В березовом коттэдже
На северной форелевой реке Живете вы в березовом коттэдже. Как Богомать великого Корреджи, Вы благостны. В сребристом парике Стряхает пыль с рельефов гобелена Дворецкий ваш. Вы грезите, Мадлена, Со страусовым веером в руке. Ваш хрупкий сын одиннадцати лет Пьет молоко на мраморной террасе; Он в землянике нос себе раскрасил; Как пошло вам! Вы кутаетесь в плэд И, с отвращеньем, хмуря чернобровье, Раздражена, теряя хладнокровье, Вдруг видите брильянтовый браслет, Как бракоцепь, повиснувший на кисти Своей руки: вам скоро… много лет, Вы замужем, вы мать… Вся радость — в прошлом, И будущее кажется вам пошлым… Чего же ждать? Но морфий — или выстрел?.. Спасение — в безумьи! Загорись, Люби меня, дающего былое, Жена и мать! Коли себя иглою, Проснись любить! Смелее в свой каприз! Безгрешен грех — пожатие руки Тому, кто даст и молодость, и негу… Мои следы к тебе одной по снегу На берега форелевой реки!
Похожие по настроению
Моя хижина
Антон Антонович Дельвиг
Когда я в хижине моей Согрет под стеганым халатом Не только графов и князей — Султана не признаю братом! Гляжу с улыбкою в окно: Вот мой ручей, мои посевы, Из гроздий брызжет тут вино, Там птиц домашних полны хлевы, В воде глядится тучный вол, Подруг протяжно призывая,- Все это в праздничный мой стол Жена украсит молодая. А вы, моих беспечных лет, Товарищи в весельи, в горе, Когда я просто был поэт И света не пускался в море — Хоть на груди теперь иной Считает ордена от скуки, Усядьтесь без чинов со мной, К бокалам протяните руки, Старинны песни запоем, Украдем крылья у веселья, Поговорим о том, о сем, Красноречивые с похмелья! Признайтесь, что блажен поэт В своем родительском владенье! Хоть на ландкарте не найдет Под градусами в протяженье Там свой овин, здесь огород, В ряду с Афинами иль Спартой, Зато никто их не возьмет Счастливо выдернутой картой.
Поэза детства моего и отрочества
Игорь Северянин
1 Когда еще мне было девять, Как Кантэнак — стакана, строф Искала крыльчатая лебедь, Душа, вдыхая Петергоф. У нас была большая дача, В саду игрушечный котэдж, Где я, всех взрослых озадача, От неги вешней мог истечь. Очарен Балтикою девной, Оласкан шелестами дюн, Уже я грезил королевной И звоном скандинавских струн. Я с первых весен был отрансен! Я с первых весен был грезэр! И золотом тисненный Гранстрэм — Мечты галантный кавалер. По волнам шли седые деды — Не паруса ли каравелл? — И отчего-то из «Рогнеды» Мне чей-то девий голос пел… И в шторм высокий тенор скальда Его глушил — возвестник слав… Шел на могильный холм Руальда Но брынским дебрям Изяслав. Мечты о детстве! вы счастливы! Вы хаотичны, как восторг! Вы упояете, как сливы, Лисицы, зайчики без норк!2 Но все-таки мне девять было, И был игрушечный котэдж, В котором — правда, это мило? — От грез ребенок мог истечь… В котэдже грезил я о Варе, О смуглой сверстнице, о том, Как раз у мамы в будуаре Я повенчался с ней тайком. Ну да, наш брак был озаконен, Иначе в девять лет нельзя: Коробкой тортной окоронен, Поцеловал невесту я.3 Прошло. Прошло с тех пор лет двадцать, И золотым осенним днем Случилось как-то мне скитаться По кладбищу. Цвело кругом. Пестрело. У Комиссаржевской Благоухала тишина. Вдруг крест с дощечкой, полной блеска И еле слышимого плеска: Варюша С. — Моя жена! Я улыбнулся. Что же боле Я сделать мог? Ушла — и пусть. Смешно бы говорить о боли, А грусть… всегда со мною грусть!4 И все еще мне девять. Дача — В столице дач. Сырой покров. Туман, конечно. Это значит — Опять все тот же Петергоф. Сижу в котэдже. Ряд плетеных Миньонных стульев. Я — в себе, А предо мною два влюбленных Наивных глаза. То — Бэбэ. Бэбэ! Но надо же представить: Моя соседка; молода, Как я, но чуточку лукавит. Однако, это не беда. Мы с ней вдвоем за файв-о-клоком. Она блондинка. Голос чист. И на лице лазурнооком — Улыбка, точно аметист. Бэбэ печальна, но улыбит Свое лицо, а глазы вниз. Она молчит, а чай наш выпит, И вскоре нас принудит мисс, Подъехав в английской коляске, С собою ехать в Монплезир, Где франтам будет делать глазки, А дети в неисходной ласке Шептать: «но это ж… votre plaisire?…»5 Череповец! пять лет я прожил В твоем огрязненном снегу, Где каждый реалист острожил, Где было пьянство и разгул. Что ни учитель — Передонов, Что ни судеец — Хлестаков. О, сколько муки, сколько стонов, Наивно-жалобных листков! Давно из памяти ты вытек, Ничтожный город на Шексне, И мой литературный выдвиг Замедлен по твоей вине… Тебя забвею. Вечно мокро В твоих обельменных глазах, Пускай грядущий мой биограф Тебя разносит в пух и прах!6 О, Суда! голубая Суда! Ты, внучка Волги! дочь Шексны! Как я хочу к тебе отсюда В твои одебренные сны! Осеверив свои стремленья, Тебя с собой перекрылив К тебе, река моя, — оленья За твой стремительный извив. Твой правый берег весь олесен, На берегу лиловый дом, Где возжигала столько песен Певунья в тускло-золотом. Я вновь желаю вас оперлить, Река и дева, две сестры. Ведь каждая из вас, как стерлядь: Прозрачно-струйны и остры. Теките в свет, душой поэта, Вы, русла моего пера, Сестра-мечта Елисавета И Суда, греза и сестра!
