикада, Наши лежат пути. Здесь мы с тобой лишь чудо, Жить нам с тобою теперь Только минуту — покуда Не распахнулась дверь… Звякнет и запахнется, И будешь ты так далека… Молча сейчас вернется И будет со мной — Тоска.
Старая усадьба
Иннокентий Анненский
Сердце дома. Сердце радо. А чему? Тени дома? Тени сада? Не пойму.Сад старинный, всё осины — тощи, страх! Дом — руины… Тины, тины что в прудах…Что утрат-то!… Брат на брата… Что обид!… Прах и гнилость… Накренилось… А стоит…Чье жилище? Пепелище?… Угол чей? Мертвой нищей логовище без печей…Ну как встанет, ну как глянет из окна: «Взять не можешь, а тревожишь, старина!Ишь затейник! Ишь забавник! Что за прыть! Любит древних, любит давних ворошить…Не сфальшивишь, так иди уж: у меня Не в окошке, так из кошки два огня.Дам и брашна — волчьих ягод, белены… Только страшно — месяц за год у луны…Столько вышек, столько лестниц — двери нет… Встанет месяц, глянет месяц — где твой след?..»Тсс… ни слова… даль былого — но сквозь дым Мутно зрима… Мимо… мимо… И к живым!Иль истомы сердцу надо моему? Тени дома? Шума сада?.. Не пойму…
Сонет
Иннокентий Анненский
Когда весь день свои костры Июль палит над рожью спелой, Не свежий лес с своей капеллой, Нас тешат: демонской игры За тучей разом потемнелой Раскатно-гулкие шары; И то оранжевый, то белый Лишь миг живущие миры; И цвета старого червонца Пары сгоняющее солнце С небес омыто-голубых. И для ожившего дыханья Возможность пить благоуханья Из чаши ливней золотых.
Солнечный сонет
Иннокентий Анненский
Под стоны тяжкие метели Я думал — ночи нет конца: Таких порывов не терпели Наш дуб и тополь месяца.Но солнце брызнуло с постели Снопом огня и багреца, И вмиг у моря просветлели Морщины древнего лица…И пусть, как ночью, ветер рыщет, И так же рвет, и так же свищет,— Уж он не в гневе божество.Кошмары ночи так далеки, Что пыльный хищник на припеке — Шалун и больше ничего.