Эта странная труппа актеров и актрис
Ставит зачем-то пьесы одна другой хуже. Смотреть на них досадно, и жалко их вчуже. Взяли бы лучше в горничные этих актрис. Ведь из клюквы никто не сделает барбарис, И крокодилов никто не разведет в луже. В этом городе дела актеров и актрис, Хоть из кожи лез, пойдут все хуже и хуже.
Похожие по настроению
Маленькие актрисы
Александр Николаевич Вертинский
Я знаю этих маленьких актрис, Настойчивых, лукавых и упорных, Фальшивых в жизни, ласковых в уборных, Где каждый вечер чей-то бенефис. Они грустят, влюбленные напрасно В самих себя — Офелий и Джульетт. Они давно и глубоко несчастны, В такой взаимности, увы, успеха нет. А рядом жизнь. Они не замечают, Что где-то есть и солнце, и любовь, Они в чужом успехе умирают И, умирая, воскресают вновь. От ревности, от этой жгучей боли Они стареют раз и навсегда И по ночам оплакивают роли, Которых не играли никогда. Я узнаю их по заметной дрожи Горячих рук, по блеску жадных глаз, Их разговор напоминает тоже Каких-то пьес знакомый пересказ. Трагически бесплодны их усилия, Но, твердо веря, что дождутся дня, Как бабочки, они сжигают крылья На холоде бенгальского огня. И, вынося привычные подносы, Глубоко затаив тоску и гнев, Они уже не задают вопросов И только в горничных играют королев.
Актеры
Алексей Апухтин
Минувшей юности своей Забыв волненья и измены, Отцы уж с отроческих дней Подготовляют нас для сцены.- Нам говорят: «Ничтожен свет, В нем все злодеи или дети, В нем сердца нет, в нем правды нет, Но будь и ты как все на свете!» И вот, чтоб выйти напоказ, Мы наряжаемся в уборной; Пока никто не видит нас, Мы смотрим гордо и задорно. Вот вышли молча и дрожим, Но оправляемся мы скоро И с чувством роли говорим, Украдкой глядя на суфлера. И говорим мы о добре, О жизни честной и свободной, Что в первой юности поре Звучит тепло и благородно; О том, что жертва — наш девиз, О том, что все мы, люди, — братья, И публике из-за кулис Мы шлем горячие объятья. И говорим мы о любви, К неверной простирая руки, О том, какой огонь в крови, О том, какие в сердце муки; И сами видим без труда, Как Дездемона наша мило, Лицо закрывши от стыда, Чтоб побледнеть, кладет белила. Потом, не зная, хороши ль Иль дурны были монологи, За бестолковый водевиль Уж мы беремся без тревоги. И мы смеемся надо всем, Тряся горбом и головою, Не замечая между тем, Что мы смеялись над собою! Но холод в нашу грудь проник, Устали мы — пора с дороги: На лбу чуть держится парик, Слезает горб, слабеют ноги… Конец. — Теперь что ж делать нам? Большая зала опустела… Далеко автор где-то там… Ему до нас какое дело? И, сняв парик, умыв лицо, Одежды сбросив шутовские, Мы все, усталые, больные, Лениво сходим на крыльцо. Нам тяжело, нам больно, стыдно, Пустые улицы темны, На черном небе звезд не видно — Огни давно погашены… Мы зябнем, стынем, изнывая, А зимний воздух недвижим, И обнимает ночь глухая Нас мертвым холодом своим.
Театр
Эдуард Багрицкий
Театр. От детских впечатлений, От блеска ламп и голосов Китайские остались тени, Идущие во тьму без слов. Всё было радостно и ново: И нарисованный простор, Отелло черный, Лир суровый И нежной Дездемоны взор. Всё таяло и проходило, Как сквозь волшебное стекло. Исчезло то, что было мило, Как дым растаяло, прошло. Спустились тучи ниже, ниже, И мрак развеялся кругом, И стал иной театр нам ближе, Не жестяной ударил гром: И среди ночи злой и талой Над Русью нищей и больной Поднялся занавес иной — И вот театр небывалый Глазам открылся… Никогда В стране убогого труда Такого действа не видали. И старый, одряхлевший мир Кричал, как ослепленный Лир, Бредя в неведомые дали. Широкий лег в раздольях путь, Леса смолистые шумели, И крепкая вдыхала грудь Горючий дух травы и прели. И были войны. Плыл туман По шумным нивам и дубравам, И, крепкой волей обуяй, Промчался на коне кровавом Свободный всадник. И тогда Иною жизнью города Наполнились. Могучим током Ходил взволнованный народ, И солнце пламенем широким Прозрачный заливало свод. Октябрьский день, как день весенний, Нам волю ясную принес. И новый мир без сожалений Над старым тяжкий меч занес. Но что с театром! То же, то же, Всё тот же нищенский убор, И женщины из темной ложи Всё тот же устремляют взор. Оркестр бормочет оробелый, А там, на сцене, средь огней Всё тот же Лир, или Отелло, Иль из Венеции еврей. Или Кабаниха страдает, Или хлопочет Хлестаков, Иль три сестры, грустя, мечтают В прохладной тишине садов. Всё, как и прежде, лямку тянет. Когда ж падет с театра ржа, Актер освобожденный встанет, И грянет действо мятежа.