Невод грез
Игорь Северянин
У меня, как в хате рыболова, Сеть в избе, — попробуй, рыб поймай! В гамаке, растянутом в столовой, Я лежу, смотря в окно на май. На окошке солнится лиловый Creme des Violettes[1]. Я — мальчик-пай. И она, любимая, в два слова Напевает нежно: «баю-бай»… Зеленеет, золотеет зелень, И поет — чирикает листва… Чей капот так мягок, так фланелев? Кто глазами заменил слова? Для тебя все цели обесцелив, Я едва дышу, я жив едва. Телом, что в моем тонуло теле, Обескровить вены мне — права. А теперь, пока листвеют клены, Ласкова, улыбна и мягка, Посиди безмолвно и влюбленно Около меня, у гамака. Май шалит златисто и зелено, Дай ему ликеру два глотка, — И фиалковой волшбой спеленат, Падая, даст липе тумака!
Вы это знаете
Игорь Северянин
Так и жила бы ты в безвестности Для ласки жаждущей души, Когда б не встретил этой местности, Полузаброшенной в глуши. Так ты и свыклась бы с избушками И коротала бы свой век, Судьбой довольная, с подружками, Как деревенский человек. Так и не знала бы ты сладости, Но и туманности идей, Ценила б маленькие радости И прожила бы без затей. И жизнь растения убогая Тебе была бы по плечу. Прошла бы ты своей дорогою, А я своей, — да не хочу! Какой привлек тебя приманкою, Иль сблизил нас с тобою Бог — Я полюбил тебя крестьянкою, А сделать «барыней» не мог. А ты меня, моя желанная, Не стала делать «мужиком». Ты мне всегда казалась странною, И странен я тебе — умом. Ах, нет у нас единомыслия, Да и не будет никогда: Тебе я чужд пытливой мыслию, Ты равнодушием чужда. Всегда в когтях у цепкой бедности, Не наживали мы добра. Не хорошела ты — от бледности, Я — от невзгоды серебра. Так наши жизни мирно сгублены Любовью глупою одной, И силы силами притуплены: Мои — тобой, твои же — мной. Расстаться поздно, горемычная, — Друг другом жизнь озарена… Итак, история обычная Здесь в сотый раз повторена. О, люди, жалкие, бессильные, Интеллигенции отброс, Как ваши речи злы могильные, Как пуст ваш ноющий вопрос! Не виновата в том крестьянская, Многострадальная среда, Что в вас сочится кровь дворянская, Как перегнившая вода. Что вы, порывами томимые, Для жизни слепы и слабы, Что вы, собой боготворимые, Для всех пигмеи и рабы. Как вы смешны с тоской и мукою И как несносны иногда… Поменьше грез, рожденных скукою! Побольше дела и труда!
Другие стихи этого автора
Всего: 1460К воскресенью
Игорь Северянин
Идут в Эстляндии бои, — Грохочут бешено снаряды, Проходят дикие отряды, Вторгаясь в грустные мои Мечты, вершащие обряды. От нескончаемой вражды Политиканствующих партий Я изнемог; ищу на карте Спокойный угол: лик Нужды Еще уродливей в азарте. Спаси меня, Великий Бог, От этих страшных потрясений, Чтоб в благостной весенней сени Я отдохнуть немного мог, Поверив в чудо воскресений. Воскресни в мире, тихий мир! Любовь к нему, в сердцах воскресни! Искусство, расцвети чудесней, Чем в дни былые! Ты, строй лир, Бряцай нам радостные песни!
Кавказская рондель
Игорь Северянин
Январский воздух на Кавказе Повеял северным апрелем. Моя любимая, разделим Свою любовь, как розы — в вазе… Ты чувствуешь, как в этой фразе Насыщены все звуки хмелем? Январский воздух на Кавказе Повеял северным апрелем.
Она, никем не заменимая
Игорь Северянин
Посв. Ф.М.Л. Она, никем не заменимая, Она, никем не превзойденная, Так неразлюбчиво-любимая, Так неразборчиво влюбленная, Она вся свежесть призаливная, Она, моряна с далей севера, Как диво истинное, дивная, Меня избрав, в меня поверила. И обязала необязанно Своею верою восторженной, Чтоб все душой ей было сказано, Отторгнувшею и отторженной. И оттого лишь к ней коронная Во мне любовь неопалимая, К ней, кто никем не превзойденная, К ней, кто никем не заменимая!
Январь
Игорь Северянин
Январь, старик в державном сане, Садится в ветровые сани, — И устремляется олень, Воздушней вальсовых касаний И упоительней, чем лень. Его разбег направлен к дебрям, Где режет он дорогу вепрям, Где глухо бродит пегий лось, Где быть поэту довелось… Чем выше кнут, — тем бег проворней, Тем бег резвее; все узорней Пушистых кружев серебро. А сколько визга, сколько скрипа! То дуб повалится, то липа — Как обнаженное ребро. Он любит, этот царь-гуляка, С душой надменного поляка, Разгульно-дикую езду… Пусть душу грех влечет к продаже: Всех разжигает старец, — даже Небес полярную звезду!
Странно
Игорь Северянин
Мы живём, точно в сне неразгаданном, На одной из удобных планет… Много есть, чего вовсе не надо нам, А того, что нам хочется, нет...
Поэза о солнце, в душе восходящем
Игорь Северянин
В моей душе восходит солнце, Гоня невзгодную зиму. В экстазе идолопоклонца Молюсь таланту своему.В его лучах легко и просто Вступаю в жизнь, как в листный сад. Я улыбаюсь, как подросток, Приемлю все, всему я рад.Ах, для меня, для беззаконца, Один действителен закон — В моей душе восходит солнце, И я лучиться обречен!
Горький
Игорь Северянин
Талант смеялся… Бирюзовый штиль, Сияющий прозрачностью зеркальной, Сменялся в нём вспенённостью сверкальной, Морской травой и солью пахнул стиль.Сласть слёз солёных знала Изергиль, И сладость волн солёных впита Мальвой. Под каждой кофточкой, под каждой тальмой — Цветов сердец зиждительная пыль.Всю жизнь ничьих сокровищ не наследник, Живописал высокий исповедник Души, смотря на мир не свысока.Прислушайтесь: в Сорренто, как на Капри, Ещё хрустальные сочатся капли Ключистого таланта босяка.
Деревня спит. Оснеженные крыши
Игорь Северянин
Деревня спит. Оснеженные крыши — Развёрнутые флаги перемирья. Всё тихо так, что быть не может тише.В сухих кустах рисуется сатирья Угрозья головы. Блестят полозья Вверх перевёрнутых саней. В надмирьеЛетит душа. Исполнен ум безгрезья.
Не более, чем сон
Игорь Северянин
Мне удивительный вчера приснился сон: Я ехал с девушкой, стихи читавшей Блока. Лошадка тихо шла. Шуршало колесо. И слёзы капали. И вился русый локон. И больше ничего мой сон не содержал... Но, потрясённый им, взволнованный глубоко, Весь день я думаю, встревоженно дрожа, О странной девушке, не позабывшей Блока...
Поэза сострадания
Игорь Северянин
Жалейте каждого больного Всем сердцем, всей своей душой, И не считайте за чужого, Какой бы ни был он чужой. Пусть к вам потянется калека, Как к доброй матери — дитя; Пусть в человеке человека Увидит, сердцем к вам летя. И, обнадежив безнадежность, Все возлюбя и все простив, Такую проявите нежность, Чтоб умирающий стал жив! И будет радостна вам снова Вся эта грустная земля… Жалейте каждого больного, Ему сочувственно внемля.
Nocturne (Струи лунные)
Игорь Северянин
Струи лунные, Среброструнные, Поэтичные, Грустью нежные, — Словно сказка вы Льётесь, ласковы, Мелодичные Безмятежные.Бледно-палевы, Вдруг упали вы С неба синего; Льётесь струями Со святынь его Поцелуями. Скорбь сияния… Свет страдания…Лейтесь, вечные, Бесприютные — Как сердечные Слезы жаркие!.. Вы, бескровные, Лейтесь ровные, — Счастьем мутные, Горем яркие…
На смерть Блока
Игорь Северянин
Мгновенья высокой красы! — Совсем незнакомый, чужой, В одиннадцатом году, Прислал мне «Ночные часы». Я надпись его приведу: «Поэту с открытой душой». Десятый кончается год С тех пор. Мы не сблизились с ним. Встречаясь, друг к другу не шли: Не стужа ль безгранных высот Смущала поэта земли?.. Но дух его свято храним Раздвоенным духом моим. Теперь пережить мне дано Кончину еще одного Собрата-гиганта. О, Русь Согбенная! горбь, еще горбь Болящую спину. Кого Теряешь ты ныне? Боюсь, Не слишком ли многое? Но Удел твой — победная скорбь. Пусть варваром Запад зовет Ему непосильный Восток! Пусть смотрит с презреньем в лорнет На русскую душу: глубок Страданьем очищенный взлет, Какого у Запада нет. Вселенную, знайте, спасет Наш варварский русский Восток!