Здесь и там вскипают речи
Федор Сологуб
Здесь и там вскипают речи, Смех вскипает здесь и там. Матовы нагие плечи Упоенных жизнью дам. Сколько света, блеска, аромата! Но кому же этот фимиам? Это — храм похмелья и разврата, Храм бесстыдных и продажных дам. Вот летит за парой пара, В жестах отметая стыд, И румынская гитара Утомительно бренчит. Скалят зубы пакостные франты, Тешит их поганая мечта,— Но придут иные музыканты, И пойдет уж музыка не та, И возникнет в дни отмщенья, В окровавленные дни, Злая радость разрушенья, Облеченная в огни. Все свои тогда свершит угрозы Тот, который ныне мал и слаб, И кровавые рассыплет розы Здесь, на эти камни, буйный раб.
Стреноженные плясуны
Игорь Северянин
Это кажется или это так и в самом деле, В пору столь деловитых и вполне бездельных дел, Что крылатых раздели, что ползучих всех одели И ползучие надели, что им было не в удел? И надев одеянье, изготовленное Славой Для прославленных исто, то есть вовсе не для них, Животами пустились в пляс животною оравой, Как на этих сумасшедших благосклонно ни взгляни… И танцуют, и пляшут, да не час-другой, а — годы, Позабыв о святынях, об искусстве и любви; Позабыв о красотах презираемой природы, Где скрываются поэты — человечьи соловьи… И скрываясь от гнуси со стреноженною пляской, От запросов желудка, от запросов живота, Смотрят с болью, презреньем и невольною опаской На былого человека, превращенного в скота…
В театре
Иннокентий Анненский
Часто, наскучив игрой бесталанною, Я забываюсь в толпе, Разные мысли, несвязные, странные, Бродят тогда в голове. Тихо мне шепчет мечта неотлучная: Вот наша жизнь пред тобой, Та же комедия, длинная, скучная, Разве что автор другой. А ведь сначала, полны ожидания, Входим мы… Пламень в груди… Много порывов, и слез, и желания, Много надежд впереди. Но чуть ступили на сцену мы новую — Пламень мгновенно погас: Глупо лепечем мы роль бестолковую, Холодно слушают нас. Если ж среди болтовни утомительной В ком-нибудь вырвется стон И зазвучит обо всем, что мучительно В сердце подслушает он,— Тут-то захлопают!.. Рукоплескания, Крики… Минута пройдет… Мощное слово любви и страдания Так же бесплодно замрет. Тянутся, тянутся сцены тяжелые, Стынут, черствея, сердца, Мы пропускаем уж сцены веселые, Ждем терпеливо конца. Занавесь спущена… Лавры завидные, Может гордиться артист; Слышно порой сожаленье обидное, Чаще зевота и свист. Вот и разъехались… Толки безвредные Кончены… Говор затих, Мы-то куда ж теперь денемся, бедные, Гаеры жалкие их! В длинном гробу, как на дроги наемные, Ляжем, — и в путь без сумы Прямо домой через улицы темные Тихо потащимся мы. Выедем за город… Поле широкое… Камни, деревья, кресты… Снизу чернеет нам яма глубокая, Звезды глядят с высоты… Тут мы и станем… И связанных странников Только бы сдать поскорей — В грязный чулан нас запрут, как изгнанников С родины милой своей. Долго ли нас там продержат — не сказано, Что там — не знает никто, Да и нам знать-то того не приказано, Знает хозяин про то.28 декабря 1857
Наш свет — театр
Петр Вяземский
Наш свет — театр; жизнь — драма; содержатель — Наш свет — театр; жизнь — драма; содержатель — Судьба; у ней в руке всех лиц запас: Министр, богач, монах, завоеватель В условный срок выходит напоказ. Простая чернь, отброшенная знатью, В последний ряд отталкивают нас. Но платим мы издержки их проказ, И уж зато подчас, без дальних справок, Когда у них в игре оплошность есть, Даем себе потеху с задних лавок За свой алтын освистывать их честь.
Когда трагический актер
Сергей Дуров
Когда трагический актер. Увлекшись гением поэта, Выходит дерзко на позор В мишурной мантии Гамлета, —Толпа, любя обман пустой, Гордяся мнимым состраданьем. Готова ложь почтить слезой И даровым рукоплесканьем. Но если, выйдя за порог, Нас со слезами встретит нищий И, прах целуя наших ног, Попросит крова или пищи, —Глухие к бедствиям чужим, Чужой нужды не понимая, Мы на несчастного глядим, Как на лжеца иль негодяя! И речь правдивая его, Неподслащенная искусством, Не вырвет слёз ни у кого И не взволнует сердца чувством… О род людский, как жалок ты! Кичась своим поддельным жаром, Ты глух на голос нищеты, И слезы льёшь — перед фигляром!
Театры
Владимир Владимирович Маяковский
Рассказ о взлезших на подмосток Аршинной буквою графишь, И зазывают в вечер с досок Зрачки малеванных афиш. Автомобиль подкрасил губы У блеклой женщины Карьера, А с прилетавших рвали шубы Два огневые фокстерьера. И лишь светящаяся груша О тень сломала копья драки, На ветке лож с цветами плюша Повисли тягостные фраки.
Бродячий актер Мануэл Агурто
Владимир Солоухин
В театре этом зрители уснули, А роли все известны наизусть. Здесь столько лиц и масок промелькнули, Что своего найти я не берусь. Меняются костюмы, букли, моды, На чувствах грим меняется опять. Мой выход в роли, вызубренной твердо, А мне другую хочется играть! Спектакль идет со странным перекосом, Хотя суфлеры в ярости рычат. Одни — все время задают вопросы, Другие на вопросы те — молчат. Ни торжества, ни страсти и ни ссоры, Тошна игры заигранная суть. Лишь иногда, тайком от режиссера, Своей удастся репликой блеснуть. Иди на сцену в утренней долине, Где журавли проносятся трубя, Где режиссера нету и в помине И только небо смотрит на тебя!
Другие стихи этого автора
Всего: 1147Воцарился злой и маленький
Федор Сологуб
Воцарился злой и маленький, Он душил, губил и жег, Но раскрылся цветик аленький, Тихий, зыбкий огонек. Никнул часто он, растоптанный, Но окрепли огоньки, Затаился в них нашептанный Яд печали и тоски. Вырос, вырос бурнопламенный, Красным стягом веет он, И чертог качнулся каменный, Задрожал кровавый трон. Как ни прячься, злой и маленький, Для тебя спасенья нет, Пред тобой не цветик аленький, Пред тобою красный цвет.
О, жизнь моя без хлеба
Федор Сологуб
О, жизнь моя без хлеба, Зато и без тревог! Иду. Смеётся небо, Ликует в небе бог. Иду в широком поле, В унынье тёмных рощ, На всей на вольной воле, Хоть бледен я и тощ. Цветут, благоухают Кругом цветы в полях, И тучки тихо тают На ясных небесах. Хоть мне ничто не мило, Всё душу веселит. Близка моя могила, Но это не страшит. Иду. Смеётся небо, Ликует в небе бог. О, жизнь моя без хлеба, Зато и без тревог!
О, если б сил бездушных злоба
Федор Сологуб
О, если б сил бездушных злоба Смягчиться хоть на миг могла, И ты, о мать, ко мне из гроба Хотя б на миг один пришла! Чтоб мог сказать тебе я слово, Одно лишь слово,— в нем бы слил Я всё, что сердце жжет сурово, Всё, что таить нет больше сил, Всё, чем я пред тобой виновен, Чем я б тебя утешить мог,— Нетороплив, немногословен, Я б у твоих склонился ног. Приди,— я в слово то волью Мою тоску, мои страданья, И стон горячий раскаянья, И грусть всегдашнюю мою.
О сердце, сердце
Федор Сологуб
О сердце, сердце! позабыть Пора надменные мечты И в безнадежной доле жить Без торжества, без красоты, Молчаньем верным отвечать На каждый звук, на каждый зов, И ничего не ожидать Ни от друзей, ни от врагов. Суров завет, но хочет бог, Чтобы такою жизнь была Среди медлительных тревог, Среди томительного зла.
Ночь настанет, и опять
Федор Сологуб
Ночь настанет, и опять Ты придешь ко мне тайком, Чтоб со мною помечтать О нездешнем, о святом.И опять я буду знать, Что со мной ты, потому, Что ты станешь колыхать Предо мною свет и тьму.Буду спать или не спать, Буду помнить или нет,— Станет радостно сиять Для меня нездешний свет.
Нет словам переговора
Федор Сологуб
Нет словам переговора, Нет словам недоговора. Крепки, лепки навсегда, Приговоры-заклинанья Крепче крепкого страданья, Лепче страха и стыда. Ты измерь, и будет мерно, Ты поверь, и будет верно, И окрепнешь, и пойдешь В путь истомный, в путь бесследный, В путь от века заповедный. Всё, что ищешь, там найдешь. Слово крепко, слово свято, Только знай, что нет возврата С заповедного пути. Коль пошел, не возвращайся, С тем, что любо, распрощайся, — До конца тебе идти..
Никого и ни в чем не стыжусь
Федор Сологуб
Никого и ни в чем не стыжусь, Я один, безнадежно один, Для чего ж я стыдливо замкнусь В тишину полуночных долин? Небеса и земля — это я, Непонятен и чужд я себе, Но великой красой бытия В роковой побеждаю борьбе.
Не трогай в темноте
Федор Сологуб
Не трогай в темноте Того, что незнакомо, Быть может, это — те, Кому привольно дома. Кто с ними был хоть раз, Тот их не станет трогать. Сверкнет зеленый глаз, Царапнет быстрый ноготь, -Прикинется котом Испуганная нежить. А что она потом Затеет? мучить? нежить? Куда ты ни пойдешь, Возникнут пусторосли. Измаешься, заснешь. Но что же будет после? Прозрачною щекой Прильнет к тебе сожитель. Он серою тоской Твою затмит обитель. И будет жуткий страх — Так близко, так знакомо — Стоять во всех углах Тоскующего дома.
Не стоит ли кто за углом
Федор Сологуб
Не стоит ли кто за углом? Не глядит ли кто на меня? Посмотреть не смею кругом, И зажечь не смею огня. Вот подходит кто-то впотьмах, Но не слышны злые шаги. О, зачем томительный страх? И к кому воззвать: помоги? Не поможет, знаю, никто, Да и чем и как же помочь? Предо мной темнеет ничто, Ужасает мрачная ночь.
Не свергнуть нам земного бремени
Федор Сологуб
Не свергнуть нам земного бремени. Изнемогаем на земле, Томясь в сетях пространств и времени, Во лжи, уродстве и во зле. Весь мир для нас — тюрьма железная, Мы — пленники, но выход есть. О родине мечта мятежная Отрадную приносит весть. Поднимешь ли глаза усталые От подневольного труда — Вдруг покачнутся зори алые Прольется время, как вода. Качается, легко свивается Пространств тяжелых пелена, И, ласковая, улыбается Душе безгрешная весна.
Не понять мне, откуда, зачем
Федор Сологуб
Не понять мне, откуда, зачем И чего он томительно ждет. Предо мною он грустен и нем, И всю ночь напролет Он вокруг меня чем-то чертит На полу чародейный узор, И куреньем каким-то дымит, И туманит мой взор. Опускаю глаза перед ним, Отдаюсь чародейству и сну, И тогда различаю сквозь дым Голубую страну. Он приникнет ко мне и ведет, И улыбка на мертвых губах,- И блуждаю всю ночь напролет На пустынных путях. Рассказать не могу никому, Что увижу, услышу я там,- Может быть, я и сам не пойму, Не припомню и сам. Оттого так мучительны мне Разговоры, и люди, и труд, Что меня в голубой тишине Волхвования ждут.
Блажен, кто пьет напиток трезвый
Федор Сологуб
Блажен, кто пьет напиток трезвый, Холодный дар спокойных рек, Кто виноградной влагой резвой Не веселил себя вовек. Но кто узнал живую радость Шипучих и колючих струй, Того влечет к себе их сладость, Их нежной пены поцелуй. Блаженно всё, что в тьме природы, Не зная жизни, мирно спит, — Блаженны воздух, тучи, воды, Блаженны мрамор и гранит. Но где горят огни сознанья, Там злая жажда разлита, Томят бескрылые желанья И невозможная мечта